СЛУЖБА ВЫЗОВА ШИЗОФРЕНИИ

      …Но находит себя как-то внезапно, как-то вдруг, как-то из одного огромного бесконечного серого ничто нигде вываливается в реальность – такую же серо-серую, подслеповатую, замкнутую…       Знакомую смутно.       Ну еще бы незнакомую – находит себя как-то вдруг за рулем; и не понимает Дима еще примерно целую вечность, откуда, куда и что – надвое голова раскалывается, в голове шорохи одни, тени неясные, листва палая, мглы обрывки, – и за шорохами этими, за тенями – мыслей собственных не слышит и не видит ничего. Двоится перед глазами: все далекое какое-то, ненастоящее – как в разбитую зеркала гладь смотреть в себя в упор.       Странное что-то.       Страшное.              Трудно дышать; стучит в уши мутная вода, муть перед глазами – и Дима в болоте этом разглядеть хоть что-то пытается…       Много видно? Хоть что-то светится?       И не бухал же вроде, вообще же не пьет, вроде и ничего такого… В машине вроде в своей, руки с руля соскальзывают на автомате ощупью на одной мышечной памяти – ручник, свет проверить, ремня замок, документы, по зеркалам – все на месте?..       На месте; вспомнить бы только – в каком: как и откуда и куда?       – В дурку, похоже…       Даже голос не свой какой-то.       По зеркалу вида заднего еще раз – и на себя дольше обычного, в зрачки, в лицо в свое всматриваясь; дольше обычного: не сильно нравится…       А сейчас так вообще пиздец какой-то: в гроб краше кладут.       В глаза отражению своему смотрит до рези, не моргая, через полутень-полусвет подземельный.       – Вспоминай… Вспоминай, еб твою мать…       Вспоминает заторможено про лампочку надзеркальную, полунаощупь переключателем клацает, глаз от своих в отражении не отводя: что не так?..       И поверить в первую секунду не может – не понимает, как сразу вот так прямо с разбега заметил только.       Заметил, что зрачки на свет не реагируют.       Или кажется – кажется только, что он просто однажды очень сильно устал и теперь такой будет всегда, и все это вокруг – просто галлюцинация, просто последние электрические импульсы медленно гаснущего сознания – без дурацкой мистики и магического мышления?       Устал настолько, что сам об этом забыл – совсем недавно, вот-вот, смертельно, но по случайности, по рассеянности, от распыленности, по усталости послесъемочной не смог упасть как труп и вот так – по инерции барахтается…       Не труп же? Трупы же не думают, не двигаются, не дышат, не хотят…       Пальцы как не свои еще раз на кнопку давят.       Свет гаснет.       Все? Пиздец? Заработался? Заработал состояние, но с нюансом?.. Состояние, на которое купить можно новую жизнь – не ту, конечно, что хотелось, но все же…       И еще раз на кнопку – в другую сторону, полярность меняя, по проводам энергия от аккумулятора течет: Дима поклясться готов, что чувствует это все с отчетливостью невозможной.       Как у нормального человека – хоть на такой тусклый, такой задушенный, загробный, но все же –свет, – теперь зрачки у него сужаются: как у любого другого.       – Ну допустим…       Показалось просто? Скорее всего.       Как кукла сломанная совсем опадает, спина в мягком топнет, на пояснице мозоли несуществующие ноют; глаза закрывает – а перед глазами закрытыми совсем ничего и в голове саднящей тоже – ничего: ветер темный даже не воет; волнами ломота во всем теле – комком бы сжаться, но и этого нельзя…       Ладно – откуда: это все уже пройдено. Хотя бы куда?       – Думай, думай…       Как молнии разряд: вариантов ведь не так много.       Только один вариант – вот уже сколько лет.       Сразу в тумане из обрывков понемногу по местам все встает – вспоминание по осколкам знакомым перед глазами – где он.       В конечностях негнущихся путаясь, как-то чудом выползает-выпадает, на парковке подземной свет – бескрайний кажется, в миллион грозовых молний, обжигающе слепит в первую секунду – пронзительную, как на морозе полярном первый вдох.       Пусто вокруг – ни одного человека: Дима знает это чутьем нечеловеческим. Невероятным кажется – но он физически это чувствует, как раньше солнца тепло на коже.       Совсем никого вокруг: полуденный ужас, в темноте прячущийся.       А вот дальше чуть, за стенами, за проемами, сквозь которые ветер несет сразу много всего…       Много всего кадрами смазанными – запахи, шума обрывки, очень далеко кем-то кому-то брошенные слова, еще черт знает, что еще…       И главное, конечно же. Не запах даже, не ощущение, не привкус – сам не знает, как назвать это, просто чувствует, что на это – как по коже морозом, как с проводом оголенным в миллион киловатт рядом стоять.       Его самого этим ветром подхватывает и несет – куда-то туда, дальше, наверх, к людям, на поверхность, на запах, на это…       На запах, на привкус, на ощущение невесомое: внутри сразу что-то темное из глубины поднимается, что-то древнее и такое огромное, что вот-вот сил не останется удержать это внутри…       Да?       Или есть что-то важнее?       Кто-то?       Кто-то, ради кого надо держаться – как бы не было тяжело: вот так вот романтично и тупо.       Идти-то недалеко, недолго – но на таких ногах негнущихся уйдешь разве?       Солнце, как-то вдруг из-за туч сковородой раскаленной выпавшее, по голове звенящей огрело больно, по глазам резануло – до слепоты, – а Дима и вслепую, по запаху, на слух дорогу помнит: сколько шагов, сколько поворотов, сколько раз оглянуться, сколько раз остановиться, когда лучше не дышать, а когда смотреть даже затылком.       Помнит? Возможно ли такое запомнить в постоянно движущемся хаосе? Может просто видит-чувствует-осязает, как и то, что других людей – далеко до них слишком, по запаху, по нотам голосов мимо ритма, – по дороге не встретит?       Сто шагов, еще сто, еще несколько метров, еще шагов сколько-то волчьей рысью, поворот, подъезд знакомый, в двери прорубь серую нырнуть, лифтом лучше не надо, сколько-то пролетов вверх до другой такой же знакомой двери…       По карманам, руки дрожат, проскальзывают, ключи в пальцах звенят, падают… Как специально, как сами не хотят…       Дверь тоже сама собой отворяется.       Из проема темнотой, прохладой, запахом родным тянет; на пороге Сережа замерший…       Родной – по родному растрепанный, но спокойный такой, даже как будто чуть-чуть не удивленный; спокойный радостью сдерживаемой: как будто вот прямо на этом месте ждал – и секунда еще – и терпения не хватит, с разбегу прыгнет и...       Лицо у него в улыбке медленно трескается.       Ну конечно ждал его.       Дима забывает вдох сделать.       И навстречу бы шагнул, обнял бы, в себя что есть силы дурной вжал, сам в него вжался, руками по волосам, по плечам, по спине…       Шагнул бы навстречу через порог, но внутри узлом холодным кишки скручиваются – что-то не дает шаг сделать.       – Привет?.. Ты чего?       Сережа на Диму смотрит – насмотреться не может; и не может понять, что не так с ним; в глазах больных за пеленой целлофановой не видит, что...       Что?       – Да ну… Как тебе сказать… Привет… Ключи… Ключи вот из рук валятся, никак к тебе попасть не... Сереж, можно я войду?       И – глазами в глаза – насквозь; как будто даже муть больная со всего с него стекает сразу. Сережа чувствует, как на куски разрывает, всю черноту саднящую, сколько ее ни есть во всем в нем, в комок теплый дрожащий сжимает, когда Дима так смотрит – по-собачьи преданно, пронзительно, – когда так смотрит, он, кажется, готов на все.       На все готов; но царапает на секунду… Все это: все слова его от первого до последнего – как из глубины какой-то забытой давно прочитанного-сыгранного-прожитого что-то такое ощущением смутным… Но как ни насилует себя – не может вспомнить: разве увидишь такое прозрачное за секунду? Разве рассмотришь то, что на поверхности прямо под носом?       И бледность эта его припадочная… По коже мороз: как глаза у него светятся потусторонним чем-то диким, как лицо мелко подрагивает, как губы от недосказанного едва заметно дрожат, даже, г-споди, как лежат на нем тени коридорные густо, как будто весь он выточен из одной глыбы смерзшейся этих теней…       – Ну ты такое спрашиваешь… «Можно»… Нужно, Дим.       И от первого до последнего все пугает – как слова ответные услышав, переступает он, двигается смазанными рывками – как на скорости неуправляемой заносит, – рывками смазанными падающими, смотрит как странно: не в глаза, не в лицо, а как будто…       И что страннее, что больше пугает – как в объятии близко-близко жмет, по плечам, по спине руками тянет до поясницы, в себя вдавливает – а холодом могильным от Димы прет так, что Сереже дыхание перехватывает на секунду…       А потом…       Потом опять внутри все в клубок теплый дрожащий сворачивается и тепло по всему телу растекается медленно, антифриз в венах снова становится кровью.       Что не так-то, г-споди? Это же Дима.       Самый лучший.       Единственный.       Родной.       Любимый.       И в ответ так же крепко не стиснуть не может – совсем не может во всем теле дрожь сдержать, когда на шее под челюстью, под ухом дыхания вибрацию срывающегося чувствует.       – Ну что ты у меня? Кто тебя?.. – По спине широко, по плечам напряженным. – Совсем, козлы, заебали?       На его ответное нераздельное согласное что-то, от рук его на себе подрагивающих чувствует: внутри потеплело, осела мгла ледяная первого – да с чего же, еб твою мать, сам ведь этой секунды так ждал, – испуга, из рук немота больная ушла – к Диме совсем близко-близко льнет, склеивается в одно, ладонями закоченевшими ему под рубашку чуть-чуть совсем – ближе к коже голой, по спине выше, ниже, по боку, по ребрам…       Мгла осевшая в ледышку смерзается где-то в животе глубоко: Сережа понимает, что под ладонью пульса не чувствует.       Себе не верит, по спине, по плечу, по шее ладонью тянет, лицом, глазами закрытыми в плеча изгиб ему жмется, носом тянет глубоко, прислушивается к Диме, к себе, к ним обоим вместе…       Разве может чувствовать больше, чем на самом деле способен?       Разума сон психоделический кислотный: чувства в тысячу раз обостряются, все настолько яркое, объемное, живое, что Диме кажется – так не бывает.       Это все не по-настоящему.       И еще: внутри глубоко, прямо в центре груди, чуть глубже, под ребрами, чуть правее сердца ворочается что-то, тянет, вращается, как будто чуть-чуть еще – и наружу вырвется, проломит жалкую человеческую оболочку, в клочья раздерет, размотает…       И чем дольше Сереже лицом в плечо, между плечом и шеей жмется, снова запахом родным пропитывается, чем дольше всем телом своим его тело чувствует, тем сильнее… Оно… Вот-вот…       Тем сильнее: аж зубы саднить начинает.       И чуть-чуть совсем на выдохе губами и языком кожи голой в вороте рубашечном открытой касается, не может остановить себя…       Пиздец: как в трансе.       Дереализация: не понимает, что происходит с ним, но чувствует, что происходит странное что-то, что-то страшное – как будто замерев в бесконечном далеком неподвижном ничто, продолжает наблюдать все со стороны и чуть сверху, чувствовать все в тысячу раз острее, все в миллион раз пронзительнее.       Что-то странное – зубами, языком и губами Сережи касается и внутри черепа ядерный взрыв, букет ощущений дикий, невыносимый – тела его особенный запах, уникальный кожи привкус, едва различимое подрагивание от сердца бьющегося, от дыхания замирающего; весь он…       Время застывает, растягивается в невыносимую вечность.       Что-то странное, что-то совершенно новое: раньше такого никогда не чувствовал.       Раньше, когда Сережи касался, – было не так: не было так.       Не было так: зубы так не саднило – с такой силой, что в череп звоном набатным, и чтоб звон этот хоть чуть-чуть унять – Дима его за шею зубами хватает.       А он только стонет-сипит – горлом одним, хрипло, полузадушено, просто на выдохе слишком шумном – как боится, что услышит кто-то ненужный, как будто они опять у камеры в слепом пятне на съемках в самом темном углу гримерном все это творят.       Стонет-сипит, в сторону дернуться не может, – не хочет? – чувствует зубы на горле нечеловечески острые, кожу вот-вот прорвут пустят ржавчину крови ручьем и тогда…       – Дим… Что с тобой происходит, можешь нормально сказать?       За волосы короткие на затылке, за плечи мягко от себя отрывает: Диме страшно на шею его, на всего него посмотреть.       Голос у Сережи совсем хриплый, низкий – Диму колючим и теплым до костей пробирает, по коже мороз проволокой шипастой против шерсти гладит: заземляет, отрезвляя – в голове проясняется на секунду.       Вот уже сколько в голове перекручивает, вываривает, найти пытается как сказать это, где слова взять – но такое никакими словами не скажешь.       Долго, слишком долго; в висках кровь черная стучит. Отклоняется от Сережи, рукам его поддаваясь, не знает куда глазами ткнуться, время тянется и тянется, – и просто окончательно уже загнавшись, ему в глаза его абсолютно спокойные смотрит: от рук его ледяных по шее, по вискам тепло ползет.       Отрезвляет.       – Такое чувство, что ты сам что-то уже понял.       Рукам его тянущим в своей руке поддается, в спальню позволяет себя увести, совсем как безвольный; полуобессилено позволяет себя на кровать усадить, Сережу ближе за собой следом бы утянул, но он таким взглядом чиркает прямо по душе голой, что…       – Может, и понял… – Зрачками прямо в зрачки, не моргая, а на дне глазном у него чернота космическая бескрайняя: как будто это не он совсем, а кто-то другой, вообще незнакомый, древний. – Ща, подожди.       И в губы касанием сухим дразнящим – так стремительно, что Дима и понять не успевает, как тот, потусторонний, холодный, темный какой-то, чужой – исчезает, а вместо него – снова Сережа: родной, любимый.       Всегда Диму поражала, восхищала и завораживала эта его переменчивость: тянула, как море предштормовое, как безумие на грани гениальности, как все прекрасное.       Поначалу страшно даже было, что хаос видимый, чертополох бесконечный и его затянет, переломает и уничтожит…       И правда ведь – затянул; оказалось – хаос упорядочен: в буре покой рождается. Диме все еще кажется иногда, что большей определенности в одном единственном его жизни уже не будет.       Уносится так же быстро: гремит чем-то в кухонной глубине, вода шумит, звон стекольный, мат тихий под нос едва слышно, но Дима слышит – отчетливо, каждое слово, кажется даже – физически чувствует, как воздух вибрирует…       И еще ярче слышит запах; в мельчайших деталях видит, как будто вот прямо сейчас с Сережей рядом стоит: видит, как переливаясь медленно, потоком, струйкой тонкой, льется красное, вязкое, от холода загустевшее; как на стекле бокальном конденсат выступает, как…       – Может, и понял, Дим… – Кажется секунда всего прошла, а он уже снова рядом, рядом близко-близко садится, – понял, но не до конца. Пей.       И стакан, до половины красным чем-то налитый, тянет, а глаза у него совсем черные от зрачков расплывшихся, совсем стеклянные.       Вдохнуть боясь, стакан у него забирает, пальцами касается пальцев, стекло ледяное тяжелое, руки у Сережи горячие, красное в стакане к стенкам липнет, – и Дима наперед уже знает, что это.       – Пей, не бойся, – голос у Сережи опять хриплый, низкий такой невозможно, Диме становится больно вдохнуть. – Если что – выживешь.       – Разве только из ума…       И он, дыхание задерживая, в глотку себе опрокидывает медленно: медленно течет красное, густое, по горлу медленно… Красное такое, что аж черное: не видит – чувствует.       Чувствует: поменяло – перещелкнуло светофильтр, навело на резкость, склеило линзы треснувшие – мир ярче стал, четче, пыль осела, швы разошедшиеся срослись, пустота звенеть перестала, обрела форму, смысл и содержание.       Привычной стала: такой уютной, по родному так знакомо тяжелой – Сережа сверху усаживается на бедра, за лицо прихватывает, одной рукой стакан пустой забирает; по лицу гладит, по контуру, губы так по-блядски прекрасно у него в багровом…       – Вернулся?       Дима смотрит на него – уже по-иному совсем.       По-иному совсем касается: за талию, за бедра прихватывает, ровнее полуложась, и его на себе сверху ровнее – чтобы совсем по-настоящему успокоиться.       – Похоже… Это что… Было? Это была…       Крутился на языке привкус стальной со словами так и не сказанными; все повериться никак не моглось и не получалось, что это все происходит реально, на самом деле, что все не сон дурной, не бесконечная сцена неснятого фильма.       Не верилось, что Сережа искренне не самом деле такой спокойный – и на все это так спокойно; хоть и вот он – рядом: собой прижал, в глаза смотрит, щурясь плутовато, а в глазах у него такое, что Дима чувствует – снова тонет в нем, хоть и кажется иногда, куда уж глубже.       – А сам как думаешь?       А у Димы в голове только пустота благостная и мыслей совсем никаких – как после сна горячечного исцеленным очнуться.       – Даже боюсь представить.       – Ты мне лучше скажи, кто это с тобой сделал?       – Сделал что?       – Обратил…       – Обратил? В смысле? В кого?       – Ты вот серьезно сейчас или прикалываешься?       – Сереж…       А он только смотрит странно – маска трагикомедии, – полуулыбаясь-полукривясь, без издевки, с непониманием смешливым.       – Ты правда не понимаешь, кто ты теперь? Что ты?..       Лицом к лицу ближе, в губы губами – миллиметра не хватает соприкоснуться; Дима чувствует, как у Сережи губы дрожат едва ощутимо.       – Вот сейчас будет как в дурацком меме с волком – «кто, нахуй», да?       Дима наперед уже знает, что его бешеный выкинуть может, выучил его как себя самого; Сережа залипает в первую секунду бесконечно тянущуюся, выдыхает длинно, с усмешкой… В улыбке рассыпается – Дима понимает, что правильно все угадал.       – Умеешь ты, конечно, момент исправить…       – У тебя учусь, Сереж, ты знаешь же.       – Ладно, допустим… Серьезно не понял еще? Я знаю, что спрашивал уже, но лучше спрошу еще… Правда не понимаешь?       – Ну… Нет?       – Дим, – лицо у него за секунду меняется, – ты, похоже, теперь вампир.       Дима к себе прислушивается: открикивает внутри хоть что-то?       Странно это все, вот что. Как-то по-дурацки – как в чтиве бульварном криво написанное.       Не бывает так. Да?..       Один огромный затянувшийся чертополох, дебри непроходимые, венком колючим голову заплетающие.       Пиздец как странно: тишина эта, внутри повисшая, в голове пустота легкая, на ниточку подвешенный мир, по местам расфасовавшийся как положено, как раньше всегда было – и все это после стакана выпитого…       – Почему?       – Что почему?       – С чего ты решил, что я…       Дурость, бред – язык не гнется серьезно такое сказать.       – Потому что ты только что всосал триста миллилитров крови и тебе, судя по всему, нормально… Нормально же? Потому что у тебя как минимум пульс был как у трупа… Да ты, блин, пришел ко мне как труп… Вспомни, почему ты спросил, типа, можно ли войти… Чувствовал же что-то такое… Странное? А домой ты как возвращался? Как все вокруг видел? Мир немножко непривычный был, да?.. Достаточно?       Но по взгляду понимает, что недостаточно.       – Г-споди, Дима… – Голову вперед клонит, пряди отросшие, волнами заворачиваясь, виснут, лицо закрывают…       А потом глаза вверх задирает резко, на Диму смотрит, ближе к нему клонится, губами об губы мажет.       – Хорошо… Попробуем по-другому…       И шею медленно выгибает, приподнимаясь, подставляясь, горло добровольное под губы, под зубы, дыхание его прерывистое кожей чувствует…       Дима чувствует: внутри все смерчем багровым закручивается.       Глубоко внутри знает: тело ведь не обманешь.       Снова в груди под ребрами и правее с силой тянущей томительно ворочается что-то опять.       Понимать-понимает уже, но не верит, не верит, что действительно чувствует, как клыки – ебаный того рот, настоящие блять клыки, – над клыками его родными человеческими из челюсти выходят.       В горле сохнет: прямо перед лицом шея долгая белая, промеж родинок жила натянутая под кожей едва ощутимо бьется, едва видными полупрозрачными пятна светлые разводами…       В горле сохнет: Дима с отчетливостью понимает, чем единственным пустыню эту можно залить.       В голове тумана красного напустило, смазывается все, и он через туман этот ничего не видит, просто губами на выдохе к шее Сереже прикладывается, целует, языком касаясь, там, где кожа тоньше всего, где вена во впадинке выступает…       Просто целует, просто языком гладит, не позволяет себе укусить, вцепиться, кожу проткнуть, а челюсти судорогой сводит: единственное, что в голове сквозь туман багровый светит – любовь к этому… Человеку?.. Не-человеку?..       Дима не знает.       Многого, оказывается, о Сереже не знал.       Но чувствует: не способен боль ему причинить – вот так вот романтично по-дурацки и глупо.       Просто на себя ближе Сережу тянет, в себя вплавляя, по шее, под челюстью, до губ, по губам…       – Чувствуешь? Понял теперь?       – Понял. Осталось поверить…       – Да… Блять. Это, конечно, страшно.       – Сереж, это не просто страшно. Это дурка и не просто уже дурка, а служба вызова шизофрении... И ты столько обо всем этом знаешь… Откуда?       – Что?       Прикидывается – все он понял; Сережа не знает, насколько это заметно, но очень хочет верить, что он и правда хороший актер.       Что не видно на самом деле, какое страшное у него внутри полыхает: это подумать только – кто-то его человека посмел… И вообще…       – Знаешь… Все это. Столько всего. И… Кровь? Откуда?       Сережа назад отклоняется, за плечи двумя руками хватает, приподнимаясь, ерзает, губу закусывает, лишнее почему-то вот прямо сейчас сказать боится; ногтем Диме по плечу вдоль кости ключичной ведет и глазами следом, по шее вдоль и вверх, за подбородок прихватывает неуверенно…       – А сам как думаешь?       И недосказанное все губами в губы медленно, слишком медленно, языком по языку, на коленях медленно ниже оседает, притирается, руки на бедрах, на пояснице, по коже голой чувствует, ближе к Диме грудью жмется, целует глубже, настойчивей, языком по языку остро, языком по кромке зубов резко с нажимом – так, что чуть-чуть царапает, меньше, чем на пол капли крови…       Специально? Конечно специально.       Пиздец: от привкуса крови едва различимого чувствует, как обоих их насквозь прошибает, сердца в унисон на первой космической, – один от другого отклоняются, Дима Сережу за бедра, за талию, комкая, держит, голова плывет, в голове крутится все – а он руки сильнее распускает, к себе близко-близко жмет, в постель спиной полупадает, его следом тянет, глаза закрывает – а под глазами закрытыми космос черный вращается.       Сереже по пояснице, по спине, по плечам и обратно, лицом в шею, в ключицу открытую, на языке все еще крутится крови привкус ржавый…       Не такой какой-то; то, что было в стакане и то, что было сейчас…       – …Сереж? Ты правда… Вампир? Это все не… Блять, не знаю даже, как назвать… Не галлюцинации, не болезнь какая-то, не…       – Ты же сам чувствуешь, – Сережа по волосам, по шее ласково, в висок, в скулу губами жмется, – сам чувствуешь, сам знаешь где-то глубоко внутри, что таких болезней не бывает.       – А как… Откуда оно? У меня.       – Ну… Это ты мне скажи. Что последнее помнишь?       Помнит что?       Муть осела, прояснилось понемногу, стало видно хоть куда-то дальше туда, назад, в прошлое; понимает, вспоминает по обрывку, по осколку, по кусочку на дне – съемок последнюю неделю в Смоленске, ежевечерние – их обязательный ритуал, – созвоны с Сережей, с семьей; помнит смены в красивой усадьбе, – думал еще, как круто было бы жить им там вдвоем вместе вдали от всего привычного, жить совсем другую неприметную тихую жизнь…       Помнит съемки в Москве, уже другие, недавние совсем, когда после Смоленска – с корабля на бля, – в себя еще не успел прийти, а уже опять на площадку; вторые съемки, третьи, пятые, сотые, двухсотые дубли – и вообще черт знает, что еще помнит – но не то, что надо; как газет рваных клочья читать – кусками видно, а целого нет ничего.       Как в другой жизни все это было, как будто уже не с ним.       Но случилось же что-то – что-то, что в памяти окислилось, осадком выпало и рассеялось без тени, без намека, без хоть какого-то следа углеродного.       – Не то, что надо?       – Последнее, Дим. Откуда ты ко мне сейчас? – Пальцами нагревшимися по виску Диме, по скуле, по щеке. – Кого последнего помнишь?       – С парковки… Недалеко тут. В машине… В машине очнулся, за рулем. Как ехал, откуда – хуй его знает, честно.       – В своей, надеюсь? Не угнанной?       – Вроде в своей. Вроде как не настолько ебнулся, чтобы угонять.       – О, ты недооцениваешь… Все это. Не представляешь даже, на что новообращенные могут быть способны… Багажник проверял? Хотя, что я спрашиваю… В таком состоянии уже счастье, что вообще дошел ко мне… Как ты дошел вообще?       – Не знаю даже… В голове пиздец кромешный был, типа, слишком много всего – запахи, цвета, звуки… Казалось, даже мысли чужие слышу… Это так странно, знаешь… Типа, людей не видеть, но понимать почти полностью, что у кого в голове – и при этом не разобрать, что творится в собственной. Не понимаю я, как дошел, Сереж. Просто чувствовал, что мне именно сюда надо. К тебе. На инстинктах каких-то ебанутых шел, будто тянуло что-то…       – Знаю.       – А ты… Тебя давно… Как это называется? Обратили.       – Да уже прилично… По человеческим меркам, конечно. Лет десять… Наверное.       – И ты так спокойно обо всем этом говоришь.       – А что делать? Мне тоже иногда все еще кажется, что я сошел с ума… Что, типа, я бессмертное существо с невероятной физической силой и способностями… Ну камон, это же пиздец… Диагноз. А потом… Крови проглотить только – и эти мысли уходят. Привык уже, наверное… И ты привыкнешь. Или уже?       – Ну… И все-таки… Десять лет?       – Примерно.       – Ну это все равно много. Но… Ты же меняешься? Почему? Вампиры же не стареют.       – Ага. А еще боятся чеснока, сгорают на солнце в пепел, не могут войти в церковь… Я ничего не забыл? Дим, в этом твоем сериале же был пунктик…       – Ты смотрел?       Сережа усмехается неслышно, жмурится счастливо, виском к виску Диме жмется…       Смотрел ли он?       Лучше спросить, сколько раз.       – Спрашиваешь… Я тебе больше скажу, я там должен был играть.       – Какой ты у меня скрытный.       – Ты не знал разве?       – Я о тебе, похоже, многого не знал.       – Поверь, это еще мелочи… А это самое многое – это вопрос выживания… Мы должны скрывать от людей сам факт своего существования в реальности. От всех людей. – В висок, в скулу, в щеку целует, в губы губами жмется, шепчет хрипло, – даже от самых близких.       – Я понимаю, Сереж… Значит, будем скрывать вместе.       – Вместе…       – Кому, правда, надо было меня… Какой смысл… Чтобы что?       – И что важнее: кто это мог сделать? Может, все-таки помнишь что-то? Откуда ехал хотя бы?       Откуда? Серое серым затянуто; в память заглянешь – как в болото, тиной заплывшее: ни на миг дна живого не видно.       А так ведь подумать: что-то было; кто-то.       Помнит? Помнит же на самом деле – помнит же, что вроде останавливался среди дороги, помнит, что был какой-то… Какая-то? Рыжая с белой до синевы кожей и такая прозрачная – как из гроба встала. Подумал же тогда еще: как на ногах только держится?       Или не было ничего – и на самом деле останавливался, чтобы просто в точку одну посмотреть, подышать – просто потупить хоть секунду после… После?       Как во сне все, как в сцене несыгранной неснятого фильма – с каким-то другим ним.       – Сереж, почему у меня такое чувство, что ты что-то знаешь?       – Думаешь, я крутой бессмертный вампир и вообще дохуя во всем этом понимаю? Дим, – обеими ладонями за лицо прихватывает, чтоб глазами в глаза, по лицу гладит, на коленях приподнимается, чтоб ровнее смотреть, – я иногда понимаю даже меньше, чем ты сейчас…       – Ну а меня ты часто кусаешь? Кусал, в смысле… Или постоянно?       – Дим, клянусь, это было единственный раз, – Сережа глазами в глаза: насквозь прознает. Дима чувствует, как у него воздух в легких воспламеняется, а по хребту холод ползет – и верит от первого до последнего.       Когда он так смотрит – Дима каждому слову верить готов.       – А если ты меня сейчас… Или я тебя?       – Обмен телесными жидкостями выходит на новый уровень? – Ближе клонясь, полушепотом хриплым, по губам губами на выдохе.       На коленях Диме ровнее, ерзая, умащивается, в руках обнимающих гнется, притираясь, чувствует – кровь нагревается.       – Сереж, я серьезно.       Чувствует: у обоих у них кровь нагревается и за бедра Сережу обеими ладонями тискает; из каких сил дурных сдерживается – сам не знает: его уже закусать хочется – аж зубы саднит – но так, чтобы не до смерти, не до дна, не до последней капли, а так, чтобы стонал, скулил, кричал под ним, чтобы слез дорожки от сладкого невыносимого, чтобы по рукам сжатым у него дрожь и по всему телу от удовольствия дрожь, чтобы...             – И я серьезно. – Сережа будто мысли его чувствует: колени шире разводит, садится совсем близко, поясницу волной выгибает, руки Диме за шею, запястья скрещивая.       – Я вижу.       Видит: теперь все совсем по-другому – не так, как раньше, – в тысячу раз острее. В тысячу раз пронзительнее – возбуждение волнами по всему телу снизу-вверх – от члена до мозга, – Сережа опять выгибается умышленно так по-блядски прекрасно, Дима взглядом ему по губам закусанным, по шее открытой, ниже, по груди в вырезе рубашечном, ниже…       – Если мы друг друга… – Сережа рукой одной по шее, по плечу, ниже, – вот прямо сейчас укусим… – Ниже, рубашку на нем расстегивая, едва-едва на одну, пальцем цепляясь и повисая, – обменяемся кровью… – Диме сердце греет от ладони его жар: сильнее хочется телом руку его почувствовать, чтобы схватил, сжал, пальцами погладил, чтобы совсем размазало, расплавило. – То как минимум людьми обратно мы не станем.       Сережа ладони с силой сжимающиеся на заднице чувствует, и от этого одного почти скулить готов – так невыносимо скучал по этому ощущению.       И вообще – по Диме пиздец скучал: только сейчас понимание приходит, почему на самом деле настолько плохо было.       Скучал по всему нему – по ощущению тепла его ядерного рядом, по голосу, по рукам, по взгляду ласковому…       По ощущению, что любит.       По ощущению, что хочет.       Что нужен.       Что важен.       И если бы еще хоть день вот так – порознь, – из себя к нему всю эту ебанутую гремучую смесь из любви, обожания и желания на него не выплеснул – совсем бы на стену полез.       На Диму – живого, настоящего, – смотрит и физически все это чувствует.       – Ну допустим, Сереж, – взгляд оторвать, завороженный, от него не может; руками, сам не замечая, перебирает по телу – по заднице, по бедрам, выше, под рубашку, задирая, по спине голой, ниже, по пояснице, ниже, резинку спортивок домашних, оттягивая. – Людьми не станем, не сильно-то пока и хочется… А минусы будут? Или еще что?..       – Еще что? Ну, и сильно приятно тоже не будет. У нас кровь на вкус совершенно другая.       – Проверял?       – Это в теории.       – Отравимся?       – На смерть вряд ли, но и прикола не будет.       – Людьми не станем, говоришь… А что, и такое может быть, чтобы вампир в человека обратно превратился?       – Никогда не слышал… Конечно, есть вариант забеременеть и тогда может быть… Так в сериале было?       Руки у Сережи дрожат совсем чуть-чуть – и не потому, что Дима пальцами ему своими невыносимо горячими сильными задницу мнет, в стороны оттягивая легко – как хочется: как обоим им хочется.       – Ты мне зубы-то не заговаривай, родной, – дергает на себя резко, пальцами крепче жмет плоть упругую: зубами, языком, губами прикоснуться хочется, между ног ему ткнуться, чтоб вдохнуть глубоко невозможно было, чтоб до ожогов горячо, чтобы сладко до крика: как обоим им хочется. – Я ведь и укусить могу.       Слово каждое – шепотом хрипящим: в горле сухо так, невыносимо, г-споди, – голод, но другой какой-то, новое что-то, всего и сразу хочется; такой раньше не чувствовал – раньше чувствовал не такой.       Теперь это букет совсем дикий: слов таких еще не придумали, в слова чтобы все это засунуть.       – Правда укусишь? Такой крутой вампир?       Тоже – в губы губами: с огнем играет, умышленно провоцирует, – доверяет, заранее наперед зная, что Дима никогда зла ему не причинит…       Да?       Да ведь?..       Это ведь тогда было – когда он человеком был.       А сейчас, когда силы своей до конца еще не знает – сможет ли удержаться и обоих их не…       А он все чувствует будто – по выдохам половинчатым, по сердца ритму заклинивающему, – за подбородок кончиками пальцев прихватывает, в глаза смотрит долго, томительно, рукой другой по щеке, по шее, по плечу – аккуратно, бережно, нежно…       Изнутри разрывает, кричать хочется от тепла этого – и к Диме сам уже тянется, целует, сверху плотнее наваливаясь, рукой руку находит.       Кричать хочется от нежности затопившей – Дима пальцы рук их крепче переплетает, большим по костяшкам гладит, рука в руке – тоже, – подрагивает едва-едва, и у Сережи горло дрожать начинает от стона задушенного. Рукой другой по боку, по бедру перебирает, по пояснице, ладонью, предплечьем широко обнимает…       И – как-то в движение одно стремительное переворачивает их, местами меняя, сверху в постель собой вжимает, Сереже между ног раздвинутых бедрами, притирается к члену членом, сверху ложится, собой накрывает…       На секунду, меньше секунды замирают оба, а потом Дима его целует, целует, нацеловаться не может, губы печет, жжет под ребрами и чуть левее – а Сережа, руки выпутывая, за шею прихватывает, выгибается, ногами медленно обнимает…       Отрывается на секунду всего, зубами за губу прихватывая – у Димы сердце колотящееся удар пропускает.       А потом греметь начинает так, что вдохнуть больно, можно только скулить-сипеть – когда Сережа медленно от шеи ему по плечам, по груди, по животу, под рубашку, по голой коже, по низу живота, царапаясь, ласкаясь, ниже, через тряпки за член хватает – правильно сразу, – сразу как нужно на головку давит, кончиками пальцев трет.       По губам языком ведет – не целует, не лижется, – Дима глаза открыть боится: настолько ярко даже от таких касаний, что…       – Ты вроде кусать грозился?       – А не боишься, что и правда цапнуть могу? – В губы шепчет, на ощупь рукой одной по груди ему, оглаживая, вниз ведет, по животу ввалившемуся, ниже, через ткань тонкую между ног его трогает…       Как по-настоящему будто в первый раз.       Как будто в первый раз – по члену по всей длине вдоль ему, вниз-вверх-вниз, между двух пальцев ствол зажимая, стон его тихий с губ подхватывая с выдохом протяжным.       – Вот прямо укусишь? – Сережа бедрами под руку вскидывается, чтобы сильнее, чтобы острее, в пальцах косящих путаясь, рубашку медленно с Димы снять пытается…       Он, кажется, на секунду всего отрывается, черное перед глазами мелькает, секунда незаметно проходит; Дима Сереже руки с руками путает, вверх и вдоль по постели смятой спаянными протягивает, низко-низко клонится, носом по щеке коротко мажет, по губам губами, в уголок губ, в пятно белое, в одно, в другое целует, снова в губы, поцелуй через слово:       – Вот… Прямо… Возьму… И укушу… – По шее, по ключицам вверх и обратно, под челюстью, до уха, под ухом, за мочку зубами прихватывает, на ощупь по груди Сереже ладонями раскрытыми, на ощупь рубашку расстегивая. – Боишься?       Сережа только выдыхает – рвано, хрипло, со скулежом.       Дима сам себе удивляется – как с первого раза у него выходит все: к силе своей новой привыкает только – не глядя в стороны полы рубашечные разводит, в шею целует, губами, языком ведет вдоль, вена натянутая под губами бьется; Дима чувствует: у них с Сережей пульс в унисон.       Языком, губами по шее и ниже, по ключицам, ниже, зубами царапая, ниже, по груди от дыхания вздрагивающей, сосок зубами прихватывает, языком перекатывая – чувствует, как Сережа дергается, выдыхает шумно, пальцами в волосы на затылке путается, – не давит, не тянет, позволяет все, что хочется творить.       Дима рукой ему по нижних ребер арке, по прессу, ниже, по животу гладкому, родинки плоские пальцы на ощупь помнят, помнят на ощупь контуры татуировок; ниже, под резинку спортивок, кончикам пальцев касаясь члена.       Сережа всем телом вздрагивает, выгибается, навстречу вскидываясь, руке подставляясь, ноги шире разводит – Дима под тряпками мешающими рукой ему по члену ниже…       Мало.       За резинку поясную двумя руками – а он сам приподнимается понятливо, позволяет с себя рывком одним плавным сразу все с бельем вместе…       Дима на Сережу смотрит – насмотреться не может: как обратно в постель он опускается, колени в стороны разные, согнув, медленно раздвигает, по ногам дрожь волнами мелкими.       Рукой тянется – Дима навстречу его руке; снова сверху ложится медленно, медленно губами к губам прикладывается, целует аккуратно, нежно – так, что дышать больно становится от этой нежности.       По плечам, по телу Сереже ведет, по бедрам сколько дотягивается, а он его коленями за талию обнимает, выгибается, трется так, что искры из глаз…       Искры из глаз: глубже целует, языком по языку, по небу, по зубам, в поцелуй скулит, бедрами вздергиваясь, так, что чуть-чуть больно, больше сладко, чем больно – так, что дышать трудно становится.       Дышать трудно – Сережа за губу прикусывает, за плечо хватает, от себя отрывая, другой рукой пальцами согнутыми от ключицы по груди, по животу тянет – ощутимо, остро, так, что полосы красные остаются, – ниже, пелена перед глазами красная, он на Диме на ощупь расстегивает, рвано, быстро, быстро вниз стягивая, за член горячий всей ладонью берется, чувствует, как собственный дергается.       Кажется: на ладони ожог останется – ладонью от головки по стволу вниз-вверх-вниз, медленно, слишком медленно, обоих их изводя.       Ожог останется – на сетчатке: на Диму смотрит, как беззвучно он стонет на выдохе, губу закусывает, жмурится, как руки у него напрягаются, вены под кожей проступают, мышцы по рукам, по плечам как жгуты, как бедрами он руке навстречу вскидывается – а Сережа руку только крепче сжимает, ниже ладонью сжатой тянет, за яйца с нажимом, с оттяжкой, под яйцами, кончиками пальцев надавливая аккуратно…       Сам вскрикивает почти, когда Димину руку на себе чувствует; чувствует: стоит у него почти до боли.       Дима ближе тянется, наклоняясь, по волосам, по лицу гладит одной рукой, по шее, по груди, по животу, ниже, под коленом хватает, ноги Сереже шире раздвигая, к себе близко невыносимо притягивает – так, чтобы членами соприкоснуться, притереться: так невыносимо нужно.       Так, чтобы искры из глаз – оба члена рукой обхватывает, сжимает плотно, бедрами навстречу вскидываясь, чтобы один по одному в руке с оттяжкой, чтобы еще раз Сережа так же застонал сквозь зубы сжатые…       Еще раз – так же: руку Диме своей сверху накрывает, крепче сжимая, в пояснице гнется, широко совсем до щелчка в суставах ноги разводит, другой рукой Диме по животу, по груди, по плечу, к себе тянет, сам навстречу приподнимается, не целует – кусает, в поцелуй стонет, между ног так горячо, что терпеть невозможно.       Терпеть невозможно: Дима рукой быстрее, по стволу по всей длине вверх-вниз-вверх, быстро, резко, по головкам двумя пальцами с одной на другую, на пальцах мокро, липко, так невыносимо хорошо; не понимает даже, кто из них течет больше.       У Сережи по всему телу дрожь мелкая россыпью – всем телом ее Дима чувствует, когда ближе к нему склоняется, за талию, за бедро хватает, сжимая крепко, с нажимом гладит, смотрит не отрываясь, как волнами судороги мелкие у Сережи по животу, как пресс у него напрягается, как головки одна к одной прижатые краснеют, склеиваясь, как от трения оба они только больше текут, как…       Рукой медленно по стволам вдоль, от головки до основания и обратно, рука совсем мокра, вверх-вниз-вверх-вниз, сжимая…       Над Сережей пополам складывается, в центр груди выгнувшейся губами жмется, губами по груди до шеи, выше, губами и языком по ключицам, выше, вдоль вены бьющейся.       Дима чувствует – совсем кроет, опять десна сводит, а Сережа под ним не стонет – воет почти, руками судорожными за шею, за плечи цепляется, запоздало губы закусывает, чтобы тише…       И сильнее шею гнет, горло подставляет – под губы, под зубы. Голова кружится, крутится, вращается – или это весь ебаный мир взорвавшийся с рельс сходит, Сережа не понимает; совсем уже ничего не понимает: перед глазами пелена стеной.       Зубы на горле крепче смыкаются, нечеловечески острые, кожу пронзают; Сережа поклясться готов, что кончил только от одного этого ощущения.       Дима, оглушенный, лежит на нем, кажется, вечность; сердце медленно успокаивающееся слушает – его сердце как свое слышит.       Живой все-таки. Оба они живые – какой-то необъяснимой жизнью.       Красное прокатилось комком жара по глотке, по пищеводу, обожгло горло – и в желудке улеглось теплым клубком. В шею Сережу целует, в ранки две мелкие, в следы от своих зубов – и не верит тому, что видит: невероятным кажется, что кожа у него действительно за секунды затягивается, на языке все еще горечь стальная перекатывается.       А Сереже кажется – так хорошо не бывает: совсем размазало, размотало, в мелкую пыль растерло. Перетекает лениво, ерзает, отползая – но все равно с Димой рядом остается, бедро голое через его оба перекидывает, всем собой оплетает; замирает, в шею носом ткнувшись – а он в ответ его собой так же крепко – сколько рук длинны хватает.       – Дим… Вот знаешь… Есть МММ нашего времени.       – Ты о чем? Я из-за съемок опять что-то пропустил?       – Нет… Молитва, медитация и мастурбация… Успокоился?       Заземлило; встали на место перекошенные шестеренки, окончательно вынуло из висков электроды раскаленные – окончательно ушло чувство ирреальности происходящего.       – Успокоился… А ты? Все нормально? – В шею, по шее, под челюстью губами жмется невесомо совсем.       – Что мне будет…       – Я знаешь, что думаю… Что если бы вампиры сосали сперму вместо крови, пользы от них было бы больше.       – Я уже где-то это слышал… Ты никому только не скажи так, ладно?       – Почему?       – Ну… Дим, просто не стоит. Вампиры, блять… И… Как оно? Все это?       – Не понял еще… Может, никакие мы не вампиры, а просто шизофреники поехавшие?       – Может, и да… Никакие не вампиры, а так – мелкая хтонь. – На ухо, под ухо шепчет, обнимает крепко; на шею Диме не смотреть старается, вообще до темени полночной безлунной жмурится, челюсти сжимает, чувствуя, что клыки все равно непроизвольно вперед выдаются; заставляет себя перестать слышать сердца стук, перестать чувствовать, как кровь на вены изнутри давит, как…       Так ярко чувствовать, как человек обычный чувствовать не способен.       И просто своими человеческими зубами прикусывает легко, целует совсем невесомо.       – Сереж… А как дальше будем жить… Со всем этим?       – Ну… У меня знаешь какие проблемы бывают?       – М-м-м?       – Я иногда глаза закрываю и…       – И?       – И ничего не вижу.       – Что ты этим сказать хочешь?       – Что справимся… Со всей этой хуйней. Вместе.