Молитвы Ему

День тянулся, бесконечный и выматывающий. Они занимались делом — распределяли запасы, осматривали укрепления, хоронили мёртвых. Каждое действие было чётким, выверенным, лишённым смысла. Они двигались как две шестерни в одном механизме, сцепленные, но не соприкасающиеся. Взгляды их скользили мимо, голоса звучали ровно и безлико. Неловкость не ушла; она затвердела, стала невидимым панцирем, который каждый носил на себе. Когда солнце наконец скатилось за зубцы стен и в коридорах зажгли первые факелы, Бертиса, закончив проверять последний склад, с грохотом отбросила связку ключей на стол. — Всё. Я валюсь. К чёрту всё, я спать. Её слова прозвучали как разрешение, как приказ, которого все ждали. Походкой, выдававшей предельную усталость, все потянулись к жилым крыльям. Жельф, зевнув на всю трапезную, побрёл за Рунборой и Энноном. Брани, собрав свои последние склянки, поклонился всем одинаково невыразительным кивком и исчез в темноте коридора. Оннун, как всегда растворился в тени. Айвен и Лоргон остались последними. Они встали одновременно, словно по сигналу. Не глядя друг на друга, направились к дверям. Их шаги отдавались в пустом зале тяжёлым, несинхронным эхом. Путь до спален в верхних ярусах Собора был долгим. Они шли по бесконечным лестницам, мимо запертых дверей капитулов и келий, мимо пустых ниш, где когда-то стояли статуи. Факелы в железных держателях бросали на стены пляшущие тени, и эти тени казались живее их. Наконец они вышли на узкую галерею, от которой отходили двери в личные покои высших клириков — теперь их временные спальни. Айвен остановился у первой двери. Лоргон, не останавливаясь, прошёл ещё несколько шагов до следующей. Они стояли спиной друг к другу, каждый перед своей дверью. Пространство между ними в несколько ярдов было заполнено тишиной — густой, натянутой до предела, звенящей памятью о ночи и неловкостью дня. Айвен положил руку на холодную железную скобу своей двери. Не оборачиваясь, тихо сказал: — Завтра рано. Нужно решать с продовольствием для эльхов. Голос его прозвучал глухо, будто из соседней комнаты. Лоргон, тоже не оборачиваясь, хрипло ответил: — Знаю. Больше нечего было сказать. Все распоряжения отданы, все отчёты выслушаны. Осталось только переступить порог и остаться наедине с собой и с этим новым, неудобным знанием, которое теперь будет спать в соседней комнате, отделённое лишь тонкой стеной из старого камня. Айвен толкнул дверь. Она со скрипом отворилась, впуская полосу тёмного, неподвижного воздуха. Он шагнул внутрь, не оглядываясь, и дверь захлопнулась за ним с тихим, но окончательным щелчком. Лоргон ещё несколько секунд стоял, глядя на грубые дубовые доски своей двери. Потом резко, почти яростно, толкнул её и исчез в темноте.

***

Айвен стоял посередине комнаты, не двигаясь, прислушиваясь. Не к звукам Собора — тот был мертв и безмолвен. Он прислушивался к тишине за стеной. Там где был Лоргон. Он представлял его там: стоящим так же посреди чужой кельи, сжав кулаки, задыхаясь от того же самого удушья, что сжимало и его собственное горло. Он сбросил плащ, позволив ему упасть на пол. Развязал и отбросил в сторону портупею с мечом. Но это не принесло облегчения. Физическая тяжесть ушла, зато душевная стала ощущаться ещё острее. Он подошёл к узкому окну, упёрся ладонями в холодный каменный подоконник и закрыл глаза. За веками вспыхивали образы: Лоргон, прижатый к этой же стене, его глаза, полные ярости и мольбы. Собственное бессилие отступить. Желание не отступить. За стеной послышался приглушённый звук — глухой удар, будто что-то тяжёлое и мягкое упало на пол. Айвен замер, дыхание застряло в груди. Инстинкт кричал — проверить, убедиться, что с ним всё в порядке. Он не выдержал. Дверь его кельи открылась беззвучно — петли он смазал ещё днём по привычке. Он сделал два шага по коридору и остановился перед дверью Лоргона. Рука сама потянулась к скобе, но не коснулась её. Он просто стоял, не в силах постучать, не в силах уйти. Из-за двери не доносилось больше ни звука. — Лоргон. — Его собственный голос прозвучал хрипло, негромко, но в каменном мешке коридора это было громче крика. Молчание в ответ длилось вечность. Потом он услышал тяжёлые, чёткие шаги. Засов с внутренней стороны скрипнул, и дверь отворилась ровно настолько, чтобы в щели показалось бледное, искажённое лицо Лоргона. Глаза его горели в полумраке, как у загнанного волка. — Что. Это не был вопрос. Айвен не знал, что ответить. Все подготовленные слова — о деле, о долге, о завтрашнем дне — рассыпались в прах. Он посмотрел на него, на эту щель в двери, за которой бушевала целая буря, и понял, что никаких слов не нужно. Нужно было просто не уходить. Он шагнул вперёд. Просто сокращая дистанцию, которую сам же и создал годами молчания. Лоргон не отступил. Его пальцы вцепились в край двери так, что дерево затрещало. Расстояние между ними сократилось до сантиметров. Они дышали одним дыханием, видя в глазах друг друга отражение собственного смятения. — Я не могу… — начал Айвен и замолчал, потому что продолжений не было. Не мог что? Быть таким? Чувствовать это? Оставаться в стороне? Лоргон прочитал это в его глазах. Всё его напряжение, раздражение, казалось, на миг вытекли из него, оставив лишь пустоту и усталость, ещё более страшные. Его рука дрогнула, и дверь приоткрылась чуть шире. — Тогда не уходи, — прошептал Лоргон. Айвен переступил порог. Дверь захлопнулась за его спиной, окончательно отрезав их от внешнего мира, от Собора, от братьев, от всего. Они остались в тесной комнате, освещённой лишь тусклым светом одинокой свечи, колеблющемся от их тяжёлого дыхания. Они стояли друг перед другом, и всё, что было между ними — годы, войны, обеты, боль, эта новая, удушающая близость — висело в воздухе, ожидая своего часа.