toad's light diary 2025

Осень была странная. Казуха не любил её, но и не то что бы ненавидел - ту смесь чувств, которую вызывало лишь её упоминание, сложно было вместить в слова. У Казухи начинало болеть что-то в груди каждый раз, как шёл дождь. Или когда ветер срывал с тонких, тёмных веток разноцветные листья - жёлтые, красные, оранжевые, иногда даже зелёные. Для Казухи-поэта это казалось вдохновляющим, для Казухи-человека - неожиданно болезненным. Тяжелее всего давался конец октября. Тогда постоянно проходили ливни, сменяющиеся мелким дождём или, наоборот, ярким, отчаянным солнцем. Сама природа готовилась ко сну - пусть нерешительно и несмело, но Казуха обычно чувствовал холодные ветру ноября. Они превращались из ласковых в кусающе-жгучие, какие бывают только зимой; от моря тянуло не только солью и водорослями, но и морозной чистотой, которая расцарапывала крылья носа и немного - горло. Приходилось кутаться в шарф, чтобы не раздражать чувствительную кожу лица, и прятать руки в широких хакама. Пальцы сгибались неохотно, когда он брался за меч, не забывая о тренировках, или за перо, чувствуя пронизывающее все существо вдохновение. Тама тоже от него шугалась - Казуха думал, что ладони, наверное, холодны даже для кошки. Он ухаживал за её шерстью, тщательно следил, чтобы шубка оставалась плотной и вычесанной, способной вынести любую погоду. Тама была ласкова с ним всегда, кроме конца октября - ещё одна причина не любить осень, как однажды полушутя Казуха сказал Горо, увидившего кошачий побег из человеческих объятий. Горо, пригнув уши, словно провинившийся щенок, ответил, что от него пахнет тоской - чем-то горьким, от чего хочется убежать. - Тама, наверное, тоже чувствует, - закончил он неловко, прижав вечно приподнятый хвост к ногам. Казуха пожал плечами: - Да, наверное, так и есть, - хотя, по правде, ему казалось, что запах не менялся уже долгие годы. Осень была серой несмотря на всю ту пестроту и буйство красок, которая давала умирающая природа. Казухе не нравилось то, что он видел - оценивать и ценить красоту он умел, как никто другой не смог бы, но эта красота претила, вызывала глухую тоску. Оставалось терпеть, ожидая зимы - обычно Казуха старался отплывать с Бэй Доу и переживать сезон там, где осень задерживалась, уступая лету. Просто был день - один день в октябре, - в который он всегда оказывался дома, как бы далеко не закидывала его судьба. Казуха брал самое необходимое: тряпку, небольшое ведёрко, что-то сладкое - самое сладкое, что находил в столице, - находил Таму, если знал, что она бродит где-то по близости, и шёл по берегу, утопая подошвами в вязком, мокром песке. Путь занимал довольно много времени, но Казуха никогда не стремился пройти его быстрее нужного. В этом заключалось какое-то особенное чувство - оттягивание момента, тягучая рефлексия, время, которое он уделял только себе и спутанным, беспокойным мыслям. Когда все же добирался до нужного поворота, обязательно смотрел вверх: пасмурное, напоминающее сталь клинка, небо, величественный, массивный силуэт храма Наруками, тень вечно цветущей сакуры, озаряющей небо нежно-розовыми, трогательными лепестками. Казуха стоял некоторое время, наслаждаясь моментом - в нем всегда чувствовалось что-то успокаивающен, примиряющее. Мысли становились яснее и чище - как зимний морской бриз, царапающий горло, движения вечно мерзнущего тела - раскованнее, свободнее. Казуха вдыхал полной грудью - и так же медленно выдыхал, прежде чем ступал на узкую тропу. Дорогу дальше устилали редкие светящиеся холодным синим и голубым цветы. Казуха ежился, зябко обнимая себя за плечи: было красиво, чарующе, но как-то чуждо и мрачно. Одному в таких местах всегда становилось жутко, немного не по себе. Казуха, впрочем, никогда не пытался звать с собой кого-то несмотря на то, что и ему иногда чудилось и слышалось всякое. Может, виновато было и само ущелье - привыкший к простору моря и свободе ветра, Казуха смотрел на понимающиеся ввысь каменные глыбы и невольно сбивался с шага, задерживая дыхание почти неосознанно. Наконец, показывался курган сломанных молний. Если Тама была не с ним, она выходила навстречу, немного торопливо, совсем не по-кошачьи, и терлась о его ноги своим большим белым лбом. Казуха проходился кончиками пальцев по шерсти, задевал уши и никогда не рисковал гладить ее полной ладонью, не желая спугнуть. Он доставал из корзинки с едой рыбу, обязательно свежую, дорогую, какую когда-то давно-давно не мог себе позволить, и с удовольствием скармливал мурчащей от радости Таме. Потом они вместе шли к мечу, где теплился навечно потухший глаз бога, и Казуха доставал тряпку и шёл с ведром к крохотному источнику неподалёку. Возвращался он с горстью песка и водой, садился перед мечом и принимался чистить его, морщась от не самых приятных звуков. Томо, наверное, накричал бы на него, увидь он, что Казуха творит с его драгоценным оружием. Но и Казуха знал, что делает: в былые дни им оставалось только так полировать меч - денег не всегда хватало на еду, что уж говорить об специальных средствах для лезвий. Иногда, правда, им удавалось прошмыгнуть в кузницу, или Йоимия приносила им ароматные масла, купленные в тайне и в тайне же переданные, или Горо - в те редкие, редкие минуты, когда удавалось пересечься без страха навлечь на друга беду - снабжал чем-то из своего арсенала. Казуха знал и помнил, как знать ухаживает за оружием, потому что отец с детства приучивал его к правильному обращению с клинком. Но, находясь в бегах, он полюбил сырой песок больше любого качественногг масла: пусть он и царапал метал, так он оставлял живое напоминание о том, через что пришлось пройти им обоим, чтобы этот клинок - как и их жизни - оставался цел. После того, как результат его удовлетворял, Казуха очищал рукоять и приступа к глазу бога. Он был... всегда такой тусклый, угасший, что Казуха старался как можно меньше на него смотреть, пока отирал лоскутом ткани стекло и обод. Потом, правда, все равно подолгу держал в руках, пытаясь согреть. Он, конечно, не грелся - руки-то были холодные, едва ли не холоднее, чем сам глаз бога, но Казухе требовалось время, чтобы расстаться с ним. Как и на мече, он на ощупь мог определить каждый шрам, каждую черточку, каждую вмятинку, оставленную на корпусе. Какие-то появились ещё при Томо, какие-то он ненароком оставил сам - все они были одинаково родными и свежими, сколько бы времени не прошло с тех пор. Тама тыкалась ему в колено, и Казуха, чуть заторможенно, возвращал глаз бога на место, доставал из корзины сладость, обычно данго - Томо любих их, потому что на палочке обычно помешалось три шарика: по одному на брата и ещё один - напополам, как символ их единства, их верности и преданности друг другу. Оставляя скромное подношение, Казуха ещё пару часов сидел подле, молча смотря то на краешек моря, то на меч, то на цветы, а иногда и на стены ущелья, на покоцанные, полуразвалившиеся ступени, ведущие к святилищу, на Таму, примостившуюся рядом и безмятежно сопящую в полудреме. Иногда, правда, говорил - бывали дни, когда хотелось рассказать, показать, поделиться чем бы то ни было, - и тогда монотонная, тихая речь разбавляла естественную тишину. Томы не было рядом уже долгин годы, и такие дни разбивали, заставляя немногим позже собирать себя из осколков и кривых мыслей. Казуха уходил на закате то быстро, не оглядываясь, то затягивая как можно дольше. Тама вела его к морю и там оставляла одного: думать, вспоминать и плакать. Он никогда не плакал намеренно и никогда - возле меча. Не хотел, чтобы Томо и Тама видели его слёзы. Он сам не любил их так же, как осень, поэтому утирался рукавом хаори и моргал так долго, чтобы туман рассмеялся, возвращая ясную, четкую картинку. Было хорошо, если он возвращался домой к рассвету. Иногда не получалось, но и в этом было что-то особенное, что-то, что могли бы сделать они с Томо ещё в те дни, когда оба проводили друг с другом слишком много времени. Таков день - день, который он любил и ненавидел одновременно - был всего один и приходился на конец осени. Такой странной, болезненной поры, которая ежегодно напоминала ему: Томо больше нет. Которая пыталась примирить его с этой мыслью, но из раза в раз лишь проваливалась в этих попытках. Поэтому осень была странная. И поэтому Казуха не любил её так, как мог бы, - несмотря на пролетевшие годы без Томо, она все равно ещё несла в себе его дыхание.