Мортал Комбат: Наследие Бури

      Лагерь больше не горел.       Огонь догорел сам, оставив после себя чёрные остовы палаток, обугленные колья частокола и горы пепла там, где ещё вчера хранились припасы.       Но хуже огня были тела.       Они лежали повсюду. Свои и чужие. Таркатаны, которых не успели забрать, и солдаты Земного Царства, которым не суждено было вернуться домой. Некоторые были целы — просто зарублены в бою. Другие… другие — куски мяса, разбросанные по всей площади. Руки. Ноги. Головы. Кишки, вывалившиеся из распоротых животов.       Запах разложения уже начинал подниматься над лагерем — тошнотворный, сладковатый, невыносимый.       Раненые сидели у уцелевших стен, прижимая к себе окровавленные повязки. Кто-то тихо стонал. Кто-то молча смотрел в одну точку. Кто-то плакал — беззвучно, чтобы не тревожить остальных.       Рейден стоял на коленях в луже крови.       Перед ним лежал тот самый мальчишка — девятнадцатилетний солдат, которому Шао Кан оторвал руку и ногу. Парень был в сознании — если это можно было назвать сознанием. Его глаза, расширенные от шока, смотрели в пустоту, тело била мелкая дрожь.       Рейден прижигал культи. Сначала плечо — там, где раньше была рука. Потом бедро — там, где должна была быть нога. Его ладони светились мягким голубоватым светом — не молнии, а что-то другое. Целительная энергия, которую боги используют редко. Слишком редко. — С-спасибо… господин… Рей… ден… — еле слышно произнёс парень.       Рейден поднял глаза. На его лице не было привычной божественной отстранённости. Только усталость. Глубокая, бездонная усталость существа, которое видело слишком много смертей. — Не за что…       Он положил руку парню на лоб. Тот закрыл глаза и провалился в спасительное беспамятство.       Рейден поднялся. Его колени хрустнули — он стоял так почти час. Огляделся. Китана и Джейд перевязывали раненых. Лю Кан носил воду. Джакс, держась за пробитое плечо, помогал Соне собирать уцелевшее оружие.       Все молчали.       Слишком много погибших. Слишком много вопросов. Слишком много невысказанного.       Прошло несколько часов.       Рассвет окрасил небо в грязно-серые тона. Тучи ещё висели над лагерем, но дождь прекратился. Осталась только промозглая сырость и запах смерти.       Люди более-менее пришли в себя. Раненым оказали первую помощь. Мёртвых — своих — начали собирать для погребения. Чужих просто стаскивали в кучу за периметром, чтобы сжечь.       Но перед глазами всё ещё стояли картины ночного кошмара. Отрубленные конечности. Выпущенные кишки. Кровь, въевшаяся в землю так, что её не смоет никакой дождь.       Соня Блейд, перепачканная кровью и грязью, с пустым взглядом обвела лагерь. Потом резко развернулась к Рейдену. — Расскажите, какого черта?! — хрипло произнесла она.       Рейден поднял голову. Он стоял у импровизированного штаба — уцелевшего навеса, под которым сложили уцелевшее снаряжение. — Эта ужасная погода! Эти молнии, этот дождь, этот ветер! Это было из-за младенца?! Из-за грудного ребёнка, который не умеет контролировать свои эмоции?!       Она ткнула пальцем в сторону пустоши, где прошлой ночью исчезла Гэ Чхоль. — И по ней нас нашёл Шао Кан?! Вот так просто — идти на погоду, как на маяк?!       Рейден молчал. Его лицо было непроницаемо. — ОТВЕЧАЙТЕ, ЧЁРТ ВОЗЬМИ! — она не выдержала. — Да, — тихо ответил Рейден.       Пауза. Тишина, в которой слышно было только карканье воронов, слетающихся на запах смерти. — Джун оказался его сыном. А Гэ Чхоль… соврала о ребёнке.       Он произнёс это так, будто каждое слово вырывали у него клещами. — Она сказала нам, что отец — воин из её деревни. Что он погиб, защищая её. Что ребёнок — последнее, что у неё осталось от него. — Красивая сказка, — горько усмехнулась Соня. — Похоже… этого она и боялась, — тихо произнесла Китана.       Все обернулись к принцессе. Китана выглядела измождённой. Её лицо было бледным, под глазами — тёмные круги. Но в глазах горел огонь. — Она боялась, что всё раскроется. Что мы узнаем правду — и отвернемся от неё. Что мы… что я… увижу в ней врага. — А РАЗВЕ НЕТ?! — констатировала Соня, у которой нервы были на пределе.       Соня шагнула вперёд, оказавшись лицом к лицу с Китаной. — Боялась… А если она шпионка?! Если она специально втёрлась к нам в доверие, чтобы устроить весь этот спектакль?!       Её голос звенел от ярости. — Пришла к нам «несчастная, беременная, бегущая от тирана»! Мы её пригрели! Рейден чуть ли не влюбился в неё! Ты, Китана, назвала её сестрой! А она всё это время носила в себе семя Шао Кана и МОЛЧАЛА! — Соня… — Она наверняка враг! — перебивает та. — Она сделала всё, чтобы мы расслабились, чтобы поверили ей, а потом — БАЦ! — и папочка явился за своим отпрыском!       Китана сжала кулаки. Её веер, уцелевший в битве, дрожал в ножнах. — Мне кажется, она жертва! — воскликнула Китана. — Жертва?! — Соня начала выходить из себя. — Да! Она пыталась нас защитить! Она ушла с ним ДОБРОВОЛЬНО, чтобы спасти нас! Ты видела это своими глазами!       Соня замерла на секунду. Потом её лицо исказилось гримасой — не боли, а чего-то более страшного. Уверенности. — Да я уверена, что она в сговоре с этим ублюдком!       Она ткнула пальцем в сторону пустоши, туда, где прошлой ночью исчезла Гэ Чхоль. — НЕНАВИЖУ ТАКИХ КРЫС! Они приходят, прикидываются своими, а потом предают! Я ВИДЕЛА ТАКОЕ СОТНИ РАЗ!       Она перевела дыхание, и её голос стал тише, но от этого — ещё злее. — И её выродок… этот младенец… он ещё разрыдался и ПРИЗВАЛ Шао Кана. Своей истерикой. Своей проклятой силой. Сколько наших полегло из-за этого? СКОЛЬКО?!       Китана шагнула вперёд, заслоняя собой… что? Память о Гэ Чхоль? Честь той, кто ушёл в темноту с ребёнком на руках? — Соня, — её голос звенит. — Что?!       Китана смотрела ей прямо в глаза. В её взгляде не было злости. Только холодная, стальная решимость. — Если ты считаешь, что Джун и Гэ Чхоль враги…       Она сделала паузу. В лагере стало тихо. Даже раненые перестали стонать, чувствуя, что происходит что-то важное. — Если ты считаешь, что они заслуживают быть… ликвидированы.       Она выдернула веер из ножен. Щелчок — и лезвия раскрылись, сверкнув в утреннем свете.       Соня рефлекторно вскинула оружие. Джакс рядом напрягся. Лю Кан шагнул вперёд, готовый вмешаться.       Но Китана не направляла веер на Соню.       Она приставила его к СВОЕЙ шее. — Ты что творишь?! — кричит Соня в шоке. — Тогда убейте МЕНЯ! — произносит Китана достаточно громко, чтобы все слышали.       Лагерь замер. — Шао Кан меня вырастил! Он был моим «отцом» тысячи лет! Я сражалась на его стороне! Я убивала за него! Я была его оружием, его принцессой, его марионеткой!       Её голос дрожал, но не ломался. — Если вина за кровь отца переходит к детям — тогда я виновата больше, чем Джун! Он даже не знает, кто его отец! А я — ЗНАЛА! И всё равно была с вами! И вы приняли меня! Вы назвали меня сестрой, другом, союзником!       Она перевела дыхание. Веер всё ещё касался её шеи. — Так что решай, Соня. Либо мы все здесь — семья, которая не судит по крови, а судит по поступкам. Либо… либо я иду туда же, куда ушла Гэ Чхоль. Потому что если за прошлое надо платить — я заплачу первой. — Китана! Нет!!! — крикнул Лю Кан, желая остановить это. — Лю Кан! Подожди!       Соня смотрела на Китану. В её глазах мелькали тени — гнев, боль, сомнение. Потом… что-то дрогнуло. Она медленно опустила оружие. — Убери веер, Китана… УБЕРИ!!! — взревела Соня. — Ты простишь их? — Китана все так же серьезна. — Я… я не знаю. Но убивать младенцев… даже если они дети ублюдков… я не буду.       Она отвернулась, пряча глаза. — Просто… дайте мне время, — Соня смотрит в пустоту, чувствуя, что проиграла здесь.       Китана медленно убрала веер от шеи. Её руки дрожали.       Лю Кан подошёл и молча положил руку ей на плечо. Джейд, хромая, встала рядом.       Рейден, всё это время стоявший в стороне, наконец заговорил. — Мы похороним наших солдат. Сожжём тела таркатанов. И уйдём отсюда. У нас нет времени на распри. Шао Кан получил то, за чем пришёл. Но это не значит, что он остановится.       Он обвёл взглядом лагерь. — Мы вернём Гэ Чхоль и Джуна. Потому что они — наши. Не его. Наши. И точка.       Никто не возразил.       Только ветер выл над телами погибших, да где-то вдалеке, на пустоши, начиналась новая охота.

***

Пустошь за лагерем. Рассвет. Вдалеке догорают остатки лагеря.       Шао Кан стоял один посреди пустоши, глядя в небо, где только что исчезла вспышка молнии, унёсшая Гэ Чхоль и Джуна.       Вокруг — ни души. Только ветер, гоняющий пыль, и далёкий запах гари со стороны лагеря.       Прошло несколько минут. Император не двигался. Он просто стоял, сжимая молот, и смотрел в горизонт.       Наконец из темноты деревьев донёсся знакомый, вкрадчивый голос. — Мой Император… вы позволили ей уйти, — Шан Цунг появляется из зелёной дымки.       Шао Кан медленно повернул голову. Его глаза за прорезями шлема блеснули холодным огнём. — Я позволил ей попытаться уйти.       Шан Цунг склонил голову, изображая почтение. На его губах играла привычная, маслянистая улыбка. — И что теперь? Возвращаемся в цитадель? Собираем армию? Прочёсываем каждый угол Внешнего Мира?       Шао Кан медленно, очень медленно, перевёл взгляд с горизонта на своего колдуна. — Я начну охоту, Шан Цунг. Только в этот раз — не на зверей.       Он сжал молот. Кости пальцев хрустнули под доспехами. — На мою собственность.       Шан Цунг на мгновение замер. Потом его улыбка стала чуть шире — он понял. — То есть… Вы покинете свой город, Повелитель?       Шао Кан вздохнул.       Это был не обычный вздох усталости. Это был вздох существа, которое тысячу лет объясняет одно и то же тем, кто должен понимать с полуслова. — Глупец.       Он развернулся к Шан Цунгу всем корпусом. Теперь они стояли лицом к лицу — тиран и его колдун. — Думаешь, я оставлю цитадель без присмотра?       Шан Цунг моргнул. Его улыбка дрогнула — всего на секунду, но этого хватило, чтобы Шао Кан заметил. — Моего присмотра, Повелитель? Я, конечно, не смею предлагать… — Ты не смеешь даже думать, что я тебе доверяю, — отрезал Император.       Шан Цунг замолчал. Его глаза сузились, но он промолчал. С Императором не спорят. С Императором соглашаются — или умирают. — Тебе не надо ничего делать. Я уже всё придумал.       Он поднял свободную руку — ту, что не держала молот.       И начал говорить.       Слова были древними. Темнее, чем кровь. Старше, чем сам Внешний Мир. Шан Цунг, знаток тёмных искусств, узнал их — заклинание Раздвоения Души. Одно из самых опасных в арсенале чёрной магии. Требующее колоссальной силы воли и концентрации.       Воздух вокруг Шао Кана задрожал. Загудел. Завибрировал на частоте, от которой у Шан Цунга заныли зубы.       И тогда это появилось.       Из пустоты, из сгустка тьмы, соткалась фигура.       Такой же рост. Та же броня. Тот же шлем, те же наплечники, тот же молот, только чуть менее массивный — будто для «повседневного» использования.       Шао Кан-двойник открыл глаза.       Они были такими же — холодными, расчётливыми, безжалостными.       Двойник огляделся. Посмотрел на свои руки. Сжал кулак, проверяя, слушается ли плоть.       Потом перевёл взгляд на оригинал. — Я буду следить за порядком, — произнес клон.       Шао Кан (оригинал) кивнул. Довольно. Как скульптор, оценивающий свою работу. — Хорошо.       Шан Цунг смотрел на это с неподдельным интересом. И с тенью тревоги, которую тщательно скрывал. — Невероятно… — прошептал себе колдун. — Полное разделение. Сознание, воля, даже тактика… всё скопировано. — Ты что-то сказал, колдун? — вдруг спросил клон-Шао Кан.       Шан Цунг вздрогнул. Этот голос. Этот взгляд. Даже эта интонация — всё было идеально. — Ничего, Повелитель, — испуганно сказал тот. — Я просто восхищаюсь вашим могуществом.       Двойник хмыкнул. Почти так же, как оригинал. — Восхищайся молча.       Он развернулся и зашагал в сторону цитадели. Тяжёлая поступь, волочащийся по земле молот, даже манера держать спину — всё было до ужаса, до дрожи правильным.       Шао Кан (настоящий) смотрел, как его копия удаляется в темноту. — Ты остаёшься. — Здесь? На пустоши? — спросил Шан Цунг. — Нет, глупец. В цитадели. Будешь делать вид, что я там. Советоваться с двойником. Докладывать ему. Выслушивать его приказы.       Он повернул голову, и его глаза встретились с глазами колдуна. — И если ты хоть словом, хоть взглядом, хоть намёком выдашь, что это не я… Ты знаешь, что бывает с теми, кто меня предаёт. Как тот ниндзя. Жаль, что тело не нашли.       Шан Цунг проглотил ком в горле. — Я нем, как могила, Повелитель, — кланяется он.       Шао Кан усмехнулся. — Могилы говорят громче тебя, когда я хочу услышать правду. Но ладно. Иди.       Шан Цунг растворился в зелёной дымке, уносясь в сторону цитадели.       Шао Кан остался один.       Он поднял голову к небу, где всё ещё витал слабый запах озона — след улетевшей молнии. — Ну что, буря… Игра начинается.       Он шагнул в пустоту — и исчез.       На пустоши остался только ветер, далёкий запах гари, да свежий след от молота, уходящий в никуда.

***

Отвесный утёс на краю Внешнего Мира. Высоко над облаками. Рассвет.       Молния ударила в скалу.       Без грома. Без предупреждения. Просто вспышка — и из фиолетового сияния, материализовавшись из чистого света, на каменный выступ упала Гэ Чхоль.       Она не устояла на ногах.       Колени подкосились, и воительница рухнула на холодный камень, всё ещё прижимая к себе Джуна. Руки, только что сжимавшие ребёнка в смертельной хватке, мелко дрожали. Дыхание вырывалось рваными, сиплыми всхлипами.       Она сделала это.       Она ушла.       Она сбежала.       Опять.       Гэ Чхоль подняла голову и огляделась. Этот утёс… она знала его. Любила его. Сколько раз она приходила сюда до всего этого — до Шао Кана, до плена, до беременности? Стоять на краю, смотреть на бесконечные облака внизу, чувствовать, как ветер трогает её волосы…       Тогда она была свободна.       Теперь…       Она посмотрела на Джуна.       Ребёнок не шевелился. Его маленькая грудь едва вздымалась, глазки были плотно закрыты, ротик приоткрыт. Он отрубился от усталости, от криков, от ужаса, от всего, что свалилось на его крошечную душу за эту ночь.       Гэ Чхоль прислушалась к своим ощущениям.       Погода… менялась.       Ветер, который всю ночь выл над лагерем, стихал. Тучи, ещё недавно клубившиеся чёрной массой, начинали рассеиваться. Даже воздух стал легче — будто сама стихия выдохнула с облегчением.       Джун спал. И пока он спал — он не влиял на погоду. — Хорошо… хорошо… — прошептала она то ли себе, то ли сыну.       Она осторожно, бесконечно осторожно, переложила Джуна на плоский камень рядом с собой. Подстелила край своего ханбока, чтобы ему было мягче. Поправила пелёнки, которые задубели от пота и грязи.       Джун даже не пошевелился. Он спал мёртвым сном — тем особенным сном младенцев, которые пережили слишком много и теперь просто отключились, чтобы выжить.       Гэ Чхоль села рядом, подобрав ноги. Смотрела на него.       На этого маленького человечка, из-за которого рухнули её планы, её надежды, её свобода. Из-за которого она снова и снова шла в пасть тигра. Из-за которого лгала тем, кто стал ей дорог. Из-за которого…       Она протянула руку и осторожно, кончиками пальцев, коснулась его щеки. Такая мягкая. Такая тёплая. Такая живая. — Мой мальчик…       Слеза скатилась по её щеке. Первая за много лет. Гэ Чхоль даже не заметила — просто смахнула рукавом, будто это была пылинка. — Спи, маленький.       Она наклонилась, прикоснулась лбом лба мальчика. — Мама защитит тебя.       Она выпрямилась, откинулась назад, прислонившись спиной к холодному камню.       Вокруг них, на самом краю мира, возник рассвет. Облака внизу окрасились в розовый и золотой. Где-то далеко, за горизонтом, просыпался Внешний Мир — жестокий, безжалостный, полный врагов.       Но здесь, на этом утёсе, было тихо.       Тихо и спокойно.       Впервые за долгое время.       Гэ Чхоль закрыла глаза. Всего на минуту. Всего на секунду — позволить себе выдохнуть.       Рядом с ней, свернувшись калачиком на холодном камне, спал её сын. Единственное, что у неё осталось. Единственное, за что она готова была убивать, умирать и — что страшнее — жить.       Ветер стих окончательно.       Над утёсом воцарилась идеальная, неземная тишина. Ну почти. Лишь прерываемая пением птиц.

***

Час тишины.       Для Гэ Чхоль это был одновременно и дар, и пытка. Дар — потому что Джун спал, не просыпаясь, и её измученное тело могло хоть немного восстановиться. Пытка — потому что в тишине мысли становились громче.       Она сидела, прислонившись к холодному камню, и смотрела, как солнце медленно поднимается над горизонтом. Облака внизу переливались всеми оттенками розового и золотого. Красиво. Так красиво, что хотелось забыться, поверить, что всё кончилось.       Но Гэ Чхоль не умела забываться.       Слишком долго её учили выживать.       И чем дольше она сидела, тем громче становился внутренний голос.       Шао Кан знает этот утёс. — Он видел, как я улетела. Он знает, куда я могла направиться, — думает она.       Он придёт сюда. Это вопрос времени.       Она резко открыла глаза. — Дура… какая же я дура…       Она посмотрела на Джуна. Ребёнок всё ещё спал, но сон его стал беспокойным — веки подрагивали, пальчики сжимались в кулачки.       Гэ Чхоль осторожно, стараясь не разбудить, поднялась на ноги. Подошла к краю утёса, всмотрелась в горизонт.       Пусто.       Пока пусто.       Но это ничего не значит. Шао Кан мог быть уже в пути. Мог уже послать своих ищеек. Мог…       Она отогнала мысли. — Надо уходить. Прямо сейчас. Туда, где нас никто не найдёт.       Она уже развернулась, чтобы подхватить Джуна, как вдруг…       Джун Хо открыл глаза. Не заплакал — просто открыл и посмотрел на мать. Его маленькое личико, ещё недавно безмятежное во сне, вдруг исказилось. Не болью — пониманием.       Он не знал слов. Не знал, что такое «опасность», «тиран», «охота». Но он чувствовал.       Чувствовал, как напряжена мама. Как её сердце колотится быстрее обычного. Как пахнет воздух — страхом. Её страхом. — Уа… а…       Гэ Чхоль метнулась к нему, подхватила на руки. — Тише, тише, маленький… мама здесь… всё хорошо… — она прижимает его к себе и гладит по головке.       Но Джун не успокаивался. Его нижняя губка задрожала, и он начал тихо, жалобно хныкать. Не кричать — именно хныкать, как делают младенцы, когда чувствуют, что что-то не так, но не могут объяснить. — Я здесь, малыш. Я здесь.       Она качала его на руках, но краем глаза следила за небом.       И тут она увидела.       Воздух резко похолодел.       Ещё минуту назад было тепло — рассветное солнце пригревало камень. А теперь ветер переменился, принёс с собой ледяное дыхание.       Гэ Чхоль подняла голову.       Небо, только что чистое и розовое, начало затягиваться серой дымкой. Облака сгущались прямо на глазах, тяжелели, опускались ниже.       И первые градины упали на утёс.       Маленькие сначала. Почти незаметные. Но с каждой секундой они становились крупнее, тяжелее, злее. Застучали по камню, по её плечам, по головке Джуна, которую она прикрывала рукой. — О нет… нет-нет-нет…       Джун хныкал громче. Он не понимал, что происходит, но чувствовал — маме страшно. И его страх, её страх, их общий ужас смешивались в воздухе, создавая эту ледяную бурю.       Погода.       Она всегда выдаёт их с головой.       Гэ Чхоль посмотрела на горизонт. Туда, где за много миль отсюда, в своей цитадели или уже в пути, Шао Кан мог видеть это.       Внезапное похолодание. Внезапный град там, где его никогда не было. Внезапное изменение погоды — верный знак. Сигнальный огонь для охотника. — Он уже знает.       Она резко развернулась, прижимая Джуна к груди. — Прости, малыш. Нам нельзя здесь оставаться. Ни секунды.       Она побежала.       Не полетела — полёт оставляет слишком яркий след. Просто побежала — быстро, как ветер, как буря, которой она была когда-то. Вниз по тропе, прочь от утёса, прочь от открытого пространства, туда, где начинались леса Внешнего Мира.       Джун прижимался к ней, всё ещё хныча, но уже тише. Он чувствовал — мама бежит. Мама спасает их. Надо терпеть.       Лес встретил их сумраком и сыростью.       Гигантские деревья, чьи кроны уходили высоко в небо, закрывали собой солнце. Воздух здесь был тяжёлым, влажным, пах мхом и прелой листвой. Ни троп, ни дорог — только дикая, первобытная чаща.       Гэ Чхоль остановилась только тогда, когда утёс скрылся из виду окончательно.       Она прислонилась к стволу огромного дерева, тяжело дыша. Град здесь почти не пробивался сквозь листву — только редкие ледяные крупинки падали на лицо.       Джун затих. Его глазки слипались — он снова хотел спать. Буря, которую он вызвал своим страхом, начала стихать. — Ты чувствуешь меня… правда? Каждую мою эмоцию… каждую мысль…       Она прижала его крепче. — Прости, что пугаю тебя. Прости, что не могу дать тебе спокойной жизни. Но мы справимся.       Она огляделась. Лес был огромен, дик и безлюден. Ни деревень, ни городов, ни разумных существ. Идеальное место, чтобы спрятаться. — Здесь нас никто не найдёт. Никто не умрёт из-за нас.       Она сделала первый шаг вглубь леса.       Вдалеке, за много миль отсюда, на опустевшем утёсе, град уже прекратился. Но след в небе — внезапное похолодание, резкая смена погоды — уже был замечен теми, кто умел читать знаки.

***

Глухой лес Внешнего Мира. Несколько часов спустя после побега с утёса.       Солнце пробивалось сквозь густую листву, рисуя на лесной подстилке золотые пятна. Где-то вдалеке перекликались незнакомые птицы, пахло сырой землёй и прелыми листьями.       Гэ Чхоль сидела под огромным корнем упавшего дерева — естественное укрытие, которое она нашла после нескольких часов блуждания. Спина прижата к древесной коре, обзор на три стороны, четвёртая прикрыта стеной корня.       Джун проснулся.       Не заплакал — просто открыл глаза, посмотрел на мать и начал искать. Его маленькое личико поворачивалось из стороны в сторону, губки чмокали, ручки потянулись к груди. — Проснулся, маленький проглот?       Она осторожно переложила его, расстегнула ханбок и приложила к груди. Джун присосался мгновенно. С жадностью, с отчаянием, с тем особенным младенческим азартом, который бывает только у очень голодных детей.       Гэ Чхоль смотрела на него. На эти закрытые от удовольствия глазки, на сосущие губки, на маленький кулачок, вцепившийся в её палец. — Вот так… ты не будешь голодным, мой мальчик… никогда… — произносит она тихо       Тишина. Покой. Или уже нет.       Гэ Чхоль не поняла сразу. Просто вдруг её затылок обожгло холодом. То самое чувство, которое не обманывает воинов — на тебя смотрят.       Она замерла. Глаза медленно обвели периметр.       Никого.       Кусты неподвижны. Деревья тихи. Птицы поют где-то вдалеке.       Но присутствие… оно было.       Гэ Чхоль осторожно убрала Джуна от груди. Малыш недовольно чмокнул, но молчал — сытая истома смыкала его глазки.       Она прижала его к себе одной рукой. Второй медленно потянулась к вееру.       Кусты шевельнулись.       Не от ветра — от движения. — А ну СТОЙ! — она молниеносно вскидывает руку.       Молния ударила в то место, где шевелились листья. Ветки разлетелись в щепки, земля почернела, запахло озоном.       Но там никого не было.       Пусто. — Что за…       Сзади.       Удар в спину был такой силы, что Гэ Чхоль, несмотря на всю ловкость, не удержалась на ногах. Она упала лицом вниз, но в последнюю секунду успела перевернуться на спину и — главное — не выпустить Джуна.       Малыш зашёлся в истерическом плаче.       Гэ Чхоль, не вставая, призвала молнию. Её рука светилась голубым, готовая испепелить любого. — ПОКАЖИСЬ, ТВАРЬ!       И тогда воздух перед ней сгустился.       Из пустоты проявилась фигура.       Сначала — очертания. Человеческие, но с неестественными пропорциями. Потом — цвет. Зелёный. Тёмно-зелёный, как лесная листва. Потом — детали.       Это был ниндзя в зелёном облегающем костюме. Маска скрывала нижнюю часть лица, а глаза были желтовато-серыми. Жёлтые, с вертикальными зрачками — глаза рептилии, смотрящие на мир с холодным голодом. Однако потом они стали человеческими.       На вид ему было лет двадцать пять — совсем молодой. Или же просто хорошо сохранился.       Он не нападал. Просто стоял, рассматривая её и плачущего ребёнка. — У тебя… ребёнок… — прошептал он слегка хриплый так, будто он до этого ни с кем не говорил и немного забыл, как общаться.       Пауза. Он явно переваривал информацию. — Я думал… ммм…       Он развернулся и начал уходить. Просто уходить, как будто ничего не случилось. Гэ Чхоль опешила. — Стой! Незнакомец замер. Не обернулся. — Что думал?! Ты хотел убить меня и моего сына?!       Сайзот медленно повернул голову. В его жёлтых глазах не было злобы — только странная, почти детская растерянность. — Я… голоден. Неимоверно.       Он сглотнул — кадык дёрнулся под маской. — Я думал, если мы вступим в равную схватку… я смогу победить. И поесть.       Он пожал плечами — жест удивительно человеческий для существа с глазами ящерицы. — А потом я заметил, что ты с ребёнком… Неважно… Живите.       Он снова развернулся, намереваясь уйти. — Нет уж, договаривай, — говорит Гэ Чхоль твердо, заставляя того вступить в разговор дальше.       Юноша замер. Вздохнул. Медленно, с видимой неохотой, повернулся обратно. Спустились тучи, начался мелкий град. — Хорошо… только ты тоже ответишь на пару вопросов.       Он посмотрел на Джуна. Плачущего, которого мать пытается успокоить. — Я рассчитывал на схватку с противником в равных условиях. Настоящий бой. Кровь. Азарт. Но я не дерусь с матерью, у которой ребёнок на руках. Это… неправильно.       Он склонил голову набок, изучая её. — Почему вы здесь? В этом лесу? Мать с младенцем… это не место для таких, как вы.       Гэ Чхоль колебалась секунду. Потом, видимо, решила, что честность сейчас — лучшая стратегия. — Скрываемся от Шао Кана. Она прижала Джуна крепче, поглаживая его по спинке. — Тише, маленький, всё хорошо… это просто дядя… странный дядя… но, кажется, не злой…       Джун, услышав мамин голос, всхлипнул в последний раз и затих. Но его испуг никуда не делся — он просто ушёл внутрь. И градины — мелкие, но злые — застучали по листве ещё сильнее. — Ещё вопрос… Что это такое? — юноша явно был удивлен. — Это уже тебя не касается, — отрезала воительница.       Он посмотрел на неё. Потом на Джуна. Потом на темнеющее небо. — Говоришь, Шао Кан охотится на вас…       Он помолчал. В его глазах мелькнула тень. — Знаешь, я понимаю твои чувства, воительница.       Гэ Чхоль нахмурилась. — О чём ты?       Он поднял на неё глаза. Жёлтые, с вертикальными до этого зрачками, но в них сейчас не было холода — только усталость. Такая же, как у неё. — Я сам когда-то служил ему.       Тишина повисла между ними. Только град стучал по листве да ветер шумел в кронах.       Гэ Чхоль смотрела на этого странного зелёного ниндзя. Молодой. Голодный. Бывший слуга Шао Кана. И в его глазах — понимание. — Как тебя зовут? — Сайзот. Я заурианин. С планеты Заттера. А тебя? — Я Гэ Чхоль… Просто воительница молний…       Он посмотрел на Джуна. — А его?       Гэ Чхоль прижала сына крепче. — Джун. Джун Хо.       Сайзот кивнул. — Красивое имя… — он сделал паузу. — Ты не боишься меня? — Я боюсь только одно существо во всех мирах. И ты — не он.       Сайзот снова кивнул. В его глазах мелькнуло что-то похожее на уважение. — Тогда… может, ты знаешь, где здесь можно найти еду? Я уже несколько дней не ел. В лесу почти нет живности, а та, что есть — слишком быстрая.       Гэ Чхоль помолчала. Потом покачала головой. — Вряд ли помогу.       Рептилия напрягся. — Почему? Ты боишься, что я нападу, если не поем? — Нет. Я не могу помочь, потому что мы сами здесь только сегодня, но мне еда не нужна. — Как же так? — удивился Рептилия. — Я питаюсь молниями, — сообщает она. — Энергией бури. Обычная еда для меня — ничто.       Она кивнула на Джуна. — А он питается мной. Моим молоком. Так что извини, я не брошу сына, чтобы охотиться…       Сайзот смотрел на неё долго. Очень долго. Потом, неожиданно заговорил. — Мы оба в итоге в одной лодке? Ты бежишь от тирана, я… тоже бегу. Они думают, что я мёртв. Но сюда никто не суется… Так что… У нас есть защита.       Он вздохнул. — Ладно. Тогда хотя бы покажи, куда идёшь? Я знаю этот лес. Может, смогу помочь. Бесплатно.       Гэ Чхоль смотрела на него изучающе. — Ищешь, где приткнуться? — Ищу, где не умереть с голоду. А если по пути спасу пару беглецов от Императора — так даже интереснее, — он пожал плечами.       Гэ Чхоль усмехнулась. — Ты странный, Сайзот. — Ты тоже, Гэ Чхоль. Говорят, этот лес… Не слишком дружелюбный. Только дураки приходят сюда. — Тем не менее ты тоже здесь, — спокойно ответила она.       Джун, чувствуя, что мамин страх отступает, наконец-то уснул по-настоящему.       Град стихал. Небо светлело.