Забыть Малфоя

«Первые шаги самостоятельности ребёнка — это всегда смесь гордости и щемящей тоски в сердце родителя. И как же прекрасно, когда есть кому разделить с тобой и то, и другое».

      Тот день был одним из тех идеально отлаженных дней, ритм которых стал саундтреком их новой жизни. Солнечные лучи, уже не летние, а осенние, более косые и золотистые, лениво протягивали свои лучи через высокие окна поместья, подсвечивая пылинки, танцующие в воздухе. Гермиона, устроившись в кабинете с видом на парк, завершала последний пункт объёмного отчёта для Международной Конфедерации Магов. Листы пергамента аккуратно стопками лежали на столе, а её перо быстро и уверенно выводило каллиграфические буквы. Всё было тихо, спокойно и продуктивно. Ровно в половине пятого, как и было условлено, раздался мягкий щелчок — это телепортировался Драко, вернувшийся из Министерства чуть раньше обычного. Его появление всегда сопровождалось едва уловимым изменением атмосферы — будто в комнату входила не просто персона, а целая история, несущая с собой лёгкий шлейф прохлады с улицы, дорогого парфюма и той особой, деловой энергии, что витала в коридорах власти. Он молча прошёл в кабинет, наклонился и поцеловал Гермиону в макушку, его губы коснулись её волос с привычной, почти ритуальной нежностью. — Всё в порядке? — тихо спросила она, ненадолго отрываясь от работы. — Как по маслу, — так же тихо ответил он. — Заседание комитета закончилось раньше. Пойду за Скорпиусом. Выражение его лица смягчилось при этих словах. Ритуал встречи сына из «Сада Лунного Света» был для Драко одним из самых сокровенных удовольствий. Он видел, как другие отцы забирали своих детей на мётлах или через камин, но предпочитал делать это пешком, наслаждаясь короткой прогулкой и предвкушением того, как Скорпиус, увидев его, кинется к нему сломя голову со всеми своими новостями. И сегодня было именно так. Едва дверь в прихожую открылась, в гостиную ворвался вихрь в лице их трёхлетнего сына. Но на сей раз это был не просто радостный вихрь. Скорпиус влетел в комнату с видом заговорщика, хранящего величайшую тайну вселенной. Его лицо пылало, глаза, цвета утреннего неба, были расширены от переполнявших его эмоций, а маленькая грудь тяжело вздымалась, словно он пробежал марафон, а не прошёл несколько шагов от порога. Он замер перед ними, сжимая и разжимая кулачки, пытаясь совладать с дыханием и найти нужные слова для столь важного объявления. — Мама! Папа! — наконец выдохнул он, и каждое слово было подобно хлопку пробки от шампанского. — Лили! Она позвала! Меня! К себе! На но-но-чёвку! Слово «ночёвка» далось ему с трудом, он произнёс его по слогам, но с такой невероятной, торжествующей гордостью, будто только что получил Нобелевскую премию по магии. Гермиона медленно опустила перо. Её брови поползли вверх от удивления. Она перевела взгляд на Драко, который застыл на полпути, вешая свою накидку на вешалку. На его губах играла та самая, чуть ироничная, смягчённая нежностью полуулыбка, которая появлялась только в моменты, связанные с сыном. — На ночёвку? — переспросила Гермиона, её голос прозвучал мягче, чем она ожидала. Она встала и подошла к Скорпиусу, опускаясь перед ним на корточки, чтобы быть с ним на одном уровне. — Это так внезапно, солнышко. Ты абсолютно уверен? Может, вы просто договорились поиграть завтра? — Уверен! — Скорпиус твёрдо, почти сердито тряхнул головой, и его светлые волосы упали на лоб. — Она сказала именно это! Мы с Лили будем смотреть звёзды через волше-е-ебный телескоп её папы! — Он снова сделал паузу, чтобы вдохнуть воздух. — И есть шокола-а-адные пироги, которые печёт её мама! И слушать про Гарри Поттера! Настоящего! Про его самые настоящие приключения! Драко фыркнул, сдерживая смех, и подошёл ближе, положив руку на плечо Гермионе. Она почувствовала, как его пальцы слегка сжали её. — Ну что ж, — сказала она, глядя в сияющие, полные надежды глаза сына. — Это очень серьёзное приглашение. Такое нельзя оставлять без подтверждения. Давай уточним у мамы Лили, всё ли в порядке. Скорпиус замер в напряжённом ожидании, следя за каждым её движением. Гермиона поднялась и направилась к камину, где на полке лежало небольшое овальное зеркальце в серебряной оправе. Она дотронулась до него кончиком палочки. — Джинни Поттер, — чётко произнесла она. Поверхность зеркала задрожала, заволновалась, как вода, и через секунду в нём появилось оживлённое, улыбающееся лицо Джинни с такими же, как у дочери, веснушками на носу. — Гермиона! Я как раз собиралась тебе звонить! — начала она без каких-либо предисловий, её голос звенел от возбуждения. — Наша маленькая вертунья Лили только что официально, с полным обоснованием, объявила за ужином, что Скорпиус обязан сегодня у нас ночевать. Кажется, они с Джеймсом уже разработали целый стратегический план по исследованию всех уголков дома, включая чердак, где, по слухам, живёт призрак забытого зонтика, и, я подозреваю, по поглощению всех стратегических запасов моих шоколадных пирогов. Вы не против? Мы будем счастливы его принять! Гермиона не смогла сдержать широкой улыбки, глядя на умоляющее лицо сына, который, затаив дыхание, ловил каждое слово. — Ну, если вы готовы к такому целенаправленному нашествию, то мы, конечно, не против, — сказала она, подмигнув Драко. — Нашествию? — рассмеялась Джинни. — Гермиона, дорогая, это всего лишь один маленький, воспитанный Малфой! После того, как каждый день здесь носятся трое моих сорванцов, его присутствие будет похоже на курортный отдых! Отлично! Привозите его к семи. Ужин у нас в восемь. И не волнуйтесь, Гарри уже пообещал им показать старые школьные фотографии и рассказать проверенную версию истории с троллем. Связь прервалась, и зеркало снова стало обычным. Гермиона повернулась к их маленькой, замершей в ожидании семье. Скорпиус смотрел на неё с таким обожанием и надеждой, что, казалось, вот-вот взлетит к потолку от переполнявшего его счастья. — Ну что ж, мистер Малфой, — торжественно произнесла Гермиона, разводя руками. — Поздравляю. Вы официально приглашены на свою первую в жизни самостоятельную ночёвку вне дома. — ДААА! — закричал Скорпиус так, что, казалось, задрожали хрустальные подвески люстры. Он перестал сдерживаться и принялся носиться по гостиной, как ураган, выражая свою радость безудержными прыжками и криками. Драко в это время подошёл к жене сзади, обнял её за талию и притянул к себе. Его губы приблизились к её уху, и он прошептал так тихо, что только она могла услышать: — Надо же, — в его шёпоте смешались умиление, ирония и лёгкая, чисто отцовская тревога. — Наш сын. В свои три года. Уже самостоятельно идёт ночевать к девочке. И, если я правильно понял из его доклада, к дочери самого Гарри Поттера. — Он сделал паузу, давая словам проникнуть в её сознание. — Я в его возрасте боялся, что в тёмном углу спальни притаился призрак, а он... он покоряет сердца и планирует поглощать пироги на вражеской территории. Гермиона рассмеялась, отстраняясь и слегка толкая его локтем в бок. — Перестань, Драко. Они просто друзья. Лучшие друзья. — Конечно, просто друзья, — с фальшивой, преувеличенной серьёзностью согласился Драко, поднимая руки в жесте капитуляции. — С чего бы это вдруг мне, отцу семейства, беспокоиться? Всё абсолютно невинно. Звёзды, пироги, истории о победе над Тёмным Лордом... Самая что ни на есть платоническая идиллия. Но в его глазах, когда он смотрел на носящегося по комнате сына, сияла такая гордость и такая безграничная любовь, что все шутки мгновенно теряли свой смысл. Их мальчик рос. И он делал свои первые, такие уверенные шаги в большой мир.

***

      Ровно в семь вечера они стояли на пороге уютного, немного хаотичного и оттого бесконечно живого дома Поттеров в Годриковой Впадине. Дом, в отличие от их собственного почти стерильного поместья, буквально дышал жизнью: с фасада свисала гирлянда засохшего плюща, на одном из оконных стекол красовался нарисованный детской рукой дракончик, а с крыльца доносился возбуждённый лай кого-то невидимого, но явно пушистого. Едва Драко поднял руку, чтобы постучать, дверь с грохотом распахнулась, и навстречу выплеснулся самый младший и самый энергичный представитель семейства. Лили, облачённая в пижаму с летающими пингвинами, с растрёпанными рыжими кудрями и сияющими зелёными глазами, с ходу схватила Скорпиуса за руку. — Скорпиус! Наконец-то! — завизжала она, пытаясь стащить его с порога. — Проходи быстрее! Джеймс говорит, что знает, где папа прячет свою самую-самую секретную метлу! Она светится в темноте! А Альбус нашел старую карту сокровищ! Скорпиус, крепко сжимая в одной руке ручку своего маленького рюкзачка, а в другой — верную звёздную погремушку, на мгновение заколебался. Он обернулся, бросив на родителей взгляд, в котором смешались восторг и внезапно нахлынувшая неуверенность. Этот огромный, шумный дом, полный незнакомых звуков и запахов, был так не похож на привычную, строгую тишину их поместья. Гермиона, словно прочитав его мысли, присела перед ним, мягко поправляя воротник его куртки. — Всё будет хорошо, солнышко, — тихо сказала она. — Ты всегда можешь позвать нас через зеркальце, если что-то случится или просто заскучаешь. Оно лежит в кармане твоего рюкзака. — И помни, — добавил Драко, кладя ему на плечо свою твёрдую, уверенную руку. Его голос был спокоен и полон скрытой поддержки. — Ты — Малфой. Ты — гость в этом доме. А это значит, что ты должен вести себя подобающе: быть смелым, вежливым и не забывать говорить «спасибо». И, — он чуть склонился к нему, понизив голос до конспиративного шёпота, — если Джеймс попытается подшутить над тобой, просто подними одну бровь. Вот так. Это сбивает их с толку. Скорпиус кивнул, его лицо снова стало решительным. Он позволил Лили затащить себя внутрь, в этот водоворот света, смеха и приглушённых голосов. Дверь захлопнулась, оставив Драко и Гермиону на пороге в непривычной, гулкой и внезапно давящей тишине. Вечер в доме Поттеров прошёл именно так, как и предсказывала Джинни, — как весёлый, шумный и абсолютно безумный карнавал, управляемый тремя юными капитанами. После ужина, во время которого Скорпиус с важным видом, старательно копируя манеру Драко держать вилку, сидел рядом с Лили и обсуждал с Гарри сравнительные достоинства разных моделей мётел, началась настоящая программа. Гарри, под одобрительные возгласы детей, принёс с чердака не просто старый, а почти антикварный телескоп. Они ненадолго навели его на луну, но вскоре Джеймс убедительно доказал, что в саду под старым дубом точно водятся пикси, и все четверо, вооружившись фонариками и совками для мётел (на случай обороны), ринулись на их поиски. Потом была грандиозная битва на подушках в гостиной, которую Джинни прекратила, только пригрозив лишением десерта. А на десерт, конечно же, были те самые, знаменитые на всю округу шоколадные пироги Джинни, от которых за столом воцарялась блаженная тишина, прерываемая лишь счастливыми вздохами. Но кульминацией вечера стал момент, когда Джеймс и Альбус, обменявшись многозначительными взглядами, торжественно повели Скорпиуса в свою «штаб-квартиру» — комнату, заваленную комиксами о Квиддиче, деталями от замков и картами сокровищ. Альбус, более тихий и вдумчивый, развернул перед ним лист пергамента. — Смотри, — сказал он, указывая на аккуратно выведенный список. — Мы тебе написали. Плюсы. Насчёт сестры. Скорпиус с интересом наклонился. Лист был озаглавлен: «ПОЧЕМУ БЫТЬ СТАРШИМ БРАТОМ — ЭТО КРУТО (список от Джеймса и Альбуса Сириуса Поттеров)». Джеймс, не дождавшись, пока тот прочтёт, начал зачитывать вслух, тыча пальцем в пункты: — Первое: ты всегда можешь списать у неё домашнюю работу по Зельеварению, когда она подрастёт. Второе: если на неё нападут, ты можешь её защитить и все скажут: «Вау, какой он крутой!». Третье: она всегда будет делиться с тобой сладостями, если ты посмотришь на неё вот так... — Джеймс скорчил настолько жалобную и голодную физиономию, что Скорпиус фыркнул. Альбус, терпеливо дождавшись, продолжил более серьёзным тоном: — Четвёртое: с ней никогда не бывает скучно. Она всё время что-то придумывает. Пятое: когда ты грустишь, она может обнять тебя, и станет легче. И шестое... — Альбус посмотрел на дверь, за которой был слышен смех Лили. — Она становится твоим самым первым и самым верным другом. Навсегда. Скорпиус слушал, и его обычно выразительное лицо стало задумчивым. Он смотрел на список, потом в сторону гостиной, где Лили с визгом пыталась оседлать плюшевого гиппогрифа. Он представил себе не абстрактную «сестру», а кого-то конкретного. Кто-то, с кем можно делиться секретами, бегать по саду, защищать её от воображаемых монстров и... да, иметь своего самого верного друга прямо в своём доме. Не только на ночёвках. — Я... я думаю, я бы тоже хотел сестрёнку, — тихо, почти про себя, сказал он. — Чтобы она была как Лили. Только... наша. Джеймс хлопнул его по спине. — Вот и славно! Теперь ты один из нас, брат! Перед сном, уложив Лили и Скорпиуса в одной комнате на надувной кровати и на раскладушке, Гарри сел между ними. Он не стал рассказывать им о битвах с Тёмным Лордом или о трёх магических артефактах. Вместо этого он рассказал им о своём первом дне в Хогвартсе, о том, как он, одинокий и испуганный, впервые почувствовал, что обрёл дом, когда подружился с Роном и Гермионой. Он говорил о том, что самое большое волшебство — это не заклинания, а дружба и семья. Скорпиус, слушая его, засыпал с улыбкой, сжимая в руке свою звёздную погремушку. Его последней мыслью перед тем, как сон смежил его веки, был не волшебный телескоп и не шоколадные пироги, а тот самый список, лежащий в кармане его рюкзака, и тёплое, новое чувство — тихое, но настойчивое желание, чтобы у него тоже появилась сестрёнка. Чтобы и в их большом, тихом поместье стало так же шумно, тепло и по-настоящему, как в этом доме.

***

      Стук массивной дубовой двери дома Поттеров прозвучал для Драко и Гермионы как последний аккорд, отделявший один мир от другого. Они молча повернулись и пошли по тротуару, ведущему от порога, залитого тёплым светом и детскими голосами, в сторону тихой аллеи, откуда можно было телепортироваться. Их пальцы сплелись сами собой, но это было не романтическое переплетение, а скорее инстинктивное цепляние друг за друга, якорь в море внезапно нахлынувшей тишины. Они появились в прихожей своего поместья с привычным тихим хлопком. И тут же их накрыло волной. Волной не звука, а его полного, оглушительного отсутствия. Ни топота маленьких босых ног по паркету, ни требовательного «Мама! Папа!», ни смеха, ни вопросов, ни даже счастливого лепета перед сном. Тишина была густой, тяжёлой, почти осязаемой. Она давила на барабанные перепонки, заставляя их уши ловить даже малейший шорох — потрескивание догорающих в камине поленьев, скрип старых половиц, собственное, вдруг ставшее таким громким, дыхание. — Странно, — тихо, почти шёпотом, произнесла Гермиона, останавливаясь в центре гостиной. Её взгляд скользнул по пустому дивану, где обычно сидел Скорпиус. — Так... тихо. — Невыносимо тихо, — голос Драко прозвучал глухо, эхом отозвавшись в пустом зале. Он не отпускал её руку, словно боясь, что в этой новой, непривычной реальности они могут потерять друг друга. Они поднялись по мраморной лестнице, и их шаги гулко отдавались в тишине. Ритуал был нарушен. Не нужно было заглядывать в комнату к сыну, чтобы поправить одеяло, не нужно было целовать его в лоб, чувствуя сладкий запах детского сна, не нужно было шептать ему на ночь сказку. Они прошли прямо в свою спальню — огромную, роскошную и теперь показавшуюся им невероятно пустой. Дверь закрылась с мягким щелчком. Они остались одни. Совершенно одни. Впервые за долгие-долгие месяцы, а может, и годы. Долгий, тяжёлый взгляд, который они бросили друг на друга, был полным взаимного понимания и внезапно вспыхнувшей, дремавшей до поры до времени страсти. Это была не просто физическая потребность. Это была жажда — жажда подтвердить свою связь, напомнить друг другу, что они не только родители, но и мужчина и женщина, чьи тела и души жаждут друг друга. Не было спешки, но была нервная, зрелая нетерпеливость. Драко подошёл к ней, и его пальцы, обычно такие твёрдые и уверенные, теперь дрожали, когда он искал крошечные пуговицы на спине её платья. Его дыхание было горячим у неё на шее. — Я так долго ждал этого, — прошептал он, и его губы обожгли её кожу в том месте, где пульс отдавался частыми ударами. Гермиона откинула голову назад, позволяя ему действовать, её собственные руки потянулись к нему, срывая с него пиджак, разрывая узел галстука. Ткань с шелестом падала на пол. Её пальцы впились в мышцы его плеч, чувствуя под тонкой тканью рубашки знакомый рельеф его тела. — Я тоже, — выдохнула она в ответ, и её голос прозвучал хрипло и непривычно для неё самой. Наконец, платье сдалось, соскользнув с её плеч и упав к её ногам шëлковой лужей. Он отбросил свою рубашку, и они оказались друг против друга, раздетые не только от одежды, но и от всех масок, которые они были вынуждены носить днём — делового партнёра, строгого родителя, публичной персоны. Остались только они — Драко и Гермиона. Муж и жена. Он притянул её к себе, и их тела слились в одном порыве. Его кожа была горячей, её — прохладной. Его руки скользили по её спине, вдоль позвоночника, заставляя её вздрагивать, а её пальцы впивались в его волосы, прижимая его губы к своим. Этот поцелуй был не нежным, а жадным, почти яростным. В нём были годы подавленных желаний, мгновения нежности, украденные между сменой подгузников и рабочими звонками, и чистая, ничем не омрачëнная радость одиночества. Он поднял её на руки, и она обвила его ногами за талию, не разрывая поцелуя. Несколько шагов — и они рухнули на широкую кровать, на простыни из самого тонкого египетского хлопка. Здесь, в полумраке комнаты, освещённой лишь лунным светом, струившимся из окна, не было места словам. Их тела говорили за них. Он покрывал её лицо, шею, грудь жгучими поцелуями, а она отвечала ему, прикусывая его нижнюю губу, царапая ногтями его спину, оставляя на его коже следы своего желания. Каждое прикосновение было и вопросом, и ответом. Каждый вздох, каждый стон, вырывавшийся из её губ, был музыкой, которую он жаждал слышать. Когда он вошёл в неё, это было не просто соединение тел. Это было возвращение домой. Глубокое, медленное, бесконечно правильное движение, которое заставило её закричать — тихо, сдавленно, от переполнявшего её чувства. Он погружался в неё снова и снова, и с каждым движением стены, которые они иногда возводили в повседневной жизни, рушились, растворяясь в этом единении. Он смотрел на неё в полумраке, и его серебристо-серые глаза, обычно такие холодные и насмешливые, теперь горели тёмным огнём обожания и одержимости. Он шептал её имя — не «Гермиона», а «Миона», как он называл её в самые сокровенные моменты, — и каждое слово было похоже на молитву. Её тело отвечало ему, двигаясь в унисон, поднимаясь навстречу каждому его толчку. Она чувствовала, как внутри неё нарастает знакомое, сладостное напряжение, горячее и неотвратимое, как прилив. Она цеплялась за него, её ноги сжимались на его пояснице, её пальцы впивались в его ягодицы, подтягивая его ближе, глубже. — Драко... — простонала она, и в её голосе была и мольба, и утверждение. Его ритм сбился, стал более резким, требовательным. Он чувствовал, как её внутренние мышцы сжимаются вокруг него, и это стало для него последним толчком. С её именем на устах он погрузился в неё в последний раз, и его тело напряглось в пике наслаждения в тот самый миг, когда её собственное накрыла волна оргазма, заставившая её выгнуться и закричать, теряя всякий контроль. Они застыли так на несколько бесконечных мгновений — сплетённые, дрожащие, покрытые тонкой плёнкой пота, их сердца колотились в унисон, как будто пытаясь слиться в один стук. Постепенно волна отступила, оставив после себя лишь приятную, тягучую истому и абсолютную, блаженную пустоту в голове. Он медленно, нехотя, отделился от неё и рухнул на спину рядом, тяжело дыша. Она тут же прильнула к нему, положив голову на его грудь, прислушиваясь к тому, как его сердце постепенно успокаивается. Его рука автоматически обвила её плечи, прижимая к себе. В тишине комнаты, нарушаемой лишь их выравнивающимся дыханием, не было нужды в словах. Они только что заново открыли друг друга. Они вспомнили, каково это — быть просто двумя людьми, безумно жаждущими друг друга. И в этой тишине, наполненной эхом их страсти, они оба знали — их связь, их любовь, их желание были живы и сильны как никогда. Это была их ночь. И они использовали каждую её секунду.

***

      Постепенно их дыхание выровнялось, а пульс вернулся к своему обычному, спокойному ритму. Истома, приятная и тяжёлая, разливалась по их конечностям, словно тёплое масло. Драко лежал на спине, одна рука была закинута за голову, а другая всё ещё покоилась на плече Гермионы, его пальцы бессознательно перебирали пряди её растрёпанных каштановых волос, раскинувшихся по его груди шелковистым веером. Лунный свет, пробивавшийся сквозь щель в шторах, выхватывал из полумрака знакомые очертания комнаты, но наполнял их новой, необъяснимой тайной. Тишина, что давила на них всего час назад, теперь была наполнена отзвуками их недавней страсти — эхом учащённого дыхания, памятью о прикосновениях, насыщенным, сексуальным запахом их тел, смешавшимся с ароматом дорогого постельного белья. Это была уже не пустота, а насыщенное, живое пространство, принадлежащее только им двоим. Именно в этой умиротворённой, но всё ещё электризующей атмосфере Драко нарушил молчание. Его голос, обычно такой чёткий и несущий в себе власть, сейчас был низким, задумчивым, немного хриплым от недавнего напряжения. — Знаешь, — начал он, и его пальцы на мгновение замерли в её волосах. — Когда я видел сегодня, как Лили и Скорпиус носятся по дому Поттеров... Как она смеётся, такая озорная, живая, абсолютно бесстрашная... Как она тянет его за руку, показывая свои сокровища... Он замолчал, подбирая слова, глядя в темноту над их головами. — У нас есть наш мальчик. Наш смелый, удивительный, самый лучший на свете сын. И я благодарен судьбе за это каждый день. Но сегодня... сегодня я представил себе что-то ещё. Что-то, чего я раньше не позволял себе даже в мыслях. Гермиона приподнялась на локте, опершись подбородком на его грудь, чтобы лучше видеть его лицо. В серебристом свете его черты казались более резкими и в то же время более уязвимыми. Его глаза, уставшие, но спокойные, были прикованы к ней. — Я представил, — продолжил он, и его взгляд смягчился, наполняясь тёплой, почти болезненной нежностью, — маленькую девочку. С твоими карими, умными, всевидящими глазами. И, возможно, с моими светлыми, как лён, волосами. Или, — его губы тронула лёгкая улыбка, — с твоими непослушными кудрями, которые невозможно будет причесать. Такую же упрямую, решительную и невероятно умную, как её мать. Такую же яркую и бесстрашную, как Лили, только... наша. Он медленно провёл пальцем по её щеке, по линии скулы, и его прикосновение было полным такой беззащитной надежды, что у Гермионы сжалось сердце. — Я хочу дочку, Гермиона. Я хочу, чтобы у Скорпиуса была сестрёнка. Чтобы этот огромный, порой слишком тихий дом, наполнился не только мужским смехом и топотом ног, но и девичьим звонким голоском. Чтобы мы могли вместе оберегать её, баловать её, я — учить её кататься на метле, а ты — читать ей древние манускрипты, прежде чем она уснёт. Я хочу видеть, как она будет смотреть на тебя с тем же обожанием, с каким Скорпиус смотрит на меня, когда я рассказываю ему о созвездиях. Его слова, тихие и весомые, повисли в воздухе, наполняя комнату новой, хрупкой и такой желанной мечтой. Они были похожи на прекрасную, переливчатую мыльную пленку, сиявшую всеми цветами радуги, но такую хрупкую, что одно неверное движение могло её разрушить. Гермиона слушала его, и её сердце разрывалось на части. Она видела эту картину — ту самую маленькую девочку с его волосами и её глазами. Она чувствовала тепло этого образа, эту всепоглощающую нежность, это желание подарить ещё больше любви. Но под этим тёплым, манящим чувством лежал холодный, неумолимый пласт реальности. Она медленно села на кровати, обхватив колени руками. Лунный свет падал на её обнажённые плечи, и Драко видел, как напряглась её спина. — Драко... — её голос прозвучал тихо, но твёрдо. — Я только что вернулась. В отдел. В свою работу. Я только-только снова вошла в ритм, начала вести по-настоящему важные проекты, наладила связи, которые были утеряны за годы моего отсутствия. Я снова чувствую себя... собой. Не только матерью, не только женой. А Гермионой Малфой, специалистом, чьё мнение имеет вес. Она обернулась к нему, и в её глазах он увидел не отказ, а мучительную внутреннюю борьбу. — Ещё один декрет сейчас... это снова выпасть из обоймы. На два, а то и на три года. Проекты передадут другим, моё место займёт кто-то другой, и всё, чего я добилась за эти месяцы, придётся начинать почти с нуля. Я... я не уверена, что готова к этому снова. Не сейчас. Она видела, как тень разочарования и понимания скользнула по его лицу. Он не стал спорить, не стал давить. Он просто смотрел на неё, и его молчание было красноречивее любых слов. — Но... — Гермиона протянула руку и коснулась его ладони. — Это не «нет». Это не отказ от твоей мечты. И... — она опустила глаза, и на её губах появилась лёгкая, смущённая улыбка, — после того, что произошло сегодня между нами... после этой ночи... я не могу просто отбросить эту мысль. Она уже здесь. Она прижала руку к своему сердцу. — Я тоже вижу её. Нашу дочь. И я тоже этого хочу. Просто... дай мне время. Год. Может, полтора. Позволь мне укрепиться на работе, доказать самой себе, что я могу совмещать и то, и другое, не жертвуя ни карьерой, ни семьёй. И я обещаю тебе, я буду думать об этом. Серьёзно думать. Мы будем думать об этом вместе. Её слова были не страстным согласием, а взвешенным, разумным компромиссом. Но для Драко, который знал её лучше, чем кого бы то ни было, это было больше, чем он ожидал. Это было признание её собственного желания и уважение к его мечте, облечённое в форму взрослого, ответственного решения. Он приподнялся и притянул её к себе, обняв с новой, пронзительной нежностью. Его губы коснулись её виска. — Хорошо, — прошептал он. — Год. Или полтора. Мы подождём. У нас есть время. И у нас есть Скорпиус, и есть мы. — Он откинулся назад, глядя ей в глаза, и его улыбка на этот раз была спокойной и уверенной. — А пока... у нас есть эта ночь. И, я надеюсь, ещё много таких же ночей. Чтобы практиковаться. Гермиона рассмеялась, лёгкий, счастливый смех, который разогнал последние тени сомнений. Она прижалась к нему, слушая стук его сердца. Мечта была посеяна. Она была жива, реальна и прекрасна. И теперь у неё было время, чтобы укорениться, чтобы стать не просто порывом, а осознанным, желанным и общим решением. И в тишине их спальни, впервые за долгое время пустой от детского дыхания, эта новая, прекрасная надежда на продолжение их семьи начала свой неторопливый, уверенный рост.