Пурпурная паучиха

Золотистые лучи расплескались по глади пруда, где лениво плавали карпы кои, отражая синеву неба. В воздухе витал аромат цветущего лотоса и едва уловимая свежесть росы. В тени изящной беседки, увитой глицинией, сидела Юй Цзыюань. Её осанка была безупречна, шелковые рукава лавандового ханьфу ниспадали водопадом, а нефритовая шпилька туго удерживала волосы, словно корона. Безмятежность её лица была столь совершенна, что можно было поклясться: эта женщина не знала ни тревог, ни мирской суеты. Напротив неё, за низким столиком, выложенным перламутром, сидел Цзян Фэнмянь, погруженный в свои свитки. Его тонкие пальцы скользили по бумаге, но взгляд был рассеян, словно он читал между строк, не замечая реальности. От него веяло какой-то усталой отстраненностью, словно этот мир, его жена и его сын были лишь бледными тенями, недостойными истинного внимания. Юй Цзыюань отпила глоток ароматного чая, её движения были грациозны и медленны. Затем, поставив чашку на столик, она подняла на мужа пронзительно-невинный взгляд. — Муж мой, — начала она елейным голосом, способным заморозить даже летний зной, — я всегда восхищалась вашей способностью к глубоким размышлениям. Ваша преданность совершенствованию пути, ваши философские изыскания... Они, должно быть, так всеобъемлющи, что иному простому смертному невозможно объять их размах. Цзян Фэнмянь лишь слегка вздрогнул, не отрывая взгляда от свитков, словно надеясь, что она сама собой растворится в воздухе. Он поджал губы, предчувствуя шквал, который всегда следовал за этой обманчивой ласковостью. О, как же легко было манипулировать этим... блеклым подобием мужчины, — подумала девушка, наблюдая за ним. И это глава ордена? Да мой сосед по общежитию имел больше харизмы, чем этот ходячий экспонат тоски. — И вот, в моменты подобной медитации, меня озаряет... нечто столь же фундаментальное, как любовь сына к своим спутникам. Неужто вы полагаете, что привязанность к животным отвлекает от истинного пути заклинателя? Какой мудрый, дальновидный подход! Я и представить не могла, что забота о чужих... предпочтениях может оказаться такой непосильной ношей для вашей тонкой натуры. Она сделала паузу, позволив своим словам повиснуть в воздухе, словно ядовитый туман. Цзян Фэнмянь наконец поднял глаза, но встретил лишь ледяное спокойствие, в котором мерцал дьявольский огонек. — О, ах, речь о... собаках Цзян Чэна? — произнес он, его голос был сухим и усталым.— Я полагал... они были слишком... шумными. Для обучения. Юй Цзыюань издала легкий, почти неслышный смешок, в котором звенел хрусталь и лед. — Шумными? Какое неожиданное открытие! Я всегда думала, что истинный мастер культивации способен сохранять покой даже в эпицентре битвы, но, видимо, пара щенков — это куда более серьезное испытание для вашего духа, чем столкновение с демонами или чудовищами. Мои ничтожные познания в великом пути, очевидно, не позволяют мне постичь подобной глубины самообладания. Она наклонила голову набок, её глаза были полны неподдельного, или, по крайней мере, очень хорошо сыгранного, удивления. — Я просто удивлена, что вы, будучи отцом и главой ордена, не сочли нужным хотя бы... сообщить сыну о столь важном решении. Или вы считаете, что воспитание детей и принятие решений, касающихся их жизни, тоже входит в категорию мелочей, недостойных вашего внимания? Ведь кто, как не вы, способен столь искусно облекать свои... удобства в одежды благородных принципов? Её голос не повышался ни на тон, но каждое слово было отточенным клинком. Цзян Фэнмянь побледнел. Он знал, что спорить бесполезно. Настоящая Юй Цзыюань, наверное, уже метала бы молнии, кричала бы и требовала. Но эта... эта была куда хуже. Она препарировала его, словно насекомое, с холодной, насмешливой отстраненностью. Насколько же он жалок, — отметила она про себя. Оригинальная Цзыюань хоть что-то из него выбивала своей яростью. А я даже не чувствую потребности злиться. Он просто... существует. — Итак, мой доблестный супруг, — продолжила Юй Цзыюань, снова отпивая чай, словно тема была самой пустяковой на свете, — когда вы соблаговолите исправить эту... незначительную оплошность? Или мне самой следует заняться восстановлением порядка в доме, пока ваш глубокий ум занят... чем-то более возвышенным, несомненно? Только дайте знать, если мне понадобится оторвать вас от изучения особо интересной пылинки на свитке, чтобы напомнить о... менее духовных, но более практических обязанностях. Она улыбнулась, и эта улыбка была холоднее, чем зима в Ланьлине. Цзян Фэнмянь лишь отвернулся, его плечи поникли. Он знал, что проиграл. Она не кричала, не умоляла, не даже угрожала напрямую. Она просто... существовала и говорила, и этого было достаточно, чтобы его хрупкое равновесие рухнуло. — Я... займусь этим, — пробормотал он, не глядя на неё. — О, я и не сомневалась! — радостно воскликнула Юй Цзыюань, поднимаясь с места с грацией птицы. — Ваша эффективность всегда поражала моё воображение. И не забудьте передать нашему сыну... мою искреннюю благодарность за столь поучительный пример отцовской любви и внимания к потребностям подрастающего поколения. Думаю, он будет весьма... тронут. Она повернулась и легким шагом удалилась из беседки, оставляя Цзян Фэнмяня в тишине, нарушаемой лишь шелестом лотосов и тихим плеском пруда. Но в этой тишине всё ещё звенел её смех, обжигая сильнее любого удара. Цзян Фэнмянь остался сидеть в беседке, сгорбившись над свитками, которые он больше не читал. Воздух, казалось, стал плотнее, пропитанный ядовитым ароматом недосказанных угроз и ехидства. Он чувствовал, как по его жилам течет не гнев, а усталая, липкая злость. Злость на Юй Цзыюань за её неумолимую проницательность, на Цзян Чэна за его привязанность к этим отвратительным тварям, и на себя – за слабость, что не позволяла ему по-настоящему противостоять ни одной из них. «Тронут», — мысленно передразнил он её последнее слово, стискивая зубы. Эта женщина была куда опаснее, чем прежняя, пышущая огнем и ядом. Та, по крайней мере, была предсказуема в своей ярости. Эта же... она улыбалась, когда колола, и её улыбка оставляла раны, которые не заживали. Он тяжело выдохнул и отложил свитки. Что ж, приказ есть приказ. И хотя он был продиктован не им самим, а ледяным взглядом его жены, он не мог себе позволить не выполнить его. Иначе... иначе последствия были бы куда менее приятными, чем возвращение пары вонючих псов. — Госпожа Цзинь! — позвал он, и его голос прозвучал натянуто. Из-за деревьев бесшумно появилась пожилая женщина в скромном сером одеянии, с лицом, испещренным морщинами, но с острым, понимающим взглядом. Она была главной служанкой в доме и повидала немало семейных бурь. — Глава ордена, — произнесла она, сложив руки в поклоне. — Отправьте кого-нибудь, — начал Цзян Фэнмянь, стараясь придать своему голосу властный тон, но чувствуя, как он дрожит, — пусть вернут... собак Цзян Чэна. Они... должны быть рядом с ним. Госпожа Цзинь подняла бровь, но тут же опустила её, её лицо не выдало ни единой мысли. Она знала, что несколько дней назад эти самые собаки были отправлены прочь по приказу главы ордена. Теперь же... — Как прикажете, глава ордена, — спокойно ответила она. — Куда их следует вернуть? В покои молодого господина? Цзян Фэнмянь слегка нахмурился, затем махнул рукой. — Куда угодно. Лишь бы они были... под присмотром. И пусть Цзян Чэну будет сказано, что его отец считает... что в его возрасте важны не только книги, но и преданность. Он отвернулся, чувствуя себя еще более униженным, чем минуту назад. Преданность. Какое удобное слово, чтобы замаскировать вынужденное отступление. *** Юй Цзыюань тем временем неторопливо прогуливалась по внутреннему двору, окруженная ароматными кустами жасмина. Шелк её ханьфу мягко шелестел при каждом шаге, а нефритовые подвески на поясе издавали тихий, мелодичный звон. Её лицо сохраняло безмятежное выражение, но в глазах плясали холодные огоньки. «О, милый мой Цзян Фэнмянь, — думала она, с удовольствием представляя его кислую мину. — Какой удобный инструмент ты из себя представляешь. Неужели ты думал, что я позволю тебе и дальше играть в свои игры, пока я сижу в этой золотой клетке, покорно кивая? Наивный. Даже эта "ярость", которую все так боятся, в моих руках лишь еще один способ добиваться своего. А твоя "мудрость"... ну, она явно не простирается дальше порога твоих собственных желаний.» Она не испытывала ни малейшей нежности к этому мальчишке, Цзян Чэну, который был сыном Юй Цзыюань. Нет, её действия были продиктованы куда более прагматичными соображениями. Во-первых, это был отличный способ установить свою власть над Цзян Фэнмянем, продемонстрировать, что его решения — не абсолют, а лишь предложения, требующие её одобрения. Во-вторых, мальчишка, который будет ей обязан, может стать полезным активом. И в-третьих... это было просто правильно. Отнимать у ребенка любимцев по такой надуманной причине было подло, даже по меркам её прежнего, куда более циничного мира. Впрочем, к самому Цзян Чэну она чувствовала нечто вроде... заинтересованности. Не лишен искренности, пусть и угрюм. Да, из него можно вылепить нечто стоящее, в отличие от его отца. Через некоторое время она услышала тихий визг и радостный лай, доносящийся со стороны тренировочных площадок. Уголки её губ чуть заметно приподнялись. Она повернула голову и увидела вдалеке, как несколько маленьких темных силуэтов несутся к высокой фигуре мальчика. Цзян Чэн, только что вышедший с тренировки, замер на мгновение, а затем опустился на колени, обнимая своих псов, которые буквально сшибали его с ног в порыве радости. Его лицо, обычно хмурое и напряженное, озарилось чистой, непритворной улыбкой. Он что-то шептал своим питомцам, гладил их, и даже издалека было видно, как расслабились его плечи. Рядом стоял слуга, который, видимо, и привел животных. «Ну что ж, часть плана выполнена, — подумала Юй Цзыюань. — Надо же, какая я добрая. Подарила ребенку его собак. Пожалуй, стоит внести это в список моих невероятных добродетелей. И пусть кто-нибудь попробует усомниться в моём... чутком сердце.» Она наблюдала за Цзян Чэном еще несколько мгновений, отмечая про себя, что мальчишка, несмотря на всю свою угрюмость, не лишен искренности. Это было... любопытно. Возможно, в этом теле ей предстоит познакомиться с чувствами, о которых она и не подозревала. Но пока что главным оставалось одно: Цзян Фэнмянь был сломлен. И это было лишь начало. Её взгляд скользнул чуть дальше, где на небольшой дорожке показались две фигуры — не высокая, застенчивая, и чуть более изящная, следующая за ней. Вэй Усянь, несомненно, со своим пока-что недоверчивым отношением к миру. И Цзян Яньли. При виде последней у Юй Цзыюань внутри поднялось холодное раздражение. «Ох, моя дорогая, "добрая" Яньли, — пронеслось в её мыслях, когда она увидела, как Яньли что-то мягко говорит Вэй Усяню, а тот смеется в ответ. — Всегда такая понимающая, такая великодушная. Эта милая улыбка, эти мягкие манеры... сколько же отвратительной лицемерии скрывается за всей этой слащавостью? Ненавижу таких. Всегда на стороне "слабых" и "обиженных", лишь бы самой выглядеть святой. И как только оригинальная Юй Цзыюань могла так слепо обожать эту приторную маску?» Она слегка нахмурилась. Оригинальная Цзыюань любила свою дочь до безумия, но эта новая Юй Цзыюань видела сквозь фасад Яньли, как сквозь тонкое стекло. Вэй Усянь, по крайней мере, был откровенно надоедлив, с ним все было понятно. Но Яньли... её двуличие было куда более мерзким. Юй Цзыюань отвернулась, не желая с ними пересекаться. Она не хотела портить себе вкус победы над Цзян Фэнмянем встречей с этими двумя. С легким вздохом, который мог означать что угодно — от удовлетворения до легкой скуки — Юй Цзыюань продолжила свой путь. Завтрашний день принесет новые вызовы, новые возможности для тонкой, изящной мести. А пока... пусть глава ордена наслаждается своим «мудрым» решением. Она же насладится тишиной, зная, что шум, который он так презирал, теперь вернется в дом. И это было лишь первое эхо её новой власти. Юй Цзыюань, удалившись из беседки, не вернулась в свои покои. Вместо этого она направилась в дальнюю часть сада, ту, что была скрыта от основных троп густыми зарослями бамбука и цветущими вишнями. Здесь, у небольшого водопада, низвергавшегося в пруд с лилиями, стояла изящная пагода. Она вошла внутрь, опустилась на подушку у окна и позволила себе насладиться тишиной. Воздух здесь был прохладным и влажным, напоенным ароматом земли, цветов и свежести. Ум, только что одержавший маленькую, но значимую победу, постепенно успокаивался, хотя внутренний наблюдатель продолжал беспристрастно анализировать происходящее. Вскоре до её слуха донеслись знакомые звуки – радостный лай и повизгивание, которые то удалялись, то приближались, сопровождаемые звонким смехом. Цзян Чэн, — узнала она. Наконец-то он получил то, что хотел. И что ж, от этого мне не становится хуже, лишь лучше. Она отпила глоток чая, который предусмотрительно ждал её здесь, и прикрыла глаза, наслаждаясь моментом. Несколько минут спустя, когда шум несколько стих, тихие шаги послышались у входа в пагоду. Шаги были нерешительными, словно их обладатель боялся нарушить покой. Юй Цзыюань открыла глаза и увидела в проёме Цзян Чэна. Он стоял, высокий и тонкий, его волосы слегка растрепались от недавней возни с собаками. На его лице, обычно суровом для его юных лет, играла смущенная улыбка, а глаза, обычно полные скрытой горечи, сейчас сияли непривычной, почти детской радостью. В его руках не было меча, только легкая пыльца от цветочных кустов, через которые он, очевидно, пробирался. Увидев мать, он тут же выпрямился, и улыбка исчезла, сменившись привычной серьезностью и легкой настороженностью. — Мама, — тихо произнес он, слегка поклонившись. В его голосе все еще звенели отголоски недавнего счастья. Юй Цзыюань, вместо того чтобы бросить резкое замечание, как бывало прежде, лишь указала на подушку напротив себя. — А-Чэн. Присядь. Ты весь в пыли, но, полагаю, счастливый вид тебе идёт куда больше, чем привычная хмурость. Цзян Чэн, удивленный мягким тоном, послушно сел, осторожно поправив края своего одеяния. Его взгляд был прикован к матери, пытаясь разгадать её настроение. Он ожидал упреков за растрепанный вид или за то, что отвлек её от важных дел, но их не было. Её словно подменили. С самого утра действия матушки его приятно удивляли, но это не могло не напрягать. Юй Цзыюань подтолкнула к нему небольшую чашку с чаем, едва теплую, настоянную на хризантемах. — Выпей. Твои верные спутники, должно быть, утомили тебя своими бурными восторгами. Или же это ты их утомил, гоняясь по всему ордену? Она говорила без тени сарказма, её голос был ровным, ласковым, что было совершенно непривычно для Цзян Чэна. Он взял чашку, его пальцы чуть дрожали. — Они... они очень рады, — пробормотал он, затем, набравшись смелости, поднял взгляд. — Спасибо, мама. За собак. Я... я не знал, что они вернутся. В его глазах плескалась неподдельная благодарность, и Юй Цзыюань отметила это про себя. Этот мальчик не был испорчен, не был лицемерным. Он был прям и искренен, хоть и скрывал это за маской угрюмости. — Не благодари за очевидное, А-Чэн, — ответила она, сделав глоток своего чая. — У каждого человека, даже у будущего главы великого ордена, должно быть что-то, что приносит ему истинную радость и утешение. И если для тебя это преданность животных, то кто я такая, чтобы лишать тебя этого? К тому же, я тебе обещала что их вернут. Она чуть склонила голову, и на её губах мелькнула едва заметная, но искренняя полуулыбка. — В конце концов, преданность — редкое и ценное качество в этом мире, — продолжила Юй Цзыюань, и в её голосе прозвучали нотки, которые Цзян Чэн не понял, но почувствовал. — Особенно когда она искренняя. Куда ценнее, чем фальшивая услужливость или приторная любезность. Она не смотрела на него, но её взгляд, казалось, видел его насквозь. Цзян Чэн почувствовал тепло, разливающееся в груди. Он всегда был уверен, что мать видит в нем лишь очередное разочарование, но сейчас... её слова были похожи на комплимент. Она ценила его, его чувства, его привязанность. — Я... я буду стараться, мама, — тихо произнес он, крепче сжимая чашку. — Я не буду отвлекаться от тренировок. И собаки не будут мешать. — Я в этоми не сомневалась, — Юй Цзыюань посмотрела на него, и на этот раз её взгляд был ясным и твердым, но без обычного упрека. — Ты ведь Цзян, А-Чэн. Ты несешь ответственность за свой орден, за свою семью. И за тех, кто тебе дорог. Твоя сила будет расти вместе с твоей ответственностью, а не вопреки ей. Она замолчала, позволяя своим словам осесть в его душе. Вокруг них шумел водопад, пели птицы, и легкий ветерок шелестел листьями. В этой маленькой пагоде, вдали от суеты Пристани Лотоса, между матерью и сыном впервые возникла та нежная, хрупкая связь, которой никогда прежде не было. «Этот мальчик, — думала Юй Цзыюань, глядя на его склоненную голову. — В нем есть огонь. Не тот беспорядочный огонь Вэй Усяня, который сожжет всё на своём пути, и не тот тлеющий уголёк безразличия, что движет Цзян Фэнмянем. А настоящий, яркий, хотя и пока скрытый под пеплом сомнений. Нужно его раздуть. Ему нужна поддержка, не порицание. Если дать ему правильный путь, он вырастет в нечто гораздо большее, чем просто глава ордена. В отличие от других, этот... этот достоин моей заботы. И, быть может, даже моей привязанности.» Она снова отпила чай, ощущая на языке легкую горечь и цветочный привкус. — Завтра утром, А-Чэн, — сказала она, нарушая тишину, — приходи ко мне. Мы поговорим о твоих тренировках. И о том, что значит быть главой ордена Цзян. Цзян Чэн поднял на неё удивленный взгляд. Обычно разговоры о его будущем и обязанностях вёл отец, и всегда это было похоже на сухой список обвинений. А тут... матушка? И столь спокойно? — Да, мама, — с готовностью ответил он, впервые за долгое время чувствуя не только обязанность, но и предвкушение. Его сердце, израненное годами отчуждения, медленно, осторожно открывалось навстречу этой новой, удивительной теплоте. Юй Цзыюань лишь кивнула, её взгляд задержался на нем чуть дольше обычного, в нём читалось нечто вроде... гордости. Цзян Чэн встал, поклонился еще раз, его движения были более уверенными. — Я пойду, мама. Отведу собак в их новое место. — Иди, — мягко сказала она. — И помни, А-Чэн. Не все, что кажется сияющим, истинно. И не все, что кажется грубым, пусто. Цени тех, кто искренен, даже если они лают. Цзян Чэн кивнул, его губы снова тронула легкая улыбка. Он повернулся и вышел из пагоды, оставляя Юй Цзыюань одну. Шум водопада, пение птиц, аромат лотосов – всё это казалось частью их нового, невысказанного соглашения. И где-то вдалеке, среди деревьев, снова послышался приглушенный, счастливый лай. Юй Цзыюань закрыла глаза. Да, эта жизнь могла быть... интересной. Гораздо интереснее, чем она предполагала. И эта новая, неожиданная роль матери, казалось, была самой интригующей из всех. *** Приглушенный свет фонарей бросал причудливые тени на стены роскошных покоев госпожи Юй. Тяжелые шелковые занавеси, расшитые золотом, покачивались от легкого сквозняка, принося с собой тонкий аромат сандала и едва уловимую нотку жасмина. Влажный весенний воздух просачивался сквозь приоткрытое окно, лаская кожу. Мадам Юй, в изысканном ханьфу глубокого индиго, украшенном тонкой вышивкой в виде облаков, сидела за низким столиком из темного дерева. Ее извечная высокая прическа, украшенная шпильками с нефритом и жемчугом, казалась нерушимой, как и ее воля, а плавные линии ее рук, казалось, были созданы для изящных жестов, а не для той кропотливой работы, которой она предавалась. Вот уже месяц, как она, бывшая обычная офисная работница из 21 века, оказалась запертой в теле властной и строгой госпожи Юй. Первый шок от перемещения в другой мир, от осознания того, что ее прежняя жизнь оборвалась, а ей самой предстоит влачить существование в чужом теле, в чужой семье, в чужой эпохе, был разрушителен. Но ее прагматичный ум и стальной характер, закаленные в бессмысленной корпоративной борьбе и жесткой конкуренции за место под солнцем, быстро взяли верх. Слез не было. Было только методичное изучение новой реальности. Она погрузилась в изучение местной истории, обычаев, структуры власти – всего, что могло дать ей хоть какое-то преимущество. Она быстро поняла, что мир вокруг нее – это не просто древний Китай, это нечто большее, с куда более сложными и опасными законами. Сегодняшний вечер принес нечто большее, чем просто исторические факты и генеалогические древа местных кланов. Один за другим свитки ложились на стол, и с каждым прочитанным абзацем по спине проходил холодок, который не имел ничего общего с весенним сквозняком. Сначала это были просто странные совпадения: упоминания о неких Небесных Чиновниках, о могущественных призрачных владыках, способных одним своим словом обрушить несчастья на целые провинции. Она, как заядлый читатель фэнтези, списала это на местный фольклор и мифологию, присущую любому древнему обществу. Затем появились имена. «Сяньлэ». «Принц-Наследник». «Королевство Сяньлэ». И, наконец, самая тревожная фраза, от которой ее сердце, привыкшее к размеренному ритму, сделало тревожный кульбит: «Дважды вознесшийся, дважды низвергнутый, принц, чья судьба была проклята». Ее рука дрогнула, когда она развернула очередной свиток, написанный мелким, аккуратным почерком монаха, судя по стилю. Там говорилось о «несравненном мече Э-мин» и «Призрачном Городе, что возник на границе трех миров, притягивая к себе всех, кто отвергнут Небесами и Землей». Еще одна строка, и мир под ногами Юй Цзыюань, казалось, пошатнулся, а тонкие нити реальности начали рваться: «Принц Сяньлэ, вновь изгнанный с Небес, бродит по земле, лишь дважды пережив триумф и падение, и его возвращение на Небеса кажется маловероятным». Дважды. Не трижды. Вознесся, низвергнут. Вознесся, низвергнут. И пока еще не вознесся в третий раз. Осознание обрушилось на нее как цунами, смывая все сомнения и оставляя лишь холодную, ясную картину. Все, что она читала в своей прошлой жизни, все детали, все сюжетные повороты, все перипетии, которые когда-то были лишь развлечением, – теперь это было не просто чтение, это было руководство к действию. Это был ее шанс. Ее собственный, уникальный чит-код в этой новой, опасной игре. Ухмылка хищницы, оценивающей свою добычу, тронула ее губы. Знание – сила, а знание будущего – абсолютная сила. Она вспомнила десятки новелл о попаданцах, где героини, вооружившись лишь памятью о сюжете, меняли судьбы миров. И она была одной из них. Только ее амбиции были куда шире, чем "счастливый брак" или "спасение мира". Она никогда особо не жаловала главных героев новеллы, даже когда читала ее. Их постоянные страдания, их жертвенность, их "чистая любовь", граничащая с одержимостью, – всё это казалось ей глупостью, расточительством потенциала и бесконечным хождением по граблям. Се Лянь, вечный страдалец, вызывал в ней раздражение своей наивностью, непрактичностью и, будем честны, долей патологического безволия, которое он маскировал под смирение. Как можно быть таким сильным и при этом таким пассивным? Это было вне ее понимания. Хуа Чэн, этот одержимый фанат, который посвятил свою жизнь одному человеку, который был готов сгореть дотла ради своего божества… Как можно быть настолько зависимым от другого, настолько потерять себя в чужом свете? Юй Цзыюань всегда ценила независимость, самодостаточность и способность стоять на своих ногах. Такой путь – не для неё. Зависимость – это слабость. А слабость она презирала больше всего. Зато другие персонажи, о которых она читала, представляли для нее гораздо больший интерес. Призрачный Город, например. Несметные богатства, информация, влияние, что можно было там получить. Это место, вне всякого сомнения, могло принести ей огромную пользу. Она уже прикидывала в уме, как можно было бы использовать эти ресурсы в своих целях: возможно, нанять шпионов, добыть редкие артефакты, обзавестись сетью информаторов, которые могли бы сообщать ей о событиях в мире до того, как о них узнают даже Небеса. Призрачный Город, с его анархией и скрытыми правилами, был идеальным местом для того, чтобы плести интриги и создавать свою собственную теневую империю. А потом был Ци Жун. Гадкий, мерзкий, капризный, жестокий… Он был воплощением всего отвратительного, что только можно было представить. Но почему-то, когда она вспоминала его историю, в ней просыпалось что-то странное. Не жалость, нет. Скорее, необъяснимый, почти материнский инстинкт. Не тот инстинкт, который пробуждают милые младенцы, а тот, что возникает при виде безнадежно испорченного, но потенциально мощного орудия, которое можно отладить и использовать. Как к потерянному, изуродованному ребенку, которого хочется взять за шиворот, отмыть, накормить, хорошенько выпороть за все его выходки, а потом поставить на путь истинный. Или хотя бы на свой путь. Он был настолько бесполезен в своем безумии, настолько расточал свой потенциал на глупые выходки и бессмысленные издевательства, что это казалось вызовом ее управленческим навыкам. В нем была необузданная сила, просто направленная не туда. Она усмехнулась. Возможно, она могла бы его перевоспитать. Или хотя бы использовать. Мадам Юй откинулась на спинку стула, скрестив руки на груди. Ей не нужно было спасать мир, не нужно было страдать за любовь или искупать чужие грехи. Эти игры были для слабых. Для тех, кто довольствовался крохами судьбы. У неё была одна цель, которая горела в ней ярче любого солнца, – вознестись. Стать богиней. Нет, не просто богиней. Богиней Войны. Властной, могущественной, неоспоримой. Той, что не склонится ни перед кем, той, что будет вершить свою судьбу, а не плыть по течению, следуя чьему-то сценарию. В своей прошлой жизни она всегда чувствовала себя запертой в рамках, недооцененной, вынужденной прогибаться под чужие решения и правила. Сейчас у нее был шанс сбросить все оковы. Здесь, в этом мире, где существовали боги и демоны, где сила была реальной, а не метафорической, она могла стать тем, кем всегда стремилась быть – человеком, который управляет своей жизнью. И не только своей. Она уже была сильной духом, умелой в интригах, а теперь у неё было главное преимущество – знание. Знание о том, как устроен этот мир, кто здесь что из себя представляет, и чего ожидать. Она не повторит ошибок Се Ляня, которые, с ее точки зрения, были скорее проявлениями глупости, чем благородства. Она не позволит себя низвергнуть. Она будет использовать знание о будущем, чтобы подняться, чтобы вознестись на Небеса и занять там свое законное место. Она не будет ждать, пока ее найдут или заметят. Она проложит свой путь, вырывая его из ткани реальности. «Пусть Сяньлэ бродит по земле, пытаясь найти свой путь в третий раз, – прошептала она в пустоту своих покоев, ее голос был низким и властным, как шелест шелка, – мне нет до него дела. Мой путь будет другим. Мой путь будет вымощен чужими ошибками и моими собственными амбициями. И я не стану ждать Хуа Чэна, чтобы он принес мне все на блюдечке. Я сама возьму то, что мне нужно». Её взгляд, обычно строгий и холодный, сейчас горел неистовым огнем. Это был огонь давно подавляемой воли, огонь голодной амбиции. Мадам Юй, была готова к своей игре. И правила этой игры она собиралась писать сама. Мир должен был узнать новую Богиню Войны. И её имя будет не Юй Цзыюань, а имя, выкованное в битвах, интригах и вознесениях. И это имя будут произносить с почтением, а не с жалостью или раздражением. Она не будет просто выживать, она будет править. Словно под действием невидимой пружины, Юй Цзыюань резко откинула от себя свитки, заставив их шуршать и скользить по столу. Слишком много абстрактных знаний, слишком много чужих историй. Теперь пришло время для ее истории. Голова гудела от мыслей, рождая сложные схемы и многоходовые комбинации, которые могли бы позавидовать искуснейшие стратеги. Всю ночь она не сомкнет глаз, но это будет ночь созидания, а не бесполезных переживаний. Первым делом ей нужны были актуальные данные. Древние свитки могли дать лишь общую картину. Что происходит сейчас? Где находится Сяньлэ? Какие слухи бродят по городам и весям? Какова политическая ситуация на Небесах? Её нынешнее положение супруги главы клана Цзян давало ей доступ к определенным ресурсам. Слуги, торговцы, странствующие монахи, даже нищие, что подбирали крохи у ворот – все они могли стать ее глазами и ушами. Она встала, медленно, с достоинством, и подошла к окну. Ночь была глубока, лишь редкие звезды мерцали на темном бархате неба. Где-то там, за завесой реальности, существовали Небеса, полные высокомерных богов, и Призрачный Город, кишащий демонами. И то, и другое ей было интересно. —Лань-эр!– голос мадам Юй был низким и четким, не оставляя сомнений в своей силе, несмотря на поздний час. Через несколько мгновений в дверях появилась тихая служанка, почтительно склонив голову. —Госпожа, вы звали? —Принеси мне горячего чаю и пергамент с кистями. И, Лань-эр… завтра утром, когда все проснутся, найди самого надежного из наших посыльных. Того, кто умеет держать язык за зубами и перемещаться быстро. Отправь его в Юньмэн. Пусть узнает, какие слухи ходят о странствующих культиваторах, о необычных происшествиях на дорогах. Особенно о любых упоминаниях… богов. И призраков. Чем больше деталей, тем лучше. Скажи, что это для моего личного успокоения, после всех этих беспорядков, что недавно случились в нашей провинции.— Она сделала неопределенный жест рукой, отсылая к недавнему мелкому восстанию бандитов, которое было подавлено кланом Цзян. Идеальное прикрытие для ее настоящих целей. Лань-эр, привыкшая к причудам своей госпожи, лишь кивнула и бесшумно удалилась. Юй Цзыюань знала, что ей не стоит доверять слепо даже самой верной служанке, но для первого этапа сбора информации это было приемлемо. Дальше она будет действовать тоньше, через агентов, которых ей еще предстоит завербовать или создать. Её мысли вернулись к Призрачному Городу. Это был не просто источник информации, это был источник власти. Непризнанный, но реальный. Хуа Чэн, Призрачный Владыка, правил им железной рукой, но даже он не мог контролировать всех и вся. Там, в хаосе и беззаконии, можно было найти любые ресурсы: смертоносные яды, редкие травы, запрещенные методы культивации. И, самое главное, людей, которые не задают лишних вопросов. Она не собиралась становиться его марионеткой или конкурировать с ним напрямую. Она собиралась использовать Город. Создать в нем свою сеть, свой канал для скрытых операций. Возможно, даже установить связь с теми, кто недоволен Хуа Чэном, или теми, кто ищет покровителя. А Ци Жун… Мысль о нем вызвала у нее легкую усмешку. Ненавистный племянник Сяньлэ, который превратился в жалкого, но опасного призрака. Его безумная жестокость и показная храбрость были лишь маской для глубочайшей неуверенности и комплекса неполноценности. В своем роде, он был как неотесанный алмаз, который с таким же успехом мог оказаться и обычным камнем. Но в нем была сила. Сила, которую можно было направить. Если Се Лянь мог испытывать к нему сострадание, то Юй Цзыюань видела в нем лишь потенциальный инструмент. Жестокий, грязный, но подчиняющийся сильной руке. Она видела, как он в новелле цеплялся за любую возможность получить внимание или одобрение. Это можно было использовать. Но прежде, чем пытаться влиять на него, ей нужно было понять его текущее состояние и местоположение. Она не собиралась связываться с ним, пока он был в стадии безудержного каннибала, орущего оскорбления. Ей нужен был более... управляемый Ци Жун. На мгновение ее осенило холодное понимание: ее тело. Тело госпожи Юй. Это не тело культиватора. Оно сильное, выносливое, но не обучено. Если она хочет вознестись, ей нужно будет не только набирать заслуги и устанавливать связи, но и развивать собственную духовную силу. Это будет самый сложный этап. В прошлой жизни она не верила в ци или духовную энергию, но здесь это было реальностью. Значит, ей нужно найти методы культивации. Методы, которые не привлекут лишнего внимания. Методы, которые помогут ей быстро прогрессировать, минуя годы медленных тренировок. Возможно, в Призрачном Городе найдутся какие-то запретные свитки? Или ей придется искать на Небесах, но это будет позже. Она села за столик, когда Лань-эр принесла чай и письменные принадлежности. Теплый аромат жасмина немного успокоил бурю в ее голове. Но не унял. Она взяла кисть, смочила ее в туши. На пергаменте появились первые иероглифы – не поэзия, не любовные письма, а тщательно продуманный, хоть и зашифрованный, список задач. Этап 1: Разведка. • Сбор текущих слухов и новостей о Небесных Чиновниках и Призрачных Владыках. • Изучение текущего политического ландшафта в мире культивации и на Небесах (из доступных источников). • Определение приблизительного местоположения Се Ляня (для избегания). Этап 2: Ресурсы и Основа. • Поиск методов культивации, подходящих для ее нынешнего тела, желательно быстрых и незаметных. • Постепенное усиление своего влияния в клане Цзян, создание личной сети лояльных (или зависимых) агентов. • Изучение Призрачного Города – как проникнуть, с кем контактировать, какие ресурсы можно получить. Этап 3: Стратегическое Использование. • Выявление слабых мест и возможностей в текущих конфликтах (Небеса/Призраки/Смертные). • Поиск "инструментов" (людей или артефактов), которые могут быть использованы для ускорения процесса вознесения. • Оценка Ци Жуна: текущее состояние, местоположение, потенциальная ценность. Каждый пункт вызывал в ее голове целую цепочку подпунктов, вопросов и возможных решений. Она писала быстро, ее рука двигалась уверенно, словно на пергаменте появлялись не просто иероглифы, а очертания ее будущего трона. Она чувствовала себя игроком, который получил не только полное прохождение игры, но и возможность переписать ее правила. Сяньлэ? Хуа Чэн? Пусть они крутятся в своей трагедии. Их история была всего лишь фоном для ее собственного восхождения. Их страдания будут ее ступеньками. —Богиня Войны, – прошептала она, повторяя это слово, смакуя его. – Это имя будет принадлежать мне. И на лице госпожи Юй, строгой и холодной, появилась улыбка. Не теплая, не радостная, но исполненная предвкушения. Улыбка хищницы, что наконец-то вышла на охоту. В эту ночь мир не знал, что в одном из скромных, но богатых поместий смертного мира, зародилась новая, безжалостная амбиция, способная в будущем потрясти Небеса.