Эволюционным путём: О концепции Персонального Вознесения

      Свалка за окном всё тянется и тянется, и нет ей конца. Я смотрю в окно и глажу Тиф, лежащую у меня на коленях. Она завернулась в плед и теперь выглядит в нём так уютно, что, каждый раз глядя на неё, я невольно улыбаюсь. Горы мусора высятся до небес, касаясь, кажется, тяжёлых туч, и всюду по ним разбросаны стоянки Скитальцев.       – Привольно им тут, – фыркаю я.       – Ну, Свалкой никто не занимается, – жмёт плечами девушка.       – Ага, займёшься ей, пожалуй... – я улыбаюсь, придумав шутку. – Так и вижу командира, который отдаёт приказ защищать Свалку, и отряд такой: «Мы отстаивали покинутые Массивы ферм, мы отстаивали заброшенный завод, мы отстаивали, блядь, недостроенного итератора, но Свалку?! Да вы больные!». Так что согнали всех Скитальцев сюда, и они тут живут.       – Ну, так мусорщики же, – хмыкает Артифицер, перекладываясь поудобнее.       – Скитальцы, – поправляю её я.       – Да какая разница?       – Большая! – я поднимаю вверх палец. – Это название вида.       – С чего ты взял, что это не бомжи?       Какие ещё бомжи? Я, чувствуя себя круглым идиотом, начинаю объяснять видовые отличия:       – Ну, у них короткая шерсть, зубы...       – Мы не можем знать наверняка! – заявляет девушка, и я давлюсь от смеха. – Ты же знаешь, что к ним иногда сбегают люди?       Я киваю. Мне вспоминается то укрытие на Небесных островах, куда притащила меня и других пленных группа Скитальцев. Как правило, эти ребята пленных старались не брать – им посторонние на землях, которые они воображали своими, не были нужны, но в тот раз они потеряли в дренажной системе целый отряд, и планировали обменять меня и моих товарищей на своих. Это я узнал от одного из людей, приставленных к нам в качестве охраны: сусом тот был редкостной, конечно, и не слишком заботился о нашей судьбе, хотя нас надлежало сохранить хотя бы в целости, да и руки распускать любил, зато от него я узнал, почему Скитальцы не уходят обратно в свою пустыню.       – Вот ты думаешь, это они по нашей земле ходят, – говорил он, когда у него было настроение слушать, а не выкручивать нам, как мальчишкам, уши – даром, что сделать мы ему, связанные, нихуя не могли. – А это мы по их крыше топчемся. У них здесь дома, инфраструктура какая-то, ци-ви-ли-за-ци-я...       Цивилизация. Прикольно, конечно, он интерпретировал это первобытно-общинное племя, роющее норы под нашими городами... Однако тому, как ладно и аккуратно у Скитальцев всё устроено удивлялся и я. И к пленным они были заботливей своих же – то еды сунут, то верёвки чуть ослабят, чтобы сидеть удобнее было. Я даже думал с ними поладить.       Поладить даже вышло, да ненадолго. Помню, как тот мужик пришёл однажды и сказал, что нужен кто-то, кто хорошо обращается с копьями. Для охоты, мол. Я вызвался просто потому, что сидеть на месте мне до ужаса наскучило, а подвигаться хоть немного было отличной идеей. Мне дали копьё, и я сразу же попросил второе – Скитальцы впечатлились, но копьё дали и ещё фонарик на меня повесили. Думал, чтобы им было видно, если удрать решу, но мужик хлопнул меня по плечу:       – Нравишься ты им! Свет тебе дали!       Охотились мы в какой-то пещерке. Помню толстых жёлтых ящериц, лязгающих на нас зубами, помню, как давал кому-то копьё, и как копьё давали мне... А потом мы вышли наружу.       Охотой мы тогда увлеклись слишком уж плотно – до самого конца цикла. И в конце цикла, как и полагается, пошёл дождь.       Дождь полил. Несильный, даже комфортный. Поразительно чистый, такой, какой бывает теперь только на высоте... Я не торопился, помогая тащить туши, но несколько Скитальцев сердито прикрикнули на меня и возившихся с тушей собратьев, поторапливая нас.       – Да мы сейчас! – отмахнулся я, надеясь, что, если и не язык, то интонации, они поймут, но один из Скитальцев схватил меня за шкирку и вытолкал в ближайшую трубу...       А дальше был Ливень. Ни возившиеся с тушей Скитальцы, ни тот, что спас меня, ни мужик не вернулись. Вернулся я. И потому, что идти мне было некуда, и потому, что я привык считать небольшую чистую пещерку «своим местом»... Скитальцы были удивлены моему возвращению – действительно, лох какой-то, мог сбежать себе спокойно, – но я просто прошёл в свой угол, положил копья в сторонке и сел, как обычно.       Потом пришли люди. Их было трое: они пришли ночью, разворошили пещеру, как слагкэты ворошат летучемышиное гнездо, и перебили Скитальцев и причастных к ним людей. Я спал, но слышал сквозь сон их голоса – двое мужчин и женщина.       Молодой парень, с голосом мягким, игривым и чуточку самодовольным склонился надо мной.       – Живой? – осведомился он.       На фоне слышались взрывы и высокий мужской смех второго. «Психи... спать мешают», – подумал я тогда и отвернулся на бок.       – Живой, – заключил паренёк и, подняв меня за руку, повёл к выходу. – Фань, Альб! Без меня не заканчивайте, тут ещё живой!       Мы с ним шли долго, до какого-то укрытия, в котором ждал их отряд.       – Никс, ну как там? – спросил кто-то из отряда, протягивая сонному и усталому мне одеяло и бутылку воды.       – Да весело, весело! – Никс хихикнул. – Я туда, там ещё есть, чем заняться!       Он убежал. Мужчина, укрывший меня одеялом, только вздохнул:       – Не всё, значит, порушено. Ну-ну... Тяжело с этой троицей, – он легонько потряс меня за плечо: – Булку будешь? Бля, булку человеку дайте!       И я сидел, ел «блябулку», которая казалась мне в тот момент самой вкусной едой на свете, пытался слушать, что говорят вокруг, но слышал только крики обваренных кислотой Скитальцев, застигнутых Ливнем после охоты...       Значит, это была она? Моя спасительница с двумя своими ушлёпками? Что ж, сразу нужно было понять.       Я глажу Тиф и легонько щекочу ей нос. Скучно.       – Чем хочешь заняться? – спрашиваю я.       Никогда не задавайте этот вопрос, если вы оказываетесь один на один в условиях изоляции и без дела: это прямое признание в капитуляции вашего воображения и победе апатии над вами! Ну и, кроме того, вряд ли ваш собеседник имеет хоть какие-то соображения на этот счёт, если их не имеете вы.       – Понятия не имею, – девушка лениво поворачивается на живот. – Ты умеешь петь военные песни?       – Нет, – я неловко чешу за ухом. – А ты?       Артифицер садится, снимая с себя одеяло.       – Я – умею, но не факт, что я сейчас что-нибудь вспомню, – предупреждает она.       – Тогда придумай песню?       – Ну... Ладно, ты сам попросил.       Девушка немного думает, прикрыв единственный глаз, а затем, широко распахнув руки выдаёт:       – Слушай позорную импровизацию в моём исполнении, Роттен, и сожалей о том, что ты её у меня попросил! Кхе-кхем...

Ать-два, левой, правой!

Ать-два, левой, правой!

Ты летишь в канаву,

Я лечу в канаву.

Мы бухие вусмерть,

Это очень грустно,

И совсем не вкусно

Выпитым блевать!

Ра-ра, не проси,

Да-да, не проси,

Не проси меня носить

Воду в решете.

Это ведь ужасно:

Делать всё напрасно.

Не люблю такие...

Вещи?

      – Всё, я устала, – сообщает она.       – Основано на реальных, надеюсь, событиях? – хмыкаю я.       – А мы с тобой когда-нибудь пили?       – Со мной – нет. Я про твоих знакомых спрашивал.       – С Никсом, разве что... Но я пьянею намного медленнее него.       Пил бы – выпил бы прямо сейчас, чтобы вместе веселее сочинялось, но мне не нравится спирт на вкус. Хотя иногда, конечно, я думаю, что гнили это тоже не понравится, и она оставит меня в покое, но пока что отвращение к вкусу и запаху сильнее желания жить.       – Может, сыграем во что-нибудь? – предлагаю я.       – Во что?       – В слова, например? – я задумываюсь. – Слизевик.       – Кальмарокрад, – тут же отзывается Тиф.       – Долгоног, – моё настроение сразу же портится. – Мдям...       – Эх, – девушка разводит руками. – Что-нибудь ещё?       Во что мы там в детстве играли? Подвижных-то игр я сколько угодно могу вспомнить: и ящерки-колечки, и мостики, и Стервятник.... Но в купе мало места, так что тут не поносишься особо. Настольные игры тоже вспоминаются, но у меня нет ни ходилки Паломник, ни карт, чтобы сыграть в «12 городов» или «Толстого слагкэта», которого мы в детстве звали «жирным» за то, что нужно было собрать наибольшее число очков хотя бы одному, иначе проигрывали в игре все.       – Можно, конечно, в «Спячку» сыграть, но это уж совсем отчаяние... – я вынимаю из кармана монетку.       В «Спячку» играть совсем просто: сперва нужно выбрать потребность в еде. Обычно берут семь – четыре обязательные и три дополнительные. Потом каждому нужно подбросить монетку выбранное число раз, и если выпадет аверс, ты поел, а если реверс – нет. Если ты набрал обязательное число «еды», то ты впадаешь в спячку и переходишь в следующий тур с сохранением дополнительной «еды», если она есть. Если не набрал, то ты сдох. Весело было играть в это большой толпой – проигравших называли «духами», и они до последнего наблюдали за тем, как остальные пытаются выжить.       Мы договариваемся с Артифицер, как обычно, на девять ячеек – шесть обязательных и три дополнительные, и подбрасываем монетку. Первым кидаю я: «поел» я ровно шесть раз, ничего на будущее не сохранив. Жаль.       – Теперь я закрываюсь в убежище и желаю себе сладких снов, – хмыкаю я.       – Вот дурак! Подождал бы меня – вместе б заснули.       – Ой... Я придержу дверь!       – Да хер с тобой... – она вздыхает и берёт монетку. – Ты не меняешься.       Подруга «ест» всего трижды. Я огорчаюсь даже больше, чем она.       – Сдохла, – равнодушно говорит она. – Ещё раз?       – Давай.       Мы снова кидаем монетку. На этот раз я «съедаю» четыре, а Тиф – пять. Она обнимает меня.       – Ну вот, хоть сдохли вместе.       – Так и надо! – уверенно говорю я.       – А я-то думала, вместе надо жить...       Да что ж я мажу?! Взрослый уже мужчина, с биологом трахался, как не в себя, а с подругой детства какие-то глупости говорю, как мальчишка!       – Надо, – соглашаюсь я. – Сам знаю, что надо. Просто с тебя дурею.       – Извини.       – За что?!       – Да так... – она отворачивается. – Тормоз ты, Роттен. Тормоз.       Я разворачиваю её и порывисто целую. Ещё чего выдумала, госпожа Длинные Косоньки! Она обнимает меня, и я подхватываю её на руки.       – Тормоз, значит, госпожа Артифицер?       – Да! Тормоз, как нет? – хмыкает она. – Кто ж ты ещё?       – Да я ракета! БА-ДУМ! – я подбрасываю её вверх и ловлю.       – «КА-БУМ», блядь! Взорвалась ракета! – смеётся Тиф. – А ты остался! Завис между небом и землёй и ме-е-едлен-н-но обратно возвращаешься. Тормоз!       Я тянусь к ней, чтобы укусить за ухо, но правое ухо у неё и без того «обгрызено» – порвала где-то.       – Это ты, блядь, взорвалась. Много раз.       – Ну, может и так, – улыбается она. – Но быстрее ты от этого не думаешь.       Мне срочно нужен какой-нибудь быстрый поступок! Я и правда человек неспешный, основательный и херни с бухты-барахты творить не стану. Но сейчас мне нужен Поступок, Подвиг! Что-то, чтобы показать ей...       – Мы будем встречаться, – говорю я. – Не приму отказ!       – Хе?.. Хе-хе?.. А? – девушка бледнеет. – Нет, слушай, я же говорила, что не хочу иметь с тобой никаких дел, пока ты не выздоровеешь...       – Ты говорила про замужество, – киваю я. – Но называть тебя «моей девушкой» ты мне не можешь запретить!       – Технически, могу, – возражает Тиф. – Хотя, конечно, ты можешь меня ослушаться... Но мне всегда казалось, что ты хочешь иметь «своего парня». Разве нет? У нас в отделе столько бесхозных парней!       На мгновение мне кажется, что в комнате запахло лильками, но я быстро отгоняю мираж.       – Кто, например?       – Да вообще все, кроме Урмана!       Я вспоминаю шарообразного дяденьку за сорок, занимающегося расчётами миграции морских птиц и рыб, его гигантские коробки с едой и личную полку в общем холодильнике, потому что ВСЮ еду, которую он хотел туда положить, ему положить не разрешили.       – У Урмана есть парень?.. – медленно седею я.       – Он женат, придурок!!! Тебе точно нужно замуж! – ржёт Артифицер. – Слушай, я имела в виду, знаешь, людей ближе к нам по возрасту: Сайнт, Мейстер, Инв... Ривулет. У него, знаешь ли, тоже нет парня, и ему явно это нужно.       Я вспоминаю как Инв грустно прижимал фотографию к груди и качаю головой:       – Инв и Сайнт выбывают. Мейстер туда же.       – Значит, Ривулет!       – Ни за что!       – Да почему? Чем он плох? Я думала, он в твоём вкусе...       И правда, почему? Нет, он и правда в моём вкусе, нам бывает интересно вдвоём... Но Раффлз всё куда-то ускользает, вроде рядом, а вроде и нет. Обтекаемый он очень, прямо как текущая вода – хвать, да в руке пусто.       – Я с ним дружу.       – И со мной дружишь, – кивает Тиф.       – Тебя я ещё и люблю.       – Это... это ты зря. С ним, вот, дружи.       Она смотрит в сторону. Я тяжело вздыхаю.       – Тиффи, я с ним дружу. Дружу. Очень дружу.       – Замечательно. Продолжай.       – Я продолжу, – киваю я, – но...       – Классно! У тебя нет парня, у него нет парня – помогите друг другу и не ебите мне мозги. Договорились? Договорились!       – Да почему я должен быть парнем Ривулета?! Это всё равно, что быть парнем Урмана!       – ВООБЩЕ НЕТ!!! – взвизгивает девушка. – Урман женат! Это называется «измена»!!! Ты понимаешь, что такое «измена», Роттен?! Ты понимаешь, что такое «женат»?!.. Ладно, конечно, ты не понимаешь, ты же хочешь замуж...       – Я ХОЧУ ТЕБЯ В ЖЁНЫ, ДУРА!       В принципе, не так уж скучно едем.       – Я УЖЕ СКАЗАЛА, – рычит Артифицер, – ЧТО НЕ ПОЙДУ ЗА ТЕБЯ ЗАМУЖ, ПОКА ТЫ НЕ ВЫЗДОРОВЕЕШЬ!       – НУ Я, БЛЯДЬ, НЕ ВЫЗДОРОВЕЮ! – рычу в ответ я.       – ВЫЗДОРОВЕЕШЬ!!! – лютует Тиф.       – А ЕСЛИ НЕТ?!?       – Я НЕ ХОЧУ БЫТЬ ЖЕНОЙ ДОЛГОНОГА!!!       Вот и поговорили.       Мы сидим в тишине, обняв колени. Совсем как в детстве: наорались друг на друга и молчим. Самим же грустно, но мы зачем-то держимся изо всех сил.       – Морду бы кому-нибудь набить... – ворчит Тиффани. – Жалко, что мусорщики сюда вряд ли ещё раз сунутся.       – Давай набьём морды друг другу? – предлагаю я.       – Давай.       Через пару минут выясняется сразу две вещи: первая – это то, что купе слишком маленькое, чтобы мы могли в нём полноценно развернуться, а вторая – что морды нам обоим набьёт мебель, втиснутая в слишком маленькое купе.       – Какие же мы лохи... – Артифицер трёт ушибленное об полку плечо.       Я мрачно тру коленку, которой слегка стукнулся об столик, чтобы не признаваться, что уебался об угол мизинчиком. Я мужчина, я всё вытерплю!       Поезд останавливается на очередной станции для выгрузки мусора. Тиф смотрит на меня безумным глазом:       – Давай сбежим отсюда и пойдём домой пешком через Свалку?       – Ты имеешь в виду, что мы попрёмся через горы мусора выше нас, пахнущие, как обосранная блевота ящера, лежавшая на солнце три дня, а потом съеденная, переваренная и высранная снова, лужи кислоты и местных обитателей, половина из которых – оборзевшие Скитальцы, а половина – алкаши, которые заблудились и пахнут ещё гаже, чем всё там?..       – Убедил.       Через несколько минут поезд трогается дальше. Машинист даёт сигнал – чу-чух!       Артифицер ложится на спальное место, уныло глядя в потолок.       – «Чу-чух!» – звук, с которым уезжает моя крыша.       – Знаешь, кажется, сбежать было не такой уж плохой идеей, – со вздохом признаю я.       Как же мы тут ещё полтора цикла переживём?!

***

      – Давай примем ванну?       Ну не могу я ничего не делать! Я уже попробовал подремать, прогуляться по вагону, посмотреть в окошко и даже доказать, что для n-размерной арифметической последовательности ноль является чётным числом... Так что когда Тиф, измученная моими попытками начертить в воздухе координатную ось, начала рассказывать мне про то, как отсоединить кусок итератора от основной системы и переприсоединить к стороннему устройству, я понял, что сойду с ума, если ещё раз услышу словосочетание «шина потоков данных», и предложил искупаться.       – У нас же нет физических денег! – Артифицер показательно выворачивает карманы.       – У нас есть! – я достаю монетку, которой мы играли в «спячку». – Должно хватить на полчасика.       Когда-то, тысячи оборотов назад, цифровая революция привела к полному отсутствию денег в своём физическом воплощении, но с приходом «благополучной» эры итераторов люди начали беспокоиться о безопасности своих физических активов. Поразительно! То, с какой надеждой люди прошлого устремлялись в двоичный код, желая отделаться от своих физических оболочек, обернулось повальным увлечением реальностью – тем, что можно взять в руки, пощупать и потрогать. После всех этих нейросетей, андроидов и прочей «новой жизни», предки значительно успокоились и сосредоточились на материальном. У меня дома даже хранилась где-то реплика первой выпущенной спустя тысячи оборотов безналичного расчёта монетки – конечно же, с изображением здания итератора на аверсе.       Склонившись над мигающей огоньками панелькой, мы обнаруживаем, что, помимо монет, терминал щедро готов принять безнал. Старый этот поезд, наверное. Артифицер хмыкает:       – Ну ладно, тогда, в крайнем случае, доплачу.       – У тебя с собой карта? – удивляюсь я. – Чего ж тогда сказала, что без денег?       – Потому что у меня нет карты, – Тиф показывает на запястье. – Но есть чип, которым я предпочитаю не пользоваться без крайней на то необходимости.       С ума сойти! Да, некоторые считают чипирование удобным, но я бы не хотел, чтобы государство отслеживало, сколько туалетной бумаги я покупаю и куда направляюсь, выходя из дома. Да, я знаю о преимуществах безопасности, но я не «горожанин», я «военный», и мне нет дела до придурков, собирающих дома бомбы из мыла – их я обезвредить, если что, смогу. А вот то, что они выдумают под давлением тотального контроля, я и вообразить боюсь. В любом случае, чипируется мало кто, и, боюсь, среди них нет никого, готового выскочить из подворотни с «розочкой» в руках. Да и денег им не хватит на это самое чипирование – так что «Большому Брату» под эгидой иллюзорной безопасности я предпочту старый как мир пластик.       – Отчаянная ты! – качаю головой я. Артифицер удивлённо смотрит на меня.       – Почему?       – Ну, сама знаешь, слежка, подотчётность и прочие ужасы...       – Да нет. Мы его с Пэббси взломали тыщу оборотов назад.       Мой мозг покидает тропосферу и, наконец-то, возносится. Взломали?!?       – Стой! – у меня от волнения язык прилипает к нёбу. – В смысле, «взломали»? Государственный чип?!       – Ну, – кивает девушка. И вид у неё такой спокойный, будто она не пять пожизненных себе обеспечила, а чужой лоток из холодильника опустошила. – Только не ори об этом так.       – И как Пэбблс пошёл на это?!       – Он и предложил.       Вот, что значит «вирусное ПО»! Вот из-за таких вот Пэбблсов государство и штампует наличку, вкладывая баснословные бюджеты в развиртуализацию всего, что только успели оцифровать предки. Безоглядная доверчивость, с которой люди золотого века смотрели на своих спасителей, к серебряному сменилась настороженностью – и, право, вспоминая шуточки НЗЗ, когда я подростком спрашивал, как сделать чёрную дыру с помощью коллайдера, мне трудно их винить.       Я вставляю в монетоприёмник свою монетку. Не так уж плохо – горячая ванна с пушистой пеной на полчаса! Я нажимаю на кнопку, и из крана начинает литься вода.       – Сейчас прогреемся, – я скидываю с себя одежду. – Любишь горячую ванну, Тиф?       – Обожаю! – с энтузиазмом отвечает она и подкручивает вентиль сбоку.       Ванна быстро наполняется, и заполняется пенкой. Я провожу по ней ладонью: мягкая, нежная – то, что надо!       – Ю-ху! – я запрыгиваю в воду.       В первое мгновение вода кажется мне ужасно холодной. Студёной, прямо-таки. Тело понимает всё раньше, чем мозг, и я выскакиваю из ванной, прежде, чем осознаю, что это кипяток.       – А-ау!!! – я смотрю на покрасневшие ступни. – Женщина, что ты с ней сделала?!       Артифицер с безмятежным видом забирается в воду и уютно устраивается в ней. Увидев моё ошпаренное тело, она сконфуженно прячет нос в пену.       – Блядь. Я снова это сделала. Ща разбавлю...       Она доплачивает за холодную воду, и вскоре вода приобретает терпимую температуру. Я забираюсь к ней.       – Ауч... И не больно тебе тут вариться? – спрашиваю я, с завистью поглядывая на кайфующую девушку, чья грудь и плечи уже заметно раскраснелись.       – Мне хорошо! Ты разве не замечал, что я теплее обычного человека?       – Да, твоё лоно немножко напомнило жерло вулкана... Но мне не с чем сравнивать, так что я думал, это в порядке вещей. Говорят же, что во время секса температура поднимается на несколько граду...       Тиф притапливает меня. Я ржу, довольно булькая, до тех пор, пока она не отпускает мою голову. Выныриваю я уже в пушистой белоснежной шапке, как у Добродеда, продолжая смеяться до икоты. Дождавшись, пока я протру глаза от воды и мыла, девушка с ухмылкой показывает мне средний палец.       – Я про всё тело! – громко, как тупому, поясняет она.       – Я понял, я понял! – смеюсь я, отворачиваясь от летящих в меня брызг. – Вообще, я беспокоился, нет ли у тебя температуры – тут кругом сырость, и простыть – раз плюнуть.       Артифицер скептически смотрит на меня, изогнув единственную бровь и поджав губы.       – Это последствия моих опытов. В такой воде мне хорошо и тепло.       – Оу... – я чешу затылок, но, наткнувшись на пену, поспешно смываю её. – Кстати, всё забываю спросить... Что ж ты конкретно с собой-то наделала?       Тиф смотрит в пространство.       – Э-э... Много чего, – она неуверенно поднимает на меня взгляд. – Чё те конкретно интересно?       – Ну... – теперь уже я чувствую себя неуверенно. – Как ты... мгм... Взрываешься? В смысле, я ж с тобой был, у тебя там никакого... кхем... сопла не наблюдается...       – Ты дурак?       Она снова брызгает в меня водой. В розовом глазу начинают плясать смешинки.       – У меня всё в крови, пищеварительной системе и костях!       – Но ты же... подлетаешь в воздух как-то?       – Ну да.       – Как?!?       – Химические реакции.       Тиф сгибает руку и показывает мне локоть. Он выглядит обыкновенно – разве что, в него вшит металлический налокотник – модный, кстати. Младшая мать себе такой же недавно вшила, с какими-то дорогими камешками. Наколенники у Артифицер сделаны в том же стиле, сдержанном и без узоров: я не уделял им внимания, поскольку видел такое у каждой второй, но моя девочка, похоже, даже в наше модное время оставалась сторонницей практичности. Теперь же, приглядевшись, я вижу несколько мелких отверстий в нём. Это и есть «сопла»?..       – Я хотела летать на них, но это невозможно с моей комплекцией, – вздыхает девушка. – Да и физически очень неудобно реализуемо... Но я придумала их сама.       – А я-то думал, что ты стала сторонницей пирсинга, как твой Пэбблс, – хмыкаю я.       – Ага, у Раффлза нахваталась! Как же! – фыркает, перекладывая ногу на ногу, Тиф. – У Пэббси оно всё тоже функциональное, вообще-то.       – Серьёзно?..       – Ну да.       Один я, как чмо необразованное, проколол себе ушки и хожу довольный! Вспоминая «шипы», украшающие ушные раковины Ривулета, я вопрошающе тяну себя за мочку.       – А у Ривулета они тоже... зачем-то?       – Сами по себе – нет. Но теперь у них есть функционал, – Артифицер сдувает с ладони пенку, и та лёгким облачком летит в сторону. – Мы недавно добавили.       – А для чего?       – Это уже его секреты. Интересно – спроси. Он будет рад похвастаться.       Может, потом и спрошу. Я смотрю на колышущуюся в пене грудь девушки и, хмыкнув, чуть надавливаю на одну пальцем. Та опускается в воду, но тут же, как поплавок, всплывает вверх.       – Чё те от моей сиськи? – Артифицер возмущается, но тут же отвлекается и поправляет сползшую повязку. – Да, блядь, бесит меня...       – Удобно тебе с ней? – спрашиваю я, помогая с намокшей тканью.       – Не-а.       – Так сними.       – Н-ну... там...       Я осторожно снимаю повязку. На милом, знакомом мне с детства личике, будто странная маска из папье-маше, огромным пятном темнеет ожог. Веко над закрытым глазом рассечено, и шрам огромным толстым рубцом тянется до самой щеки... Я мягко прикасаюсь к огрубевшей коже.       – Болит?       – Не... я потом туда что-нибудь приделаю тоже... но пока нежелательно. Мало времени прошло...       Тиф смотрит в сторону и часто-часто моргает здоровым глазом от волнения.       – Страшная, да?       – Нет, всё такая же красавица.       Я наклоняюсь и легонько целую её в подживший шрам. Девушка вздрагивает, но ничего не говорит. Я целую ниже – в обгоревшую щёчку, в разодранный уголок губ, в подбородок... Её руки нерешительно, но крепко обхватывают меня за плечи, и она молчит, напряжённо сопя маленьким вздёрнутым носиком. Губам щекотно от её растрескавшейся и сухой кожи, но даже через эту корку я чувствую, насколько нежной и бархатистой она осталась, несмотря ни на что...       – Я люблю тебя. И прежней, и нынешней, – говорю я, наклонившись к её ободранному уху. – А вот косоньки отрасти!       – Я подумаю! – она дёргает плечом. – Некому же расчёсывать, а мне самой не до этого совсем. Да и переросла я их, думаю.       – Как хочешь. Но, если отрастишь – буду расчёсывать.       – Ты ж говорил, что помрёшь скоро? Знаешь, сколько косоньки растят?       – Я дождусь!       – Обойдёшься!!!       Мы возимся в горячей воде, и я, улучив момент, ныряю, прижимаясь губами к её половым губам. Девушка подскакивает и сдавливает ногами мне голову.       – Ты чё?! – когда я выныриваю, чтобы вздохнуть, ошарашенно таращит на меня глаз она.       – Тебе кто-нибудь делал куни под водой? – прищуриваюсь я.       – Да-а... Был один человек, который очень гордится своим умением надолго задерживать дыхание... – Тиф смотрит в сторону. – Думаю, вы знакомы.       – Думаю, да. Ну, я «высший пилотаж», конечно, не покажу, но и его я прямо сейчас тут не наблюдаю, – я хмыкаю и касаюсь пальцем капюшончика клитора. – Не думаю, что имеет смысл ждать его, а?       – Есть такое, – хихикает Тиф.       – Ну, тогда посмотрим, на что годятся мои лёгкие.       Я выдыхаю, а потом, глубоко вдохнув, ныряю в воду. В чуть размытом плеске воды мне слышится смех девушки... Не отдам моё сокровище. Никому.

***

      – Будешь чаю?       Я протягиваю кружку чая в сторону Тиф и снова отвлекаюсь на пейзаж за окном. Тучи на небе клубятся всё быстрее, затягивая всё чернильным непроницаемым полотном. Ветер набирает силу: редкие жёсткие кустики, которыми поросла вся Свалка, клонятся к земле, и пролетающие в небе птицы будто зависают в воздухе, взмахивая крыльями и не в силах бороться с надвигающимся ураганом. Погнутые железные листы дрожат, как последние осенние листья и, вдруг срываясь с вершины мусорных куч, взлетают высоко в воздух... Скоро конец цикла.       Я вижу – или, вернее, думаю, что вижу (в надвигающихся сумерки ни зги не видать с моим-то зрением), – как спешат к укрытиям, прячась за мусорными пакетами и мятыми коробками, Скитальцы. Мимо окна проносится ярко-розовая стрела – бедная лапшемуха!.. Я вздыхаю и обнаруживаю в руке кружку чая. Надо бы поделиться с Тиф.       – Будешь? – я протягиваю ей кружку и снова смотрю в окно.       Первые капли начинают стучать по стеклу, и плотная заслонка с тихим металлическим «вж-ж-ж» медленно закрывает от меня вид наружу. Жаль – мне хотелось бы взглянуть, как пустеет Свалка, и как прячутся под землю шестовики. Люблю их, у нашего директора такой в горшке рос и ел фонарных мышей – мне как-то разрешили его покормить...       Предаваясь воспоминаниям, я делаю глоток чаю. Сладкий, мне нравится. Надо бы глоточек и Тиф дать, а то она что-то не стала себе брать, а я, того и гляди, всё выпью. Нельзя же так! Отвернувшись от окна, я протягиваю кружку готовящейся ко сну Артифицер.       – Хочешь?       – Нет! – резче, чем я ожидал, отвечает она. Я вопросительно смотрю на неё.       – Детка, но я ж так всё выпью! Не хочешь глоточек, пока он ещё тёплый?       – Не хочу! Я не хочу чаю! – девушка ударяет кулаком по подушке. – Ты мне уже два раза его подсунул!       – Два?!       – Да! Слушай, если б я хотела чаю, я б его себе взяла!       – Ну ладно...       Не хочет она чаю, вы подумайте! Сама принесла мне, а себе ничегошеньки не взяла – что за мученичество незнамо к чему?       – Не смотри на меня так, – Тиф заворачивается в одеяло. – Я ничего не захотела, поэтому и ничего не взяла.       – Так что же мне, чай одному пить?       – Ну да.       Она отворачивается носом к стенке и слегка пододвигается.       – Допьёшь чай – ложись сюда.       Как скажете. Я гашу верхний свет, оставляя только маленькую личную лампочку над столиком. Тело, с детства приученное спать во время дождя, просит об отдыхе, но я дремлю с открытыми глазами над чашкой, глядя на бликующий на поверхности чая свет.       Вот ведь... Уезжал с подругой детства ради информационной жемчужины, а возвращаюсь с почти-девушкой. Интересно, кто-нибудь что-нибудь спросит? Когда я встречался с биологом, всем было всё равно (включая, собственно, биолога, так что мы быстро разбежались – он предпочёл мне свою давнюю любовь к историку. Даже знать не хочу, что у них там сейчас). Нет, не то чтобы я в своём коллективе был каким-то изгоем, но своим я себя тоже не ощущал. Да и не было там «своих» – все работали понемножку, ели пирожные в учительской, пересказывали перлы с уроков... но как-то не слишком глубоко друг другом интересовались. В нашем научном Центре, конечно, по-другому, но с такой ситуацией я сталкиваюсь впервые... и, наверное, впервые хочу, чтобы до меня было дело.       «Какие глупости перед сном в голову приходят...», – думаю я, быстро допивая чай.       На дне остаётся несколько чаинок, и они кажутся мне похожими на человечков в глубоком-глубоком колодце. «Интересно, в такой глубокий Ривулет смог бы нырнуть или нет?». Я вспоминаю его и мне тошно становится, что такой умница обращается с моей милой, как последний болван. Вот чего ему не хватает, чтобы встречаться с Тиф? Ну вот теперь я буду встречаться. Понял, да?..       Хотя чего я с ним её делю? Тиф он явно нравится, да и я не вечен... а он жуть как красив. Вот если бы они встречались, я бы их обоих!..       «О чём я думаю, блядь?!», – ощущая, как тянет внизу живота, спохватываюсь я. Щёки обжигает от смущения. Нет, конечно, Ривулет, красив, но не прям, конечно же, а так... просто... очень.       У меня горят уши. Надо было сразу лечь спать, тогда бы не мерещились его мягкие аккуратные ручки, огромные фиолетовые, как океан, глаза, и этот нежный-нежный голос, от которого внутри что-то сжимается... Да ну ё-моё!!!       Я сердито рычу и стукаю кулаком по столику. Девушка, сонно вздохнув, садится, потирая глаз.       – Чё буянишь? Приснилось чего?.. А-а, ты ещё не ложился?       – Ща лягу, – я раздеваюсь и, сложив вещи в аккуратную стопку к такой же аккуратной стопке с одеждой Тиф (которую собрал я же), забираюсь к ней под одеяло и прижимаюсь к тёплой спине.       – О чём думал? – через несколько секунд спрашивает она.       – Да о всяком. О неинтересном, – буркаю я.       – Значит, о чём-то, за что тебе стыдно?       – Ну, типа...       – О мужиках?!       Голос у Тиф хищно-воодушевлённый. Как тогда, блядь, совсем, как тогда...       ...Рыжие косоньки падают мне на лицо, и в свете зелёного ночника я вижу хищный оскал Тиф.       – О чём думал, Роттен?       – Не скажу!       – О мужиках?!       Обычно друзья родителей не остаются у нас в гостях на ночь, но сегодня они сделали исключение, так что мелкая заявила, что будет спать в моей комнате. Вот же халера... На мои возражения, что я мальчик, а она – девочка, одинадцатиоборотняя Тиф весомо заметила, что меня девочки не интересуют, и улеглась прямо ко мне в постель. Кошмарище!       – Да сдались тебе мои мужики! – рычу я. Откуда она вообще этих мужиков выдумала? Мне никто не нравится! Певец один только... и то, за МУЗЫКУ!       – Не сдались. Они тебе сдались.       Тиф ложится мне на плечо и обнимает за руку. Интересно, мои старшие братья так же чувствовали себя, когда я прибегал к ним под конец цикла, напуганный непогодой снаружи, и забирался под одеяло?       – Мне мужчины не интересны!       – А врать зачем? Я же вижу, как ты смотришь...       – На кого смотрю?!       – Ну, когда парень проходит мимо красивый.       Голос у Тиф грустный-грустный. Я тяжело вздыхаю и, сунув ей в ручки свою плюшевую лапшемуху, зажигаю свет.       – Я так выглядеть хочу, а не отыметь его, – говорю я. – Ну вот, все косоньки растрепались! Куда годится? Давай расчешу.       Она послушно садится, и я, взяв расчёску, начинаю расчёсывать длинные медные пряди.       – Всё понятно, значит, ты хочешь выглядеть красиво, чтобы отымели тебя!       Нет, это уже ни в какие ворота! Я стукаю девчонку расчёской – не сильно, просто от бессилия.       – Нет же! Знаешь, что я правда люблю?       – М? Математику? – девочка поднимает голову и пытается взглянуть на меня. Я, зажав в зубах её резиночки для волос, киваю.       – Угу. А знаешь, почему?       – М?..       Тиф – мой единственный благодарный слушатель. Я заканчиваю с её причёской, заворачиваю малышку в своё одеяло и кладу себе под бочок, приобнимая.       – Потому что всё в мире можно элегантно и лаконично описать математической функцией!         – Разве?       – Ну... Почти! Хотя есть одна штука, которая ею неописуема... но я в ней пока не разбираюсь.       – Ничего, ещё разберёшься, – Тиф зевает. – Подберёшь функцию и для этого... А если не хватит одной – придумаешь две. Ты же такой умный...       Я вспоминаю, как описывал для неё функцией качающиеся качели и мячик, который мы зачем-то кидали в прудик у неё во дворе. Но, если верить нашему итератору, то, в чём я не разбираюсь, функцией неописуемо. Даже, может быть, миллионом функций. Но чего не сделаешь для Тиф?       – Да, надо будет взять за основу формулу тяготения... – я тоже зеваю и прижимаюсь к тёплому кулёчку с подругой. – Маленькая масса притягивается к большой массе...       – Твоих мужиков?!       По носу бы дать, но я почему-то смеюсь.       – Нет, маленькая масса – это как ты. А большая масса – это как я. Надо найти аналог гравитационной постоянной для нас и разделить на квадрат расстояния между нами...       – А зачем разделить? Это чтобы вместе съесть?.. – светящиеся розовые глазки Тиф совсем слипаются.       И правда, чего тут делить? Так, пожалуй, всегда меньше будет, нежели чем умножить. Две массы, умноженные на квадрат расстояния между ними и некую постоянную притягиваются с силой, одолеть которую, судя по любимым книжкам младшей мамы, не может ничто...       Я прижимаюсь грудью к её спине, и она, хоть сама горячая, как печка, тихо вздыхает, будто только теперь по-настоящему согрелась. Тиф поднимает голову – наверное, чтобы сказать «Добрых снов!», но издаёт только довольный урчащий звук и замирает в моих руках. Я целую её в висок.       – Добрых снов, Тиф.       Как же я не понимал тогда, что нравлюсь ей? Как не замечал? Глупый, глупый тормоз...  

***

      Я просыпаюсь в отчаянной надежде, что мы уже приехали. Окна снова открыты, и тусклый раннеутренний свет освещает наше купе, с которым я уже чувствую странное и нежеланное мне родство. Ливень, надеюсь, я не останусь тут на веки вечные!       – Отпусти меня, ебучий поезд... – стонет, сквозь сон, Тиф.       Ладно, в детстве я слышал пару раз, как она говорит во сне, да и в последнее время она беспрестанно что-то бормотала, но это – клянусь, – лучшее, что она выдавала в полубессознанке! Я тоже хочу, чтобы ебучий поезд меня отпустил, Тиффи, я тоже...       Выглянув в окошко, я натыкаюсь взглядом на бессменный пейзаж Свалки. Как, КАК мы могли столько намусорить?! И ведь это при том, что весь мусор регулярно сжигается, перерабатывается, переваривается целевыми организмами... Это всё, выходит, только за этот оборот?! Отпусти меня, ебучий поезд, я не хочу на это смотреть!!!       Поезд, однако, стоит. Видимо, остановка – в утреннем тумане я замечаю станцию. Рабочие выгружают огромные контейнеры с мусором. Это за сколько набралось, интересно? За семь циклов? За месяц?.. Это же не первая остановка!       – Тиф! Тиф! – я пихаю девушку в бок. – Поезд стоит. Давай сбежим? Я уже на всё согласен!       – Не, непайду... – сонно качает головой Артифицер.       – Почему?       – Ум-м-м...       Не добившись от неё толку, я сердито ложусь спать. Всё, баста! Буду спать, пока не прибудем на место! Так-то!..       Просыпаюсь я, судя по освещению, спустя час, если не меньше, от того, что что-то давит мне на грудь. Спокойный сон мгновенно превращается в кошмар о долгоногах, которые пришли за мной и, сожрав Тиф, теперь тянут своими гноящимися щупальцами меня в свои клацающие пасти... Я вскакиваю и обнаруживаю на себе Скимблшенкса. Слагкэт нежно урчит и возит липким хвостиком по моему одеялу. Вот спасибо!       – Ты как сюда залез? Кыш! – тихонько говорю я, подталкивая его в толстый рыжий бок.       – Пр-р-р! Ва-ва! – он высовывает длинный язычок и принимается вылизывать мою руку.       – Что «ва-ва»? Приехали мы, по-твоему?       – Вя?       – Вот и я думаю, что нет!       Скимблшенкс поднимается на лапки и, выгнув спинку, потягивается. Славно-славно, иди отсюда, котик... Но котик не хочет никуда уходить: закончив с «зарядкой», он наглейшим образом ложится в ложбинку между мной и Тиф. И как теперь спать?       – Азур, отстань... Иди к Блу!.. – сонно просит девушка. – Мама щас не аллё...       Я сочувственно глажу её по волосам. Слагкэт начинает мурчать, ощутимо вибрируя – будто маленький трактор заработал над ухом. Тиф это, похоже, успокаивает, и она, сладко причмокнув, вырубается обратно.       – Это моя женщина, – говорю я коту.       – Ва-а-а...       Нет, позвольте, трое рыжих в одном купе, если третий – не их ребёнок, – это слишком! Но он мурчит так уютно, что я сворачиваюсь вокруг него сердитым полукольцом.       – Бесишь, – бурчу я, гладя мягкую спинку.       – Ва-ва-ва.       Спать мне не хочется, вставать – тоже. Я лежу, греясь об бок Скимблшенкса и размышляю о том, что раз весь мир такой весь из себя непознанный, интересный и прекрасный, то в скуке, как в части мира (один из элементов массива world {...}, такскзать), тоже должно быть что-то замечательное. Что же, например?       Я прислушиваюсь к своим ощущениям. В животе и в груди неприятно тянет, конечности ощущаются вялыми и ватными, а в голове, где-то из-под облаков безмятежности, тишины и покоя, доносится чуть слышная канонада идей, мыслей и слов. И так их распирает от желания быть реализованными, но невозможности достичь этого, что они с шумом лопаются, мгновенно исчезая без единого следа, как мыльные пузыри. Они такие же пузыри, по сути – яркие лишь от того, что на них падает свет моего внимания. В них нет ни пользы, ни смысла.       «Всё – тщета...», – думаю я и тут же сам над собой хихикаю за негативизм. Что бы мне сказал НЗЗ, если бы я такое ляпнул при нём вслух? Он бы меня на смех поднял, рассказал бы, что скука существует лишь в моём воображении, растормошил бы, раззадорил и, в конце концов, обязательно бы рассмешил. Он не любит скуку и бессмысленность, и от того спешит наполнить смыслом каждый миг.       «Смысл в том, чтобы просто дышать», – думаю я, глядя,  как поднимается и опускается пушистый бок слагкэта, и прислушиваясь к сонному дыханию Тиф. Думаю и потихоньку дышу носом, впервые задумываясь о тонкой струйке воздуха, которая щекочет мне нос на выдохе. Скука понемногу уходит... а вместе с ней и чувство бессилия. Мне становится легче, и я думаю, что скука, как чувство, – вещь не от мира сего, болезнь и гниль, множащая сама себя и от себя же самой рождаемая. Нет в ней ничего интересного, если копаться в липком и тёплом паразите, незаметно сжирающем силы и время, но безумно увлекательно смотреть со стороны, как он делает свою незаметную чёрную работу, подтачивая изнутри...       Мне кажется, что эту мысль можно сформулировать и проще, и понятнее – но и она вдруг лопается как мыльный пузырь. И всё, и нет её.       «Вот дурашка! Смысл в том, чтобы выдувать пузыри и смотреть, как они летают!», – слышится мне в голове голос Нэда. Или, может, это мой собственный, только вот мысль совсем-совсем его, и я вдруг понимаю самое главное – я ужасно соскучился по этому придурку. Интересно, когда он вернётся?..       Артифицер просыпается через несколько остановок. Сев, она очень удивляется слагкэту, и принимается тискать того за толстые щёки.       – Ни чё се! Ты в меня влюбился? – вопрошает она, целуя того в лобик.       – Ва-ва! – подтверждает котейка, жмуря глазки.       Что за идиллия! Ща блевану от умиления...       – Изменяешь мне? – хмыкаю я, касаясь кончиком носа её подранного уха.       – Ага! Оттолкнуть тебя от себя хочу! – заявляет она, прижимая к себе Скимблшенкса.       – С котом?       – Да хоть бы и с котом!       Я выставляю слагкэта в коридор, а сам сердито и резко целую девушку в губы. Свою девушку! Тиф фыркает мне в губы, и я отвечаю тем же. Смешно нам друг с друга, видать! Мы хихикаем, и смех щекочет, не давая целоваться, так что мы, в конце концов, просто обнимаемся. А потом, вопреки правилам гигиены и логики, идём чистить зубы. Придурки мы.       Умывшись, одевшись и причесавшись, мы садимся за столик. Тиф внимательно на меня смотрит и, кажется, готовится что-то сказать. Я её не прерываю, поглядывая на понемногу редеющий мусор за окном. Скорее бы домой... Наконец, она негромко кашляет, привлекая моё внимание.       – Ладно, давай серьёзно, – вздыхает она. – Я не уверена, что заинтересована в отношениях хоть с кем-то. Не потому, что кто-то плохой, а потому что, во-первых, я всё ещё люблю Альба и... А, во-вторых, потому что я правда не готова никого больше терять. В отличие от Раффлза, я могу честно в таком признаться. Но я и не детдомовская, объективно говоря. В любом случае, если ты так настаиваешь, я могу согласиться, но с несколькими условиями, главное из которых ты, скорее всего, понимаешь.       Ещё бы не понять... Я тяжело вздыхаю, но, как говорит Раффлз, двадцать процентов – это достаточно, так что шанс выжить у меня есть. Я киваю.       – Я постараюсь остаться в живых.       – Классно. Это было второе главное условие, – усмехается Артифицер. – Первое – ты не будешь лезть в мои отношения с Ривулетом и не будешь запрещать мне с ним трахаться.       – А я разве запрещал?!       – Это условие при котором я буду иметь с тобой дело, – твёрдо говорит Тиф. – Откуда мне знать, чего ты захочешь, если получишь меня? Я понятия не имею, какие у тебя требования к отношениям, но это мой лучший друг и один из самых близких мне людей в целом. И даже если ты тоже мой близкий друг, твоё возвращение в мою жизнь не должно отбирать у меня его, после всего.       Я задумываюсь. Хочется просто кивнуть, но, подумав, я понимаю, что меня ужасно раздражает отношение Раффлза к ней. И её, к Раффлзу, если уж честно, тоже, в некоторой степени. Смогу я не возмущаться, глядя на этих двоих? Смогу не закатывать глаза и не фыркать, когда они в очередной раз будут утверждать, что не любят друг друга?       – Тиф, я не хочу отнимать у тебя друга, в любом случае, но скажи честно: почему вы, блядь, не сойдётесь? Типа... Я бы был спокоен, если бы вы были в отношениях, но вы ведёте себя... Я бы у него спросил, но, боюсь, он мне честно не скажет.       – А он сам не знает, – жмёт плечами девушка. – Хотя, скорее, «не хочет знать». Но я знаю, почему, и он имеет на это право. Точно так же, как и я имею право на это, исходя из своих причин. К тому же, есть мужчина, который ему нравится. Сойтись с ним – это... то чего я ему желаю. Абсолютно искренне и бескорыстно, потому что это явно то, что сделает ему легче. Учитывая всё, что я о нём знаю, а я знаю о нём очень многое, я определённо не тот партнёр, который ему нужен. Нет, не фыркай, пожалуйста, ты не понимаешь, о чём я говорю. Я имею в виду, что я могу умереть в любой момент, но не так как ты, гарантированно, а по своей тупости. Случайно. Он этого не переживёт. Совсем.       Я вспоминаю болтовню стажёров про какого-то погибшего ученика. Сдаётся мне, что, если Ривулет поехал крышечкой только от этого, гибель Тиф его точно добьёт. Я киваю.       – А что насчёт тебя? – спрашиваю я, вглядываясь в розовый неон её глаза.       – Ну, я правда любила своего мужа. Я правда не могу принять, что, после всего, я просто уйду от него, не спросив разрешения. Это был человек, который сделал для меня очень многое. Ты не представляешь себе, насколько. Наверное, проще будет, если я скажу, что это был мой инвестор. Он вложился в мои проекты и выбил им дорогу в свет. Ты понимаешь, сколько это? У него не было гарантии, что это окупится или хотя бы сработает. Но он поддержал меня, потому что любил меня и мой мозг. Он стал моим первым подопытным... они оба, чего уж. Но и документами, и деньгами занимался он. Это был... очень важный для меня человек. С тобой немного иначе, потому что... В любом случае, к Раффлзу это отношения не имеет, потому что мы познакомились уже после его смерти. Я не могу предать Альба.       Она говорит о своём муже с таким уважением и благодарностью, что я чувствую жгучее смущение. Почти неловко «уводить девушку» у такого человека, у человека, который сделал мою Тиффи счастливой – я помню, как она мечтала стать изобретателем, помню все её безумные, но эффективные и красивые идеи... Если он сделал так много, чтобы они воплотились в жизнь, я хотел бы сказать ему спасибо. Они стоили того.       – Хорошо, я тебя понял. Я не буду трогать ваши с Ривулетом отношения и не буду посягать на память твоего мужа.       – Тебе можно. Косвенно, вы знакомы. Он знал, что в детстве у меня был лучший друг и вполне себе уважал этот контекст. Раффлза он не знал и физически знать не мог, потому что мы познакомились уже после его смерти. Но Ривулет был тем, кто спас меня тогда. Если бы не он, я не знаю, как бы я жила сейчас. Это было незадолго до того, как я родила, и... ну, это было чудом.       Их отношения сразу предстают передо мной в ином свете. Беременная вдова, не знающая куда себя девать, лишившаяся глаза и во многом беспомощная, но цепляющаяся за память о погибшем муже... Не представляю, как сложно было Раффлзу помогать, держась, из уважения, на расстоянии, и, даже если я всё ещё не могу его одобрить, я могу теперь понять, отчего он закрылся и обесценил всё. Сам бы я так не поступил, но у меня была любящая семья, которая терпела все мои закидоны и научила меня быть любящим и терпеливым к другим. Ривулет же научился, что нельзя топить в кислоте кальмарокрадов. Охуенное, конечно, достижение, но других у него, в каком-то смысле, и не могло быть. Как минимум, не обязано было.       – Я тебя понял, – я беру её за руку и глажу пальцы. – А ещё условия?       – Ну... Ты можешь, если захочешь, встречаться со своими мужиками, но с девушками нельзя. Вряд ли тебе это понадобится, впрочем... Э-э... Ну, Азуру с Блу папа не нужен, но ты можешь с ними общаться... Замуж я за тебя пойду только если ты не помрёшь... – задумчиво перечисляет она. – А! Ну и я на стороне нашего Научного Центра, а Научный Центр на моей стороне, так что имей это в виду. Вот, вроде, и всё. У тебя есть условия?       – Хотя бы иногда быть честной, как сейчас. И вовремя стирать стоящие в углу носки, – хмыкаю я.       – Сам можешь их постирать, если так нужно! – воротит носик она. – А что до честности... Не поверишь, но я к ней склонна.       – Склонна прямо-таки?       – Угу! – серьёзно кивает она. – А что?       – Не, ничего, – я наклоняюсь и целую кончики её пальцев. – Я тебя понял. Спасибо. Я принимаю все условия.       – Хорошо! Я твои тоже.       За окном скитальцы выстроились в какую-то процессию и идут днём с огнём – ну, то есть, с ярко-рыжими фонариками в мохнатых лапах. Их много, и процессия тянется и тянется, как горы мусора за ними. Свадьба или похороны, интересно? Пол скитальцев сложно определить – самки не отличаются почти ничем от самцов, да и конец (то есть, начало) процессии скрывается где-то за мусорными кучами... Велики земли Свалки! Так что Ливень их знает, что у них там творится – это настолько другой мир, что, по своей воле, я бы туда ни за что не пошёл.       Проводник приносит нам завтрак. Булочки из попкорниковой муки, пахнущие сладковато-солёным маслом, яичница из двух стервятниковых яиц с мелко покрошенной в него же личинкой и кофе с сладким тягучим вкусом... Сок мелона? Это где же они его разыскали?! Я блаженно прикрываю глаза. Может, так и остаться жить в этом поезде? Я уж почти привык... Какой ужас.       – Тиф, – прошу я, – что ты там про частушки матерные говорила? Кажется, пришло время!       – Не-е-ет! – она отмахивается от меня обеими руками. – Мы только начали встречаться! После такого ты меня бросишь!       – Уверен, что они будут прекрасны! Жги!       – Да я ничего сейчас... О, смотри, Свалка кончается!       Свалка и впрямь заканчивается, и мы, прилипнув к окну, с восхищением смотрим, как скрываются из виду последние лужицы кислоты и склизкие кочки, поросшие колючками. Вот уже видна грязная (но, в сравнении со Свалкой – стерильная) речка, мост над ней, Истинно Помазанная Цитадель...       Мы въезжаем в тень Нового города, высящегося над Божественным Строением, надолго скрываясь от солнца. По мосту прогуливается кто-то из служителей, и я узнаю по маске Пшеничное Поле. Он меня, конечно, не видит, но я всё равно машу ему рукой. Рад, что он вышел подышать свежим воздухом, этим мелким это нужно.       А потом поезд резко выныривает из тени, и я вижу фиолетовый отблеск – океан! Не он сам, конечно, а ещё только озерцо – древний каньон, который затопило бесконечными дождями (сам каньон, по слухам, образовался потому, что Смотрящая на Луну выпила в прошлом всю воду из пресноводного озера) и штормами. Вода в озерце, отчасти, морская и потому солёная, но ей далеко до насыщенного пурпура брата-океана... а вот и он.       Океан тянется полоской на горизонте. Как он велик, как красив... Мы любуемся им до тех пор, пока не раздаётся стук в дверь.       – Большое вам спасибо за помощь! – проводник, на голове которого, как причудливый шерстяной тюрбан, восседает Скимблшенкс, осторожно кланяется нам, чтобы не спугнуть слагкэта. – Скоро прибудем в Побережный!       – Вы до депо? – уточняю я.       – Нет, господин! У нас ещё остановка на научной базе. Три вагона с заказами.       Мы с Тиф переглядываемся.       – А не подбросите нас, в таком случае, до Базы? – спрашивает Артифицер, выводя из чипа голограмму пропуска. – Мы там работаем.       – Вы же военные? – удивляется проводник.       – А мы в отставке.       Долго просить не приходится – проводник с радостью соглашается довезти нас до дома. Котейка, спрыгнув у него с головы, убегает обниматься с Артифицер.       – Даже жаль, что вы в отставке, – вздыхает мужчина. – Мы б вас в охранники наняли...       – Есть такое, может быть, но мы очень любим свою работу, понимаете? – улыбается девушка. – Даже если иногда выбираемся поохотиться в Массивы ферм!       – Поохотиться?..       – Ну да! Мы давно женаты, нам нужно иногда как-то развлекаться... А так мы экологию очень любим!       Она бодро пиздит, показывает пальцами «V» и улыбается, но, как только проводник уходит, добавляет мне шёпотом наухо:       – Слава всему на свете, что у нас уже есть работа!       – Почему? – не понимаю я.       – Нам не придётся ездить на поезде! Это же так скучно!       И правда, слава всему на свете. Даже поездам, за то, что у них всегда есть конечная остановка.