Эволюционным путём: О концепции Персонального Вознесения

      Ещё немножечко, и я точно полюблю это чувство свободы, даримой полётом. Ещё чуть-чуть...       Раффлз поворачивает штурвал, и я пугливо хватаюсь за подлокотники. Он смеётся, и сейчас я за него по-настоящему спокоен: почему-то мне кажется, что здесь, в своём самолёте, он просто не способен быть несчастным. Здесь его любовь к небу способна перевесить всё...       – Слушай, – я задумчиво смотрю на проплывающие под нами облака, – а как ты полюбил летать?       – Мгм, дай подумать... – Раффлз чешет в затылке. – Всегда любил, наверное? Но ты же не об этом, да?       – Ну, как ты понял, что это твоё?       – А... Ну, короче, я тогда учился на пилота, и во время учебного полёта, когда я впервые поднялся над облаками, я был в таком нереальном восторге... – он прикрывает глаза, мечтательно улыбаясь. – Я ведь тогда вообще впервые в жизни голубое небо увидал! У нас в Дренажном, в основном, смог вместо неба. А тут было так чисто, так хорошо, так спокойно...       – Оу, – я неуверенно смотрю на него. – Ты хочешь сказать, что начал учиться на пилота до того, как захотел летать?..       Щёки молодого человека краснеют.       – Положим, – он смотрит куда-то в сторону, проверяя для чего-то, термометр на приборной панели.       – А как?..       – Ты видел, сколько пилотам платят?! – он сердито вздыхает. – Роттен, не копайся в моём прошлом, если не хочешь столкнуться с меркантильным эгоистичным уёбком, которого выпустили из детского дома спустя восемнадцать оборотов с надеждой, что следующие восемнадцать оборотов он проведёт в местах не столь отдалённых. Закрыли тему!       Я послушно киваю. Закрыли так закрыли. Какое-то время мы летим молча.       – Раффлз...       – Ну? – он недоверчиво косится на меня.       – Знаешь, я когда-то в детстве хотел облететь весь мир... а потом выяснил, что ужасно боюсь самолётов. В итоге, мечта-то осталась, а вот её реализация... это сильно глупо звучит?       Ривулет удивлённо смотрит на меня, а потом негромко хмыкает:       – Не то чтобы прям глупо-глупо... не идиотски уж точно. Глуповатенько, но совсем чуть-чуть! – он начинает хихикать громче. – Но уверен, что на этой мечте рано ставить крест. Ты сегодня выглядишь намного спокойнее, чем в тот раз!       – Классно знать, что я не безнадёжен!       – Разумеется, не безнадёжен! Роттен, право слово, для этого в нашей команде есть я!       Он смеётся, и почему-то это мгновение западает мне в душу: солнечный свет, проходящий через его мягкие голубые волосы, покрасневшие от смеха щёки, острый кадык, ровные зубы... Монстр с внешностью фотомодели, но, отчего-то, меня это не пугает. Даже наоборот. И, если честно, они с Тиф друг другу очень подходят.       А вот мы с ним... разные? Интересно, если бы у меня не было любящей семьи и Нэда, вырос бы я таким же?       – Что ты на меня всё смотришь? – уже мягче спрашивает он.       – Просто думаю... Почему ты захотел со мной дружить? В смысле... Чего такому, как ты, интересно в таком, как я? У нас и интересы разные, и взгляды...       Ривулет долго смотрит на облака.       – Невозможно не заинтересоваться тем, о ком говорят с таким теплом. Тиф рассказывала о тебе так много... Её первая любовь, всё-таки! Ой...       Он виновато смотрит на меня. В самолёте почему-то становится ужасно жарко, и я смущённо расстёгиваю ворот рубашки.       – Прям... прям-таки первая?..       – Я тебе этого не говорил!!! – молодой человек отворачивается. – Н-нечего пилота во время полёта отвлекать, господин пассажир!       – Постой!       Я хочу схватить его за рукав, но пальцы скользят мимо, и я прикасаюсь к его прохладной фарфоровой коже... Молодой человек вскрикивает.       – Прости! – я отдёргиваю руку, виновато опуская взгляд.       – Н-ничего...       Он прижимает руку к груди и задумчиво смотрит в сторону. Ох, что же творится теперь в его голове? Если я ему действительно нравлюсь, не было ли это... слишком? Судя по его шумному дыханию – было.       – Мне очень жаль, – прошу прощения я.       – Не стоит...       – Стоит! Ты бы себя видел...       Мне неловко. Раффлз долго молчит, а потом, решившись, негромко произносит:       – Это мне следует просить прощения. Я же сам говорю, что ты мой друг, а сам...       – Сомневаюсь, что тебе легко, – развожу руками я.       – Не легко, но не в том, что ты думаешь. Маме... хуже. В разы. Я не хочу... Нет, знаешь, хочу! – внезапно с жаром заявляет он. – Хочу об этом поговорить! Могу я?..       – Конечно!       Я охотно киваю, полностью готовый его слушать. Молодой человек, судя по взгляду, не полностью готов говорить, но я снова чувствую себя учителем, которого ученики поймали в учительской после уроков, чтобы задать вопросы, и не тороплю. Слишком уж легко упустить этот миг, и слишком сложно потом возвратить.       – Когда вы с Тиф ушли, госпожа Луна много времени проводила в лаборатории. Меня с собой она и раньше не брала, но, когда она задерживалась там, я, обычно, заходил, чтобы позвать её на обед. Но она перестала обедать. Почти всё время там сидела, работала... Несколько раз я находил её отключенной. Несмотря на ячейку разрежения, итератор нуждается в базовом техобслуживании, и я несколько раз писал в городской инженерный отдел и в правительство... Но на мои письма никто не отвечает. Это даже хуже, чем когда Спенсеру прислали прямой отказ. Пэбблс лагает – куски кратковременной памяти выпадают, он постоянно записывает всё, чтобы просто не забыть с чего начался разговор. Заббот пропал... он говорил, что всё с ним в порядке, но я не верю. И, возможно, не зря... – Раффлз виновато смотрит на меня. – Мне страшно. Я не знаю, что с этим делать. Мне кажется, что я могу только сидеть на месте и ждать, когда всё рухнет... и мне страшно, что на самом деле есть что-то, что я мог бы сделать, чтобы всё стало обратно хорошо, но я в упор этого не замечаю, а, когда замечу, будет уже поздно. Честно говоря, это сейчас занимает мои мысли куда больше любых моих чувств к тебе или Тиф. Не потому что этих чувств нет, а потому что... не знаю, я просто не хочу, чтобы мама умерла. Это сильно глупо звучит?       Я отрицательно качаю головой и протягиваю руку. Он неуверенно касается её, и я осторожно сжимаю его холодные пальцы.       – Вообще не глупо. Слушай, если б я волновался обо всём, о чём волнуешься ты, да ещё бы не делился ни с кем этим, я бы уже свихнулся... Так что круто, что ты ещё вывозишь...       – Да чего мне...       – ...и круто, что можешь признаться, что не во всём, – перебиваю его я.       Ривулет недоверчиво смотрит на меня, а потом кивает.       – Всё ведь не безнадёжно, правда?       – Я не знаю. Но знаю, что Мунвотчер очень повезло с ассистентом, в любом случае, – я смотрю на искусанную кожу на кончиках бледных пальцев, почти незаметную за ярко-фиолетовыми ногтями, глянцево блестящими на свету. – Даже если всё и правда безнадёжно, твоей вины в этом нет.       – Моей вины нет?! – вскидывается он. – В этом есть вина каждого! Вообще каждого! И я, как человек...       – Ты правда думаешь, что твоя мастер хочет, чтобы ты чувствовал всё это?       Зубы Раффлза громко скрипят.       – Я не хочу сидеть на месте.       – А ты и не сидишь. По-моему, все они счастливы, что у них есть ты, – я осторожно провожу пальцами по вздувшимся венкам на его руке. – Что, по-твоему, самое страшное может случиться?       – Что они... они в-все...       – Не надо, – мягко пресекаю я. – Не говори. Только представь.       Его пальцы судорожно вздрагивают, напрягаясь, плечи дрожат, а океанические глаза заполняются водой...       – И даже тогда мы с Тиф останемся на твоей стороне.       Ривулет будто давится воздухом, яростно глядя на меня. Я знаю этот взгляд: однажды, когда я сказал нечто подобное своему ученику, смотревшему на меня точно так же, тот ответил: «Думаете, мне это будет нужно?». И, хотя тогда я не нашёлся, что ему ответить, сейчас я точно понимаю.       – Даже когда будешь отбиваться, – не дав ему ответить, продолжаю я. – Роттен Хантер не раскидывается друзьями, Тиффани Артифицер – тоже. Мы тебя скрутим по рукам и ногам полотенцем, обнимем... и накормим походной кашей. Ел походную кашу с мясом и жиром капры? У-ух! Кажется, что от одной ложки сыт донельзя, а потом незаметно сжираешь весь котелок в одну харю. Лечит горечь лучше любых полётов! Поверь, у нас многие переродились...       – Ну вы... вы...       – Да, просто посадим в убежище и откормим настолько, чтобы ты в дверь пролезть не мог. Тиф ещё и алкоголя в тебя ведро вольёт. Помогает тебе алкоголь?       – Хех... не очень...       – А она вольёт! И видеть его больше в жизни не сможешь, будешь со мной сухим ходить. Понял?       Раффлз тихо смеётся.       – И что? Никуда от вас нельзя будет деться?       – Никуда, – строго киваю я.       – Я вас обоих лю... – он трёт горло, закашлявшись, и продолжает уже сипло. – Спасибо.       – Вот и всё. Только и ты нас нашего дорогого Ривулета не лишай. Я, вообще-то, хочу такие же ногти! Как я без тебя узнаю, к какому мастеру ходить?!       – Дурак ты, Ротти... Я сам делаю, – он смотрит в сторону и уши у него розовеют. – И тебе сделаю. Если правда хочешь.       – Правда хочу.       Какое-то время мы молчим. Руку его я выпускаю, и молодой человек долго-долго смотрит на свои ногти, а потом переводит взгляд на приборную панель и принимается что-то активно на ней набирать.       – Снижаемся! – с улыбкой говорит он, но тут же прищуривается на меня. – Та-а-ак! Опять зеленеешь? Пакет справа... Нет, возьми его, пожалуйста в руки, я приборную панель в жизни не отмою!.. Вот так. Молодец. Можешь почитать мантру, если нехорошо.       Похоже, разговор и правда сделал ему лучше, а вот мне сейчас... Я бы рад последовать его предложению, но могу только молчать, вцепившись в гигиенический пакетик. Понемногу самолёт выравнивается, и я делаю быстрый короткий вдох.       – Держись, держись, – просит Ривулет, пристально глядя на мелькнувшую под нами посадочную полосу. – Сейчас сядем.       – Ага, – киваю я, подтягивая на себе ремень безопасности. – Знаешь, у меня нет мантры...       – Да? Как же ты так?       – В детстве была какая-то, но они мне не особо помогают.       – Они всем помогают, – коротко отвечает Раффлз. – Мы повторяем их всю жизнь, даже не зная, что это они. Те, что продаются на брелоках – просто грамотнее записаны. Ну, если ты, конечно, не веришь, что звучание «настоящей» мантры действительно оказывает чуть ли не магический эффект...       – В-верю... – бормочу я, глядя, как стремительно летит на меня земля.       – Твоё право. Как говорится, возносились и те, и другие... И те, кто вообще мантры отрицал, тоже обретали покой, – его пальцы чуть сжимаются на штурвале, и я закрываю обеими руками рот, чтобы его не отвлекать. – Споры излишни – все дороги ведут в одну точку.       Бах! Вж-жу-у-у-у... Шасси ударяются об землю, и самолёт стрелой несётся по посадочной полосе. Я подскакиваю, крепко удерживаемый ремнём, и, напуганный, но уже почувствовавший облегчение, громко смеюсь. Самолёт понемногу останавливается....       Уже позже, после посадки, после того, как мы разбираемся с машиной и даже после того, как заезжаем в ближайшую забегаловку, где Раффлз покупает мне большой ролл с мясом и зеленью, щедро залитый соусом, из-за которого все мои руки немедленно становятся такими же вкусными, как неожиданно отлично панированное мясо стервятника в тонком тесте, мы усаживаемся на перила возле набережной, чтобы обдумать подарок. Океан сегодня спокойный. В фиолетовых волнах играют крабокатицы и плавают редкие смельчаки, решившие искупаться всего в паре километров от точки сброса отходов. Чуть поодаль, на песочке, поставив складной стул у самой воды, рыбачит высокий и такой же «складной» мужчина в панаме с кармашками. Иногда он вынимает из кармашков пачку сигарет и электрозажигалку (из тех, что заряжают от микро-ПК – мне такую однажды одноклассник дарил), и подолгу дымит. Ветер доносит до меня запах тухлой рыбы, перележавших на солнце водорослей и его кисленьких, но сочных, как сок живой травы, сигарет. Когда-то я очень любил чай с ним, но на фронте было его не достать, и за это время я поостыл к нему. Теперь же, из-за рыбака, снова захотелось глотнуть чайку с кремовым пирожным.       Раффлз завистливо смотрит на дядьку.       – Во пыхтит... Курить охота.       – Покури?       – Пачку дома забыл.       – Э-эх...       Друг закладывает руки за голову и отклонившись назад, будто опёршись на воздух, смотрит на проплывающие над нами облака. Я, глядя на его тонкий силуэт, вдруг вспоминаю вопрос, который собирался ему задать уже давно:       – Слушай, а у тебя какая мантра?       – Чего?.. – он поворачивает голову ко мне. – О! С чего это ты вдруг заинтересовался?       – Ну... просто... Честно говоря, давно уже интересно.       Раффлз усмехается, показывая зубы.       – Ты б ещё какой фирмы у меня трусы спросил!       – А я это... я и так знаю... – краснею я.       – Откуда?!       – Видел у Тиф... у вас в убежище.       Мне в ответ раздаётся лишь протяжный стон.       – Какой позор! Какой ебучий позор!       – Да ладно, милая вышивка, – утешаю его я.       – Ува-а-а!!! Мой образ разрушен!!! – горюет Ривулет, театрально хватаясь за голову. – Как же ты теперь продолжишь верить, что я – щёголь, сноб и вот это всё?..       – А ты разве не?..       – Ува-а-а!!! – будто сирена противоливневой тревоги, голосит он. – Это крах! Полный крах!       Я смеюсь, и он, дружелюбно пихнув меня локтем, смеётся в ответ. Актёришко! Нет, когда-нибудь я обязательно возьму тряпку и смою с его души тонну штукатурки. Решено! Даже если там будет лишь ниша с замурованным трупом, я всё равно хочу знать, что он такое! Потому что вот это вот фиглярство уже ни в какие рамки не лезет – и раз уж Тиф он открылся, то я тоже хочу. Потому что иначе не честно.       – Так что у тебя за мантра? – повторяю вопрос я, с улыбкой наблюдая, как он демонстративно делает вид, что сбросится с перил на песочек под нами.       – Да простая совсем. Я её в учебнике истории в школе прочёл и с тех пор, наверное, запомнил, – он неловко жмёт плечами. – «И это пройдёт».       – И всё?       – И всё.       – Не слишком ли депрессивно? – я смутно вспоминаю, что он имеет в виду. – Там, вроде, это и о хорошем тоже...       – Хорошее пройдёт вне зависимости от того, что я говорю или думаю, – жмёт плечами он. – А принять это станет легче.       – А это не мешает радоваться текущему моменту?       – Совсем нет! Даже наоборот! Неужели ты, чему-то радуясь, никогда не ловил вдруг абсолютно поглощающей печали о том, что всё преходяще?       – Ну...       – Вот я ловил. И моя мантра помогает мне не только принять это, но и даёт гарантию. Всё пройдёт, но не обязательно прямо сейчас, так что нечего заранее всё и вся хоронить.       – Ты умён, – искренне восхищаюсь я.       – Ротти! Не оскорбляй умных людей, я туп, как пробка!       Мы смеёмся, и в этот момент рыбак, до того куривший у бережка, начинает сматывать удочки и собирать стул. Мы с интересом наблюдаем за ним.       – Не клёв сегодня, – указывая на пустую банку в его руке, хмыкает Раффлз. – Не клёво.       – Вот уж точно! Ну, может и к лучшему? – я громко хмыкаю. – Не придётся смотреть на тех уродов, что тут плавают.       – Сам ты урод! А это – остатки Природы!       – «Останки», ты хотел сказать?..       – Пха-ха-ха!!!       Ривулет сгибается пополам, хохоча. Я скорее ловлю его, чтобы он взаправду не навернулся с перил на грязный песок, замусоренный теми, кто приходил сюда до нас... и моей салфеткой, которой я стирал с лица соус, улетевшей от меня из-за порыва ветра. До сих пор стыдно. Когда друг успокаивается, и мы садимся ровно, я замечаю рыбака, уже успевшего подняться по ступенькам к нам наверх... и тут у меня падает челюсть.       – Это же...       – Момент! – Раффлз подскакивает к мужчине прежде, чем я успеваю его остановить. – Хорошего денёчка! Разрешите стрельнуть у вас сигаретку?       Мужчина удивлённо вскидывает брови, а потом переводит взгляд на меня. Ой-ёй...       – Ротти! – он упирает руки в бока. – Вот это встреча! Это твой друг?       Ривулет растерянно смотрит на меня.       – Вы знакомы?       – У-у... типа того... – я чувствую себя неловко, словно мальчишка, которого поймали за жеванием ароматизированного табака. – Это... мой отец.       Старший отец, не дожидаясь, пока я представлю его как следует, крепко обнимает меня.       – Ротти! Ну дела! Это, значит, мне теперь не нужно десять циклов ждать разрешения?       – Какого разрешения? – сдавленно спрашиваю я, выныривая из его пропахших одеколоном а-ля «Тропическая ночь под зелёными звёздами №16f» объятий, и глядя на его чуть более уставшее, чем на аватаре, лицо и начавшие появляться морщинки. Стареет батя...       Он, вместо ответа, оглядывает меня со всех сторон.       – Что за синяки под глазами! Тебе надо больше спать! И голову вымыть... Ротти, это ж ни в какие рамки!       Я не знаю, куда мне спасаться, но в этот момент ко мне на выручку подскакивает Раффлз.       – Господин Хантер, ему теперь не до сна! – воркует он, мягко, но настойчиво вырывая меня из отцовских рук. – У него теперь девушка есть! Он о ней каж-ждую минуточку думает! Оставьте его, право!       Папаня растерянно отпускает меня.       – Сына, а не рано тебе о девушках думать? – улыбается он. – Только вчера, кажется, подгузник на голову надевал...       – ПАПА!!! – вспыхиваю я. – Это Тиф!       – О-о-о!!! – отец вздымает руки к небу. – Наконец-то до него дошло! Как долго это было! Как долго, кстати?.. Оборотов восемнадцать? Больше? Уже могли одного малышарика успеть вырастить!       – Я бы не дал Тиф родить в двенадцать, отец! – чуть не плача, говорю я. – Что ты здесь делаешь? Что?       – Разумеется, как хороший отец, пришёл действовать тебе на нервы, – он поправляет свою панаму с кармашками и, вынув из одного пачку с зажигалкой (моей, между прочим! А я-то думал, куда она запропастилась...) протягивает её Ривулету. Тот теряется.       – Благодарю вас! – он берёт одну сигарету. – А можно ещё одну? Запах такой вкусный...       – Да я тебе всю пачку отдал, забирай, – хмыкает папаша. – И зажигалку тоже.       – Это моя зажигалка, – напоминаю я. – Па, ты курить начал?       – Не то чтобы. Просто давно хотел попробовать. Порыбачить, вот, тоже было интересно, но как-то не задалось, – он смотрит на океан. – Место, что ли, неудачно выбрал?.. Не знаешь, где у вас тут клюёт?       – Я рыбу не ловлю, – качаю головой я. – Пап, у тебя всё хорошо?       Он кивает и жестом указывает нам на перила. Мы послушно садимся, и он вынимает любимую фляжку с ядрёно-зелёным напитком. Предложив сперва нам (мы с Раффлзом тактично отказываемся), он прикладывается к ней.       – Вообще, я приехал, чтобы с тобой повидаться. Кто ж знал, что ваш остров закрыт для свободного посещения? Сказали, что десять циклов будут разрешение делать, если Ливня не будет, так что я решил уже завтра документы подать. Но, раз встретились, всё куда проще.       Он пьёт снова, и мы терпеливо ждём. С пляжа доносится шипение ящеров-угрей, выбравшихся из своих норок, чтобы погреться на рыжем солнце. Ветер доносит до нас голоса прохожих.       – Старший Артифицер вознёсся, – наконец, говорит отец, и я растерянно придвигаюсь ближе. – Всю семью уже проводил, со мной попрощался и через три цикла – тю-тю, утёк в трубу.       – Утёк?       – Про пустотные ванны слышал? – он пьёт медленно и вдумчиво маленькими глотками. – Военным их сейчас бесплатно предоставляют. Потом, говорят, остальным тоже не придётся платить столько, сколько сейчас, но до массового вознесения, конечно, далековато... Платить за пустоту! С ума сойти!       Мы согласно киваем. Отец завинчивает фляжку и хочет убирать её в карман куртки, но, передумав, протягивает мне.       – Это для Фанни. Она, может быть, оценит.       – Ещё как... – хором бормочем мы с Ривулетом.       – Так вот, они пустотную жидкость из-под земли перегоняют наверх по трубам. Трудоёмко, но эффективно. Говорят, она способна растворить что угодно, но керамика, почему-то, меньше подвержена эрозии. Так что за несколько часов растворюсь я, а не ванна.       Я вздрагиваю.       – «Ты»?!..       – Да, я уже давно думал о вознесении, а тут Артифицеры способ подсказа... Ты чего, ну?       Обхватив отца поперёк туловища, я крепко обнимаю его, не желая никуда отпускать.       – С ума сошёл?! Тебе ещё сколько? Ты же ещё... Пап! Знаешь, что с тобой мамы сделают?!?       – Мамы твои не против, – он ерошит меня по волосам, и я зло рыча, сдавливаю его сильнее. – Мне, может, и не так много оборотов на этот раз, но знаешь, сколько жизней я уже нажил? Сам уже не помню, с чего начался. Недавно, вот, книжку взял почитать, которую в позапрошлый раз написал. Не смог, бросил – посредственность и скука одна. А почему? Потому что вкуса не было. Гонор был, а вкуса – ни-ни. Теперь вкус есть, а не пишется чего-то. Нет в жизнях баланса! И не будет, пожалуй...       – Па! Ну глупость ведь... – я чувствую, как Ривулет тактично отодвигается, чтобы не мешать мне. – Зачем так?..       Он вздыхает и, как-то незаметно для меня и очень легко берёт меня на руки, совсем как в детстве.       – Пап! Я тяжёлый же стал!!! – возмущаюсь я, растерянно обхватывая его за шею.       – Осади, весишь столько же, сколько и раньше, – прерывает мои возгласы он. – Тошно мне смотреть на то, что с миром делается. Тошно. Я всё, что от меня зависело, уже сделал: на работе ввёл растворимые обёртки и упаковки, снизил интенсивность производства за цикл... Достаточно. Теперь лучшее, что можно сделать для этого мира – раствориться. И не потому что я эту жизнь не люблю.       Он гладит насупленного меня по волосам и продолжает.       – Очень люблю. И тебя люблю, и мужа с жёнами. И братиков твоих с сестрёнками люблю, и внуков с внучками. Но этот мир я тоже люблю. Как знать, может, в нём кому после нас жить придётся? Скитальцам тем же... Не люблю сук, но они ж тоже живые. И чего? Оставлять им весь этот хлам? Пора природе передохнуть от нас.       – Да какой природе? – ворчу я. – Ничего почти не осталось, кроме целевых организмов...       – Вот потому и пора. И так едва жива, бедняжка. Может, поднапряжётся в плане эволюции, и какие-нибудь крабокатицы свою цивилизацию основать смогут. Они разумные, говорят, умнее людей. Эгоистично не дать им даже шанса. Твой самый старший брат, кстати, уже вознёсся. Но он как-то сам, на чае каком-то.       – И мне не сказали?!? – изумляюсь я.       – Ротти, да потому что это лишних нервов твоих не стоит! – отец улыбается, глядя мне в глаза. – Вознесение – шутка персональная, эксклюзивная, можно сказать. Не нужно делать из него трагедию. И, тем более, шоу, как в древности. Это просто... светлое ничего?       Я качаю головой. «Светлое ничего» меня явно не привлекает, да и, как я чувствую, совершенно мне не грозит с моей болезнью, но огорчать отца мне не хочется, так что я, подумав, уныло киваю.       – И как я без тебя?       – Так же прекрасно, как до того, как услышал эту новость, – хмыкает он. – Кроме того, я тут вспомнил ту нашумевшую несколько лет назад конференцию... И, знаешь, я считаю, что людям пора научиться благодарности.       Он смотрит куда-то вперёд, и я, обернувшись, вижу корпус Смотрящей на Луну. Мои пальцы сжимаются.       – Так по-твоему, либо мы, либо они?..       – Нет никаких «они», Ротти. Есть только мы. И мы в пизде. Но кто-то постарше всегда должен позаботиться о тех, кто помладше, понимаешь? Хотя с чего бы тебе понять? Пойдут свои дети – поймёшь...       – КАКИЕ ДЕТИ?!? – взвизгиваю фальцетом я.       – Не такие лохматые, как ты, уж надеюсь, – он вынимает из кармана гребешок. – Ну, Ротти, ну вот как ты умудряешься свить гнездо у себя на голове всякий раз? Ты птичка или летучемышка?       Я позволяю ему расчесать меня и собрать мои волосы в высокий хвост по новой, стараясь не думать, сколько оборотов мне уже стукнуло. Наконец, он выпускает меня и, чмокнув в нос, поднимается с перил.       – Ладно, пойду я?       – Уже?.. – я не знаю, что сказать ему напоследок, и мне от этого становится совсем как-то сложно. Я не наобнимался, не нарассказывался, чем маюсь в последнее время, не насиделся рядом, не, не, не...       – Господин Хантер, х-хотите погулять? – глядя себе под ноги, уточняет Ривулет. – Тут много отличных мест есть...       – Да знаю я все эти места! – смеётся он. – Я тут в прошлой жизни жил, на соседней улице. Побольше вашего знаю! И... тебя, кстати, я уже где-то видел.       Раффлз качает головой.       – Вряд ли. Хотя, может, вы летали нашими авиарейсами?       – Не знаю даже... О! – отец радостно улыбается. – Кажется, тебя по новостям показывали! Ротти, ты себе кинозвезду урвал!       – Он не кинозвезда!!! – кидаюсь к нему я, возмущённо колотя кулаками отцовское плечо. – И что значит «урвал»?!? Мы не встречаемся! Это парень Тиф!!!       – Так у вас незамкнутая система? Бывает такое, да... – хмыкает папаша. – Но что-то мне подсказывает...       – Ой, иди ты!       Мы обмениваемся одинаковыми клыкастыми ухмылками – взбешённая моя и насмешливая его... а потом я виновато утыкаюсь ему в грудь.       – Пока, пап...       – Бывай, Ротти. Соскучишься – возносись.       – Да я как-то не планирую...       – Ну, всё равно. Бывай. Фанни привет. Тебе, – он поворачивается к Ривулету, – терпения. Большо-о-ого терпения. Он у нас немножко тормоз.        – НИЧЕГО Я НЕ ТОРМОЗ!!!       – Рано или поздно до него дойдёт, я тебе обещаю, – папаша подмигивает Раффлзу, и тот благодарно кланяется.       – Я вас понял, господин Хантер! Спасибо!       – Да за что ты его благодаришь?!? – взрываюсь я.       – Потом поймёшь! – хором заявляют они. Ну вот, уже спелись!       – Пойду, схожу, наверное, в караоке. Есть парочка песен, которые мне нравились ещё при Синей Династии... Но за моральный ущерб не отвечаю, так что брать вас с собой я не буду.       Отец машет мне рукой, и я машу в ответ, долго-долго глядя ему вслед, как он переходит улицу, поправляя на плече удочку. Совсем забыл спросить, когда он возносится!.. Впрочем, наверное, я и не хочу знать. Хочу, чтобы в караоке нашлись все его любимые песни.       – Кажется, я придумал подарок, – Раффлз кладёт мне руку на плечо. – Пойдём.

***

      – Ну что там у тебя?       Мы зачем-то возвращаемся в аэропорт, и Ривулет долго-долго роется в одной из сумок, стоящих в багажном отделении. Наконец, он выныривает оттуда с каким-то белым предметом в руках и ярким румянцем на щеках.       – Это и есть подарок? – удивляюсь я.       – Это?.. Нет, но это то, что поможет нам его купить, – он смотрит в сторону. – Только... не смейся, пожалуйста... Или лучше сказать «не пугайся»?.. Короче, никак не реагируй! А то Тиф так ржала, когда я снова при ней её надел...       Клятвенно заверив его, что даже не улыбнусь, я наблюдаю, что будет дальше. Ривулет коротко доверчиво кивает и, помедлив мгновение, решительно надевает маску.       Никогда прежде не видел таких. Старая костяная маска, выглядящая так, будто пролежала на морском дне целую вечность, скрывает его лицо полностью, оставляя лишь узкие длинные щели для глаз. Грубоватые, выточенные по старинке вручную, без лазера, узоры на ней почти неразборчивы от следов когда-то вросших в неё раковин и длинных борозд, оставленных кислотой, льющейся с неба. В отличие от масок, которые мне приходилось видеть, она не тянется вверх ни «лицом», не фантазийными «рогами» и «ветвями», а расходится вширь шестью витыми «усиками», по три с каждой стороны. На кончиках «усики» закручиваются в маленькие петли, и с них, продетые в эти петли, свисают широкие латунные кольца.       – Ого... Можно потрогать? – прошу я, подходя ближе.       – Можно, конечно! – из-под маски его голос звучит глухо.       На ощупь маска оказывается шершавой и неровной, будто кусочек известняка. Я поражённо присвистываю.       – Не знал бы, что ты детдомовский, решил бы, что она перешла к тебе по наследству!       – Ну, эта маска времён Жёлтой Династии... В то время они ещё соблюдали баланс между скромностью и... безумием, – он неловко кашляет. – В любом случае, пошли, да?       – Жёлтой Династии же... Какой у тебя социальный статус, блядь?!       – Ты обещал не реагировать!!!        В машине он выключает навигатор.       – Не хочу портить сюрприз, – поясняет он. – Давай вот тут прямо, а у зелёного здания направо...       Мы едем указанным им маршрутом, и я, следя за полупустой дорогой, пытаюсь представить себе, сколько сотен оборотов этой маске. Раффлз, ты... ты не человек со скелетами в шкафу, ты человек с личным, сука, кладбищем в гардеробе! Это бесит меня и веселит одновременно, и я думаю о том, что, по крайней мере, скучно с ним уж точно не бывает. Даже если бывает чуточку неуютно.       – Вот тут!       Мы останавливаемся перед большим зданием с разноцветными стёклами, расписанным картинками фасадом и тонкими, похожими на шестовик в пору цветения, частыми колоннами. Это что, музей?..       – Нам точно сюда? – я выхожу из машины и оглядываю само здание и выполненные в том же стиле здания справа и слева, формирующие самый большой в нашем секторе музейный ансамбль. – Это исторический музей.       – Да-да, сюда, – Раффлз торопливо выбирается, отряхивая и оправляя одежду и маску. – Ох, знал бы – поприличнее бы оделся...       По мне так, он всегда одевается не просто прилично, а «прилично плюс», так что я только жму плечами.       – Ты собрался покупать подарок в музее?       – Ага.       – Разве можно покупать что-то в музее?..       – Нет. Но с маской – да.       – Да что у тебя за ста...       – Идём! – торопит он, быстро поднимаясь по ступенькам.       В этом музее я никогда не бывал, не считая интерактивной экскурсии, бесплатно выложенной в сеть. Увидеть всё вживую было бы интересно... но Ривулет охлаждает мой пыл, беря меня за руку и уводя прочь от выставленной прямо в вестибюле коллекции автоматического огнестрельного оружия времён Шестой Мировой. Шагает он быстро и уверенно, направляясь сразу к лифту.       – Давайте посмотрим... – он что-то ищет в своём микро-ПК. – Мгм... Третий этаж, северное крыло. Понял.       Он нажимает на кнопку, и двери лифта закрываются. Как-то неловко ехать в большом музейном лифте только вдвоём, но немногочисленные посетители, издали завидев маску Раффлза, без того старались держаться от нас подальше, так что вряд ли присоединились бы к нам.       – А ты раньше... э-э... такое делал? – осторожно уточняю я.       – Не-а.       – Угу... А подобное?..       – Ну, может, когда самолёт покупал, например...       Что ж, ответ меня более чем удовлетворяет. Решив, что для моей психики будет полезнее молчать, я покорно выхожу за Ривулетом на нужном этаже. Мы проходим несколько залов с картинами времён Зелёной Танцевальной Династии, зал со скульптурами (который лично я назвал бы «залом уродских потуг в творчество») и зал с гобеленами, выполненными узелковой вязью, к моей печали совершенно устаревшей в наши дни. Свернув в северное крыло, он ведёт меня в длинный зал-коридор с выставленными в нём украшениями времён Зелёной династии.       Чего тут только нет! Я смотрю на крупные самоцветы, преломляющие свет в своих гранях, на браслеты, вырезанные из окаменевшей ископаемой древесины, на нить последнего натурального шёлка с нанизанными на неё кораллами... Моё внимание надолго приковывает витрина-холодильник с небольшим кубиком вечной мерзлоты, со всех сторон, кроме одной, окружённым узорчатой решёткой из платины. В свободное же окошко видно толстую, похожую на фонарную мышь, потемневшую за тысячи оборотов зверушку. На табличке рядом сказано, что этим кубиком была украшена корона первого императора Зелёной Танцевальной Династии, а зверёк в нём – действительно предок фонарной мыши, ископаемый лемминг. Что и говорить, любили древнюю природу в ту эпоху...       – Что скажешь?       Я оборачиваюсь, и Раффлз жестом подзывает меня к небольшому застеклённому столику. На нём, среди костяных браслетов, эмалированных обручей, гребней из чьих-то рогов и прочих украшений, лежат рядом друг с другом парные колье и подвеска. У меня аж дыхание перехватывает от их красоты: тяжёлые, массивные, они сделаны из какого-то серебристого металла с ажурными растительными мотивами, придающего им воздушности. С колье свисает тонкий лунный месяц, а с подвески – чёрное солнце с лучами.       – Это то, что я думаю? – у меня во рту становится сухо. – Это кость?..       – Это украшение на свадьбу первого императора Зелёной Династии и его первой жены. Они так любили друг друга, что отдали по мизинцу на материал для украшения... – Раффлз улыбается. – А эти листья видишь?       – Да, тонкая работа...       – Хе-хе... Куда более тонкая, чем ты думаешь. Это гальванопластика. Настоящие листья и цветы мирта, волокна которых полностью заменил металл.       – Мирта?       – Да, в то время он ещё произрастал кое-где, хотя и становился очень редок... Говорят, мирт был символом счастливой семейной жизни.       Чего-то такого и стоило ожидать от императора, преподнёсшего старшей дочери в подарок обруч из плотно сплетённых между собой волос её матери, его третьей жены, на совершеннолетие. Я видел много раз фотографии этого обруча, и, если честно, даже спустя сотни оборотов он смотрелся как золотистый драгоценный металл, покрытый алмазной крошкой, так что не могу сильно осудить его эксцентричный выбор... Хотя, конечно, нормальным этого «ценителя природы» тоже назвать язык не повернётся.       – Раффлз, ты же не хочешь сказать, что...       – Молчи, Роттен, молчи. Говорить буду я.       Он оглядывается по сторонам и, заметив катящегося по коридору робота-смотрителя, направляется прямо к нему.       – Вам чем-то помочь? – мягким синтезированным голосом спрашивает тот. – Я могу прочесть надписи на экспонатах вслух для слабовидящих, провести вас в нужный зал, присмотреть за ребёнком, сделать снимок на память в самом выигрышном для вас ракурсе, почистить обувь или сходить за напитками!       – Ох, солнышко, – Раффлз присаживается на корточки перед роботом, как перед ребёнком, и кладёт ладонь на сенсорную панель «Погладь меня!». – Ты просто чудо, но не мог бы ты позвать кого-нибудь из персонала? Мне нужно кое-что с ними обсудить. Тебе не сложно?       Клянусь, в эту секунду робот начинает таять, познавая человеческие чувства. Он даже издаёт какой-то электронный звук, который, судя по короткому щелчку где-то у него внутри, и не должен был уметь издавать. Ривулет, приподняв маску, чтобы робот могу считывать его мимику, и ласково улыбаясь, гладит его по сенсорной панели, и эта почти родительская нежность заставляет таять ещё и меня.       Робот мигает лампочками и укатывается прочь. Раффлз поднимается на ноги.       – Тебе нравятся роботы? – поражаюсь я.       – Да. Они похожи на детей, – он жмёт плечами. – Маленькие, беззащитные... Я любил слушать сказки про роботов в детстве.       С ума сойти... Сказки про роботов! Теперь мне жаль, что я не знаю ни одной! Мне в детстве, как-то, больше читали серию книжек про семью лапшемушек и какую-то печальную сказку-повесть про моль, выросшую в кабинете у учёных, и искавшую своих сородичей. Сородичи её не приняли и едва не съели, потому что на ней была бирка, но в итоге она отыскала стаю молей с бирками... Тиф постоянно просила меня почитать эту сказку, так что её сюжет я знал наизусть. А вот про роботов сказок не читал ни разу. Упущение!       Вскоре к нам подходит плотненький мужчина в костюме. Он старше нас, но держится робко, как школяр, заглянувший в кабинет директора.       – Д-да?.. Господина чем-то не устроила работа RW20-DP23?       – Нет-нет, ваш кроха – просто прелесть, пусть будут долгими его дни, – переходит на официально-вежливые интонации Раффлз. – Отдельно хочется отметить ваше мудрое решение о сокращении потребления электроэнергии музейными сотрудниками, но смею внести предложение о повышении уровня заряда батареи для столь функционального механизма, поскольку иначе его функциональность может оказаться бессильна против десяти процентов, оставшихся у него к концу половины цикла. Ничуть не сомневаюсь, что вы уже работаете над этим, и прошу извинения за вольные фантазии на тему.       – Господин! Приносим извинения за ненадлежащее содержание музейных роботов! Ситуация будет исправлена в ближайшие циклы...       – Кха-кха... Простите, я простужен, и мне закладывает уши. Говорите, к концу третьей четверти цикла всё будет решено? Прекрасно.       Мужчина покрывается красными пятнами.       – А... да! Да, к концу третьей четверти цикла, конечно же, господин!       – Замечательно, буду иметь удовольствие лично убедиться в этом.       – Л-лично?.. Да, конечно! – мужчина торопливо набирает что-то на наручном цикломере. – Поставьте роботов на зарядку. Сейчас же!       Раффлз терпеливо ждёт, сложив руки за спиной, пока тот отдаёт распоряжения. Его лица не видно, и весь он напоминает неподвижную скульптуру, будто сам стал музейным экспонатом, с которого следует бережно обметать пыль пуховым пипидастром.       – Не желая задерживать вас дольше требуемого, обозначусь: мне надобно приобрести у вас парное ювелирное изделие с витрины.       Красные пятна мало-помалу становятся фиолетовыми.       – Э... кхе... С ви... витрины?.. Вероятно, я сегодня тоже дурно слы...       – Цена меня не обременит, – достаточно громко, чтобы уж никак нельзя было сослаться на глухоту, заявляет Раффлз. – Колье и подвеска Изящного Лезвия и его супруги, Разрушительной Вспышки. И выражу бесконечную благодарность и материальную признательность за... скажем, кремовую упаковочную коробку с кремовой же ленточкой.       Мужчина беспомощно смотрит сперва на Ривулета, а потом на меня. Его взгляд выражает бесконечный ужас и немой вопрос: «Сколько же у него денег?!..». Ох, мужик, я задаюсь ровно тем же вопросом, и седых волосков у меня на макушке с этого полёта явно прибавится. Так что мы в одной лодке, ничем не могу помочь.       – Господин желает приобрести весьма старинный предмет значительной исторической и культурной ценности, являющийся объектом общественного достояния и просит упаковать его в кремовую коробочку?.. Я верно понял господина? – слабым голосом интересуется мужчина, беспрестанно оправляя свой костюм.       – И с кремовой ленточкой, – беспощадно напоминает Раффлз. – Смею заверить, что данный весьма исторический и значительно культурный предмет приобретается в качестве свадебного подарка для итераторов Смотрящей на Луну и Семи Красных Солнц.       Взгляд готового упасть в обморок сотрудника музея проясняется.       – Господин приобретает это, как подарок к свадьбе итераторов?       – Всё так.       – Буду невыразимо счастлив всячески способствовать! Итератор Смотрящая на Луну, непреложная основа основ нашей столицы, является ценнейшим нашим достоянием! – мужчина заметно успокаивается. – Мы счастливы предложить ей и её супругу достойный их подарок.       – Признателен десятикратно, что мы договорились, – почти мурлычет Раффлз. – Ваш музей будет упомянут в числе дарителей.       – Почтём за честь! А по поводу кремовой коробки с кремовой ленточкой... Господин не хочет бесплатно передать в дар шкатулку той же эпохи?..       Человека искусства видно сразу по тому ужасу и омерзению, которое вызывает у него подобное кощунство. Моё лицо сопоставимо с лицом музейного работника и мы, беспомощные перед Человеком в маске, смотрим друг на друга со скорбным пониманием. Я бросаю взгляд на Ривулета и поднимаю почти к кончику носа дрожащие, сложенные в мольбе ладони. Тот тяжело вздыхает.       – Ну ладно... Полагаете, шкатулка – это достаточно празднично?       Я зажимаю рот руками. Из глаз начинают течь истерические слёзы, но мужик держится более чем достойно:       – Я могу перевязать её кремовой ленточкой, господин, – не дрогнув, предлагает он.       – Ладно.       Потеряв интерес к разговору, Ривулет коротко кивает и уходит ждать к ближайшей витрине. Я, вспоминая, как дышать, остаюсь на месте, и музейный сотрудник быстро подходит ко мне.       – Умоляю, когда ваш муж будет дарить итераторам подарок, снимите эту блядскую ленточку! – просит он. – Моё восхищение вашим терпением, господин.       – Взаимно, – я жму бедолаге руку, даже не возмущаясь по поводу того, что Раффлз не мой муж. Сейчас я чувствую себя его женой – восхищённой и ужасающейся одновременно. Как Тиф его терпит?       Музейный сотрудник уходит выполнять просьбу, а я возвращаюсь взглядом к леммингу. Знал бы малыш, что на его глазах будет происходить, скормил бы себя рангиферу.       – Смотри-ка! – зовёт меня друг, и я опасливо подхожу ближе. Что он там ещё присмотрел?       Раффлз показывает на лежащие за стеклом кольца. Их четыре штуки и принадлежат они Изящному Лезвию и его жёнам: Разрушительной Вспышке, Свету Истока и Молитве О Смерти. Вкус у императора был, конечно, специфичный... К тому же у него был муж Целительное Гниение (?!?), который колец никогда не носил, предпочитая серьги, выставленные в соседней витрине. Что за ужасные люди дали всем пятерым имена? Но кольца их действительно на редкость красивы.       – А знаешь, мы ведь встретились с Тиф почти случайно... – мягко произносит Ривулет. – Это был один из тех вечеров, в конце цикла, на которых ужасно скучно и тревожно от звуков Ливня внизу, под облаками... Мне всегда казалось, что никто, кроме меня, их не слышит: все эти расфуфыренные дядьки в масках, из-за которых они в дверь-то едва проходили... Я так долго крутился среди них, что из «милого мальчика-протеже» превратился в того, кто на две головы выше каждого. Но даже так продолжал слышать, как льётся кислота вперемешку с водой из туч. И, может быть, поэтому увидел её.       Он вздыхает, и я слышу в доносящемся из-под маски голосе робкую взволнованную дрожь.       – Мне её представили, как крайне полезное знакомство. Они боялись тревожить меня по пустякам, так что то, что они вообще решили мне кого-то представить... я был удивлён. «Это Танцующая С Иглами, вдова Белоснежной Ярости, она сейчас не в лучшем состоянии, но это лучший хирург, специализирующийся на телесных модификациях, – сказали они. – Помнится, вас это интересовало. Ей всего двадцать пять оборотов, но она уже достигла выдающихся результатов».       Он тихо усмехается.       – Первое, что я подумал о ней: «О, гений!». Второе: «Ей будет со мной скучно», хе-хе... Её муж, Альб, был политиком, и мне повезло не знать его. Я слышал, что на войну он отправился, чтобы поднять свой имидж... но, кажется, он просто был таким же отбитым, как и она, и получал от этого удовольствие. Он был старше неё на пятнадцать оборотов, и при других обстоятельствах я решил бы, что он просто больной педофил, но... Я слышал о нём с первого дня знакомства с Тиф. Многое, не только хорошее, и всё, что я могу сказать: более трепетной и уважительной любви я не встречал. Он бывал с ней холоден, бывал отстранён... но во всём и всегда поддерживал всё, что она делала, и добивался реализации её проектов. Часть из них провалилась, и он потерял много денег, но, похоже, она ни разу не слышала упрёков в свою сторону по этому поводу...       Он замолкает, и я вопросительно смотрю на него.       – Она тоже слышала дождь?       – Не знаю, но она точно смотрела на меня, а не вскользь, даже если всего одним глазом. Я предложил ей потанцевать, поскольку это было вежливым и ожидаемым жестом с моей стороны... И всё это время не мог насмотреться на неё. Она была такой...       – Красивой?       – В тот момент – не особо, – хмыкает Раффлз. – Она была на шестом месяце беременности, у неё был просто огромный живот, и не было половины лица. Вот уж правда «не в лучшем состоянии»! Хотя, конечно, некрасивой я бы её даже тогда не назвал. Она была притягательной. А ещё разбитой, потерянной и скучающей на этом дурацком вечере... Я украл её гулять на крышу. Снял маску и представился обычным именем и фамилией. Это немного развеселило её, и до начала следующего цикла мы бродили там, на самом-самом верху. А потом я позвал её к нам работать.       Его голос звучит так мечтательно... Да, идеальная неидеальная история любви – покалеченная принцесса и ледяной принц, который оттаял, едва повстречав её. Так просто и так правильно... Но у этих двоих всё, почему-то, складывалось до неправильного сложно. И зачем им обоим я? Чуть меньше упрямства, и они будут счастливы!       – Я куплю их, – указывая на кольца, вдруг произносит он, и что-то внутри у меня обрывается. – Давно пора.       – Хочешь сделать ей предложение?.. – спрашиваю я, стараясь звучать не слишком отстранённо.       – Да. Глупо бегать от чувств вечно, даже если мне страшно, правда? Раз уж даже мастер Редсан решился, – он наклоняет голову, глядя на меня, через щёлочки в маске. – Кроме того, эти кольца... Я давно думаю о них.       Я хватаюсь за голову. Я не ослышался?!..       – Блядь! Именно об этих?! – громким шёпотом восклицаю я.       – Да. Именно об этих. Пускай выбирает то, которое понравится!       Щ-щедро... Ревность стреляет себе в голову, уступая место Его Величеству Ахую.       – Почему именно эти?! Это же историческая ценность! Музейный экспонат!       – Ну да! А что? Кольца проще у неё уже были. Я ж не мальчик, да и не первый у неё. Так что должен показать себя с лучшей стороны, не правда ли? С худшей она меня и так уже видела...       – Скажи честно, псих ты ненормальный, ты можешь весь этот музей купить, да?       – Нет. Не могу, – он тихо вздыхает. – Я даже не то чтобы могу себе эти кольца позволить... Но буду рассчитывать на небольшую скидку за статус. Надо ж пользоваться этой дрянью, раз так вкалывал для него!       Я смотрю на кольца. Они не то чтобы сильно красивы – скорее уж, сложны и интересны... Но я бы ни одно из них не подарил. Больно уж непрезентабельный (и пугающий) у них вид.       – Почему именно эти? Они выглядят, как будто... э-э...       – Это ж, буквально сплетения сосудов, которые как-то «законсервировали»! Умели же раньше делать, а?       – Сосуды! Ты б ещё ей внутренности подарил...       – Я и дарил! – хихикает Раффлз, и я рад, что не вижу, насколько безумен сейчас его воодушевлённый взгляд. – Это же так круто, да? И потом, у этих жён такие классные имена! Мне нравятся, да и Тиф они чем-то подходят...       – Это как-то немного...       – Лично? Ну да. Роттен, такая девушка, как она, должна получать самое лучшее! Понимаешь? Я дарю это, потому что мне для работы нужны все десять пальцев и все мои органы. Она заслуживает... большего. Понимаешь? Я не могу забыть, какой я её повстречал, и до сих пор хочу просто окружить её любовью и заботой настолько, насколько вообще могу. Если бы я мог, я бы подарил ей...       Его пальцы робко касаются груди, но Ривулет, похоже, почувствовав, что слишком разоткровенничался, чуть отшатывается, быстро натягивая маску обеими руками ещё крепче.       – Э-э... Не важно. Короче, кольца, да. Как думаешь, ей понравится?       – Думаю, да. И, думаю, она с ума по тебе сходит, – чувствуя, как ревность сменяется мягкой тёплой печалью, улыбаюсь я. – По крайней мере, главным условием наших отношений было «Не запрещать Раффлза».       Несколько секунд он не шевелится, и маска не даёт мне увидеть выражение его лица.       – А другие условия какие?..       – Ну, из важного – что я выживу. Она согласилась выйти за меня замуж, если я не умру.       – Ох... Ты звал её замуж?..       – Только в шутку! – я касаюсь его плеча. – Без кольца и даже не на коленях! Но она сказала, что не хочет быть женой долгонога...       – Я её понимаю. Я бы тоже не хотел быть женой долгонога.       Я пытаюсь вглядываться в прорези для глаз, но не могу понять, что он чувствует, и чувствует ли что-то.       – Человечные условия у неё... – негромко смеётся он. – А как же «принести жемчужину с чертежом вечного двигателя из желудка левиафана, радужную ветвь кристального древа, сердце итератора, платье из шерсти буреящера и семя благородного воина»? Нравишься ты ей, нравишься!       – Откуда ты эту хуету придумал?! – хихикаю я. – Что за дикая адаптация?! И что за «семя благородного воина»?       – Ох, Роттен, я тебя умоляю... Короче, мне был выкачен примерно такой список требований, а ведь я даже не встречаться предлагал, а чисто по дружбе переспать! Исключая последнее, об этом мы просто договорились...       – Что?..       – Ничего.       Всё-таки, он меня, скорее, пугает. Но как же, сука, заманчиво он это делает! Прям как рыбка-удильщик с фонариком. Поманит-поманит – и ногу по плечо отхватит. Потому что нефиг было отдаляться...       – Стой, сколько хлама ты ей притащил просто ради потрахушек?.. – теряюсь я.       Ривулет снимает маску. Глаза у него чуть покрасневшие, но оба подёргиваются.       – Ты тупой или как? – он пристально смотрит на меня. – Я помогал ей с работой. Перечисленное – художественный вымысел, основанный на реальных событиях. Дошло?..       – Ну, кто же вас знает...       – Ты.       Его глаз снова дёргается, и он молча надевает маску обратно. Какой-то неясный порыв заставляет меня наклониться, чтобы снять её и... Сотрудник музея входит ровно в ту секунду, когда я, взяв Раффлза одной рукой за воротник, а другой за краешек маски, пытаюсь поцеловать его в растерянно приоткрытые губы. Блядь, теперь бедный мужик точно будет думать, что мы женаты!       – В случае микроинфаркта таблетки из своего кармана мне оплачивать будешь, – шипит друг и, отодвинувшись, сердито поправляет маску. – Милейший! А не были бы вы столь добры продать мне ещё вот эти четыре колечка?..

***

      – Какой же я мудак... Какой же я ёбанный мудак... Извини меня!       Ну с чего меня так штормит и колотит? Мы лежим на взятом в прокат половичке на площади перед массивом данных и смотрим на белеющую в ещё светлом небе луну. После музея Раффлз попросил съездить проведать маму, и я честно вёз его половину дороги, пока у меня не отнялись от волнения руки. Дальше мы шли пешком, и каждый шаг для меня ощущался, как ходьба по битому стеклу. Не хочу я быть с ним! Не хочу! Наверное... Он для Тиф, они с Тиф отличная пара, он жуткий, в конце концов, лживый и жестокий... но ведь не только это в нём есть!!! Какой же он классный, когда искренний, какой же он нежный, время от времени, какой заботливый и щедрый!..       Меня рвёт от волнения, и друг, прижавшись спиной к стене массива, устало протягивает мне один гигиенический пакетик за другим. Это ужасно тупо и смешно, но мне что-то совсем не до смеха – зрение то и дело отключается, а кисты чешутся так, что хочется разодрать всю спину... Меня снова выворачивает, и я, виновато рыгнув, заклеиваю очередной пакет.       – Прости меня, пожалуйста...       – Роттен, я больше не могу! Я подам на развод! – Ривулет протягивает мне бутылку воды и салфетку.       – Что?..       – То! Перестань блевать, пожалуйста, у тебя будет обезвоживание. Давай, глотни водички, вытри рот... И ПРЕКРАТИ ЕБАТЬ МЕНЯ В МОЗГ!       – Прости...       – ПРЕКРАТИ, Я СКАЗАЛ! – молодой человек страдальчески закатывает глаза. – Сколько часов я это слушаю? Чувак, я в порядке! А вот ты – нет! Схуяли тебя так переебало?       – Не знаю...       – Пей маленькими глоточками. Выпил? Иди сюда.       Он наклоняется ко мне. Его ладонь мягко упирается мне в грудь, и я ощущаю, как едва-едва улёгшиеся во мне чувства, взметаются вновь, как хлопья пенопласта в шарике с глицерином. Тошнота подкатывает к горлу, но замирает на полпути. Я вздрагиваю.       – Т-ты чего?..       – Спасибо, что не блюёшь, – Раффлз убирает рукой чёлку с лица и насмешливо улыбается. – Это очень ценно для меня!       – Но...       – Это лучше полёта, я тебя уверяю.       Он склоняется и, прижавшись ко мне, осторожно целует. В первую секунду я паникую – запах из моего рта, вкус слюны, да и сам факт того, что на меня ушло пять пакетов... – но потом моя тревога растворяется в ягодном аромате его помады, осыпающейся по щеке пудре, пальцах, беспокойно оглаживающих ушную раковину... Раффлз целуется сочно, крепко, не давая глотнуть воздуха, и напирая на меня с такой жадностью, что почти высасывает душу из моего измученного тела.       Я, к своему стыду, отвечаю как-то скомкано, неуверенно, и лишь под конец позволяю себе ответить ему со всей накопившейся во мне искренностью, но Раффлз отстраняется от меня.       – Лучше, правда?       Я сажусь ровнее. Ну... в чём-то он даже прав. Ноющее чувство внутри никуда не делось, но тревога отступила на второй план, опьянённая сладким ароматом его косметики.       – И что это значит?..       – Ничего! – он поправляет чёлку и оглядывается по сторонам. К счастью, большого внимания мы, на фоне сотен целующихся парочек, не привлекаем. – Это – «ни к чему не обязывающий поцелуй». Он просто для того, чтобы было приятно. Я поцеловал тебя потому, что ты мне симпатичен. Ты мне ответил. Всё.       – Интересно вы дружите, Раффлз Ривулет!       – Что поделать! Моим первым другом была Тиффани Артифицер!       – Моим тоже...       Мы смеёмся. Ривулет трёт запястье с чипом, который, по его словам, и не подключали к системе отслеживания в связи с его статусом.       – Ну, теперь у меня нет денег до следующей зарплаты. Вообще.       – А сколько осталось?       – Роттен, ты же математик! «Нет денег вообще» – это сколько? Ну?       – Ноль?.. – недоверчиво уточняю я.       – Именно! Вернее даже минус кью-двести.       – Дохуя...       – Для близких не жалко, – жмёт плечами Раффлз, садясь рядом и облокачиваясь на меня. – Всё равно я мечтал избавиться от всех этих денег. Дома они мне ни к чему в таком количестве.       – Ты и правда псих... Хочешь посидеть тут ещё?       Он задумчиво смотрит наверх, а потом прижимается лбом к стене массива.       – Нет... Домой хочу, – он поворачивается, улыбаясь мне. – Все уже, наверное, волнуются. Заглянем в караоке к твоему папе?       – Нет, спасибо. У меня всё хорошо. Не будем ему мешать.       – Как скажешь. Кстати, всё смотрел на вас и думал... ты от младшего отца или в одну из матерей? А то вы с этим вообще не похожи!       – Спасибо, что напомнил! – фыркаю я. – Я в прадедушку, вообще-то!       – Ну-ну!       Домой мы возвращаемся под конец цикла. Сперва сотрудники аэропорта не хотели нас отпускать, ссылаясь на приближающийся дождь, но моё утомлённое нежно-зелёное ебало и маска в руках Раффлза быстро убедили их, что иметь с нами дела им совсем не хочется.       Успеваем мы тютелька в тютельку, к первым каплям. Накрывшись куртками и прихватив сумку с подарками, мы добегаем до здания корпуса и захлопываем за собой дверь.       – Слушай... – Ривулет неуверенно останавливает меня. – Тут такое дело... Меня немного беспокоит, что Тиф много пьёт. Давай фляжка твоего отца пока у меня полежит? Я ей попозже сам передам.       – Да она, вроде, в последнее время не пьёт вообще...       – Верно. И не думаю, что начинать после такой завязки распивать это – хорошая идея.       Я киваю и отдаю ему фляжку. Он поспешно прячет ту во внутренний карман. Это немного меня удивляет, и он тяжело вздыхает:       – Слушай, мне позарез нужен предлог, чтобы с ней поговорить, а фляжка алкашки – то, что надо. Кроме того, она правда старается пить реже в последнее время.       – Это да, – соглашаюсь я. – И я рад этому.       – Я-то как рад!       Он вынимает из сумки шкатулку. Она умереть какая красивая, но этот ужасный бант... Я умоляюще смотрю на Раффлза.       – Давай не надо, а? Это так плохо выглядит... Ты не представляешь!       – Но праздник же... – он поджимает губы. – На картинках праздничные коробки всегда с бантиками!       У меня сердце сжимается от его по-детски упрямого взгляда. Я обнимаю его за плечи.       – Раффлз... Я понимаю, что на картинках коробки с бантиками, но это не повод лепить их туда, где им не место. У тебя ведь вкус есть, чувство стиля...       Его крашенные губки начинают дрожать.       – Эта настолько ужасно?.. Я всегда так дарю...       – Тиф что-нибудь говорила тебе об этом?       – Ну... Иногда она ругает меня, иногда хвалит – думаю, она дрессирует во мне Понимание, но пока что мой разум глух, а душа просит бантиков. В любом случае, даже если она недовольна, подарки она мне дарит такие, как я люблю! В коробочках! С бантиками!       «Ох, Раффлз, как же она тебя любит...».       Он смущённо смеётся, и что-то гадкое зеленоглазое во мне хочет попросить фляжку назад, чтобы самому передать её Тиф, но я передумываю. Вместо этого я прошу о другом:       – Запиши мне куда-нибудь в приватную беседу, когда у тебя день перерождения.       – Роттен!       – Иначе я спрошу у Мунвотчер.       – Роттен!!!       Он кидается мне на шею и утыкается лицом мне в плечо. Такой славный, такой миниатюрный... Не могу понять, нравится он мне или нет, но обаяния ему не занимать.       – Хоть сколько оборотов тебе, скажи! – прошу я. – Ты выглядишь, как ровесник Тиф, но, вроде, старше? Её, вот, мелкой зовёшь...       – Ровесник Тиф?.. Ах-ха-ха!!! – Раффлз смеётся до слёз, а потом аккуратно промокает потёкшую лиловую тушь салфеткой. – Ротти, я всего на оборот младше тебя!       Что-то во мне ухает в бесконечно длинную трубу.

***

      Утро следующего цикла проходит в приготовлениях. Все сотрудники с самого утра двигают столы и развешивают украшения. Инносенс, одетая в короткое пышное платьице и взгромоздившаяся на каблуки, придающие её среднему росту серьёзную высоту, вышагивает по помещению, придирчиво поджав ярко-зелёные губки.       – П-п-п... [Сигнал потерян. Повторная загрузка]. Прямо двигаем! К стене! Живо-жив-в-во!..       Мы все с беспокойством поглядываем на начальницу, но та прожигает нас взглядом.       – Чего смотрите, крошки? Работать! К зав-в-втра тут всё должно [Сигнал потерян. Повторная загрузка]. К завтра тут всё должно сиять!       Сиять так сиять. Я, только-только начавший протирать столы, мгновенно оказываюсь в поле её зрения.       – Роттен!       Она замолкает. Я ловлю себя на мысли, что чувствую облегчение от того, что она зависла и, обругав себя последними словами, терпеливо дожидаюсь, пока итератор «развиснет».       – Хотите присесть? – вежливо предлагаю я.       Начальница громко фыркает, задирая нос.       – Вот ещ-щё! Кто за вами следить будет, если я б-б-буду рассиживаться? Дай тряпку, ты плохо трёшь!       – Я же только начал...       Она забирает у меня тряпку и принимается оттирать стол сама. Я, опершись на стул, кашляю.       – Сам-м присядь, – строго говорит она, указывая наманикюренным пальцем на стул. – Р-ра-разболелся мне тут!       Кашель правда становится неприятным, и я послушно сажусь, наблюдая, как итератор стремительно изничтожает пыль со стола. Спасибо, конечно, за помощь и заботу, но ей самой она нужна куда больше – правда, к такой и не подойдёшь-то толком... Она отходит и вскоре возвращается со пластиковым стаканчиком с водой из кулера.       – Пей.       Я уныло киваю. Прибрался, блядь, называется... Пока я пью воду, она успевает оттереть ещё три стола. В этот момент дверь на этаж открывается и в помещение заглядывает Мунвотчер.       – Ниннет, солнце, давай ты отдохнёшь? – ласково предлагает она.       Нь-Нь закатывает глаза.       – Сеструнь, тебе нужно отдыхать, а не за мной тут следить! – она упирает ручки в бока. – Кыш-кыш в кроватку! Я тут со всем спра-а-а-а... [Сигнал потерян. Повторная загрузка]. Я тут со всем справлюсь. У меня всё под контролем!       Она пытается казаться самоуверенной, но я вижу в её глазах плохо скрываемое беспокойство. Смотрящая на Луну тихо вздыхает.       – Пиздаболка. Пошли. Сейчас всё равно уже совсем скоро... пора будет.       – Без меня?!..       – Так ты ж сама тут застряла.       – И-и-иду! – Непревзойдённая Невинность оборачивается, взмахивая длинными хвостиками. – Это... как его... Работайте хорошо, крошки, и да воздастся вам! Э-э... Роттен за главного!       – Иди-иди, – подталкивает её руководительница.       Нь-Нь посылает всем и никому воздушный поцелуй и выскакивает за дверь. Мунвотчер смотрит долгим взглядом ей вслед.       – Подземелья, небеса и морские глубины... Во имя гор, звёзд и городов, как же с ней тяжело иногда!       Мы все соглашаемся. Молча. Очень выразительно, но молча. Смотрящая на Луну улыбается нам.       – Забейте на эту хуйню, дети мои, вы свободны.       – Ура-а-а!!! – первым выскакивает со своего места Спенсер. Мы провожаем бедолагу, пытавшегося симметрично расставить стулья по обе стороны от стола, неосуждающим взглядом и выдыхаем.       – Бегите, бегите на волю! – приглашающе открывает дверь женщина, хихикая в кулак. – Чувствую себя, как будто выпускаю в дикую природу краснокнижных долбоёбов, тщательно взрощенных в неволе...       Всё верно, и самый краснокнижный из нас уже удрал в пампасы. Всё-таки, «какой-то садизм и живодёрство» даром не проходят... Я поднимаюсь со стула и направляюсь к кулеру за ещё одним стаканом воды. Я, конечно, не отключающийся через слово итератор, но, кажется, протяну куда меньше.       Кабинет пустеет, и руководительница  подходит ко мне.       – Как себя чувствуешь? – она пытливо смотрит на меня снизу вверх, и от её взгляда мне становится немного неловко.       – Всё в порядке, – вру я, стараясь не смотреть на комочек чёрной гнили на дне стаканчика. Комочек шевелится, всеми силами привлекая моё внимание, но я отворачиваюсь.       – Пиздишь, – она тепло улыбается. – Отдашь мне? Нам для дела пригодится.       – Если для дела, я таких ещё ведро откашлять могу... – бормочу я, отдавая ей стаканчик. – А зачем вам?       – Через полчаса узнаешь, наверное. Если кое-кто проснётся к этому времени, конечно. Дети так любят спать, знаешь ли.       Она хихикает и, развернувшись, тихонько выходит. Дети? Она про ту золотистую сардельку? Или?..       Я не успеваю остановить воспоминание, и перед моими глазами, наконец, всплывает то, что я так старательно подавлял: пустой коридор, насыщенный запах медленно разлагающегося на жаре мяса, шумное хлюпанье, преследующие меня по ночам в каскадах медленных, сгущенных мыслей, заменяющих мне сны, жирные следы пурпурного гноя на полу и стенах...       Крупный, с раскормленную ику, долгоног ползёт по полу, подтягивая щупальцами своё разбухшее мягкое тельце. До посещения корпуса Пяти Галек я думал, что он большой, но, если подумать, на фоне того, что я видел там, он вообще малыш... Его щупальца движутся удивительно сдержанно, совсем не так хаотично, как у крошечных собратьев, заселивших мой организм, осмысленно... Затаив дыхание, я медленно следую за ним, наблюдая. Долгоног покачивается из стороны в сторону и беспрестанно, не умолкая, хихикает и бормочет... Он поёт?.. Он умеет петь?.. Мне едва верится в это, но когда я разбираю в песенке слово «порожек», сказанное в тот момент, когда бархатистое, переполненное гноем тельце переваливается через порог, сомнения идут трещинами: он... он РАЗУМЕН?! Этого же быть не может! Не может ведь?!..       Я переступаю порог не так аккуратно, задевая тот носком ботинка. Долгоног останавливается и, качнувшись, разворачивается ко мне чавкающим от гноя отверстием. Оно начинает медленно приоткрываться...       Мне доводилось вскрывать на себе такие штуки, и я прекрасно знаю, что ничего, кроме гноя, в них нет. Чёрного, как чернила, во мне – и пурпурного в этом долгоноге. Ничего там нет... но я всё равно неотрывно смотрю на медленно раскрывающееся, будто лепестки неведомого цветка, створки... а затем из пурпурной жижи выглядывает нечто белое.       Это не похоже на гной, не похоже на содержимое цветка, не похоже вообще ни на что, но в эту секунду я явственно ощущаю взгляд.       «Долгоноги слепы, – леденея от страха, напоминаю себе я. – Они слепы, они не могут видеть, не могут, не могут...».       – Ой! – тонко вздыхает долгоног, глядя прямо на меня.       Говорящий зрячий долгоног, внутри которого, помимо гнили, есть... что это вообще такое, блядь?!       – Не надо! – вскрикиваю я, даже не зная, чего именно не надо – долгоног даже не пытается меня тронуть.       Он подбирает свои щупальца, испуганно прижимая их к кисте, и... дрожит?.. Бархатистые ворсинки на кисте встают дыбом, бледное и смотрящее чуть-чуть вжимается внутрь, почти ныряя обратно в гной... Он испугался? Он меня боится? Ему есть, чем бояться?..       Так не должно быть. Так не может быть. Я, деревенея от страха, поднимаю руку и взмахиваю ей, чтобы проверить – долгоног, робко приподняв маленькое липкое щупальце, дружелюбно покачивает им в схожем жесте... Нет, это уже выше моих сил.       Я выныриваю из воспоминания, чувствуя тошноту. Это не было мерзко, это было страшно. Потому что так не бывает. Просто не должно бывать! Не бывает, чтобы у долгоногов был разум. Не бывает, чтобы они использовали щупальца для жестов, а не для хватания добычи. Не бывает, чтобы они смотрели... Я снова захожусь кашлем и, не желая смотреть на то, что выкашлял, проглатываю обратно. Какая уже разница, если они и так внутри?       На лестнице, куда я выхожу подышать, я натыкаюсь на Урмана.       – Как себя чувствуешь? – интересуется он. Я только кривлюсь. – Понятно. Ничего, сейчас полегче станет. Волнуешься перед общим сбором?       – Да как-то... нет? А надо? – я опираюсь руками на перила.       – Ну да, откуда тебе знать? – он добродушно смеётся. – Не переживай, если не переживается.       – А ты волнуешься?       – Есть немного. Чуточку совсем. Вроде, мне и не надо, а всё равно не по себе. Ну и радостное волнение, конечно, присутствует. Предвкушение. Но у тебя и этого нет. А зря! – наставительно добавляет он.       – А чего-то хорошее будет?.. – удивляюсь я. – Свадьба ж завтра только...       – Увидишь, увидишь. Пойдём, хоть в сознание тебя, бедолагу, приведу!       Урман отводит меня в свой кабинет. Здесь я впервые – он, обычно, работает снаружи, в общей комнате, но у него, как у ассистента, в отличие от меня, и точно так же, как у Ривулета, есть своё рабочее место. Обо мне Нэд, в этом плане, решил не заботиться, чтобы я всегда был «на виду».       Кабинет Урмана оказывается небольшим и к тому же заставленным коробками с кормом для ящеров Пэбблса. На коробках, сохраняя идеальный баланс, будто опытные йоги, лежат папки с документами и рабочими моментами. Стол, заваленный цветными карандашами («Ну, Колосочек, ну блин!!! Извини, Роттен, я сейчас уберу»), украшает большая микроволновка, на которой, в окружении коробок с чаем, стоит чайник. Небольшой личный кулер прячется за занавеской, рядом со старенькими горшками с неопределённого вида зеленью. Урман садится за стол и вынимает из ящика протеиновый батончик.       – Сколопендровый, мой любимый. Ешь пока, а чай я сейчас сделаю.       – Ой, да не на...       – На! – перебивает меня мужчина. – Бледный весь – сахар тут необходим. И побриться не помешает.       – Блядь... Завтра, утро вообще не задалось.       – Что такое?       – Фанти перепутал мою комнату со своей и завалился спать у меня. Я решил не будить, раз он настолько устал, и, по приколу, решил у него переночевать.       – Прикололся? – уже догадываясь о продолжении, ухмыляется Урман.       – Не то слово! Проснулся среди каких-то дивных оберегов на ниточках с онемевшей спиной и ощущением, что по мне что-то ползает. Оказалось – ика. Икнула на меня и забилась под кровать.       Урман понимающе кивает.       – Обереги он любит, да. Скупает по всяким ярмаркам просто тоннами... А матрас – ортопедический.       – Мне кажется, он ни одной спине не поможет. Скорее уж наоборот!       – Верь мне, он ортопедический, – прикрывает глаза математик. – Мы его Софантиэлю всей базой искали, потому что у него спина болит. Только этот подошёл... так что не знаю, как ему спалось на твоём. Наверное, сопоставимо хуёво.       Я качаю головой.       – Всё бы ничего, но ика, икающая на меня до начала цикла...       – Так он до начала цикла и встаёт, – жмёт плечами Урман, насыпая в мою чашку пятую ложку сахара и нажимая кнопку чайника. – Чтобы «всё успевать».       – Чем он вообще таким занимается, что ему нужно «всё успевать» и эксплуатировать бедное животное в качестве будильника?       – Два слова: Мун Вотчер.       – Это одно слово, – возражаю я.       – Слово одно, а работы на целых два, – подождав, пока чайник вскипит, Урман наливает мне чаю. – Тебе погорячее или похолоднее?       – Погорячее. В общем, не до бритья мне было...       – Стыд и срам, – вздыхает мужчина, протягивая мне чашку. – Хочешь небритым с Тиффани общаться?       Я давлюсь проглоченным чаем. Урман протягивает мне салфетку, и я торопливо вытираю забрызганный стол.       – То-то же! – поднимает пухленький палец он. – Тиффани такое отношение, может, и стерпит, и даже на тормозах спустит, но тут самому голову на плечах иметь надо. Неужели в отношениях не был?       – Был. С парнем.       – А-а... Но всё равно. Я, когда пробовал с парнями встречаться, всегда гладко брился.       Я с сомнением смотрю на него, вспоминая его кругленькую жену Грету. Мне всегда казалось, что их вылепили на одном пирожковом заводе, положили рядом, и потому они поженились... Мужчина улыбается.       – Чего, не похож я на Ривулета твоего?       – Он не мой!!!       – Видел я, как вы вчера обжимались. Про поцелуй чего-то говорили... Но раз не твой – значит, не твой, конечно...       Я краснею до кончика носа, а Урман, покряхтев, вынимает из нижнего ящика свой микро-ПК и, сняв его с зарядки, что-то ищет в нём.       – О, вот. Так больше похож?       Он поворачивает ко мне монитор, и я с удивлением смотрю на симпатичного молодого человека в свитере и брюках с цветной шнуровкой в качестве декора. Вид у него миленький и смазливый – не совсем в моём вкусе, но я бы такого... ух!       – Это кто? – спрашиваю я.       – Это я. Моложе оборотов на тридцать и худее килограммов на шестьдесят, – улыбается мужчина. – Не похож?       – Ну...       Если приглядеться, без труда можно узнать черты Урмана, хотя без круглых щёк лицо выглядит непривычно осунувшимся и заострённым.       – Похож, но...       – Я, понимаешь ли, из этих, из дизайнерских, – он морщится. – Много чего наслушался в своё время, но гаже всего было от того, что нужно было воспринимать, как «комплимент». Похвалы генетике, которая так временами сбоила, что хотелось на стены лезть. Но ничего, я упорно продолжаю двигаться к совершенству в своей шарообразности, к свободе своего тела от эстетических рамок моды и к счастью с любимой семьёй.       Я восхищённо смотрю на него.       – Урман, вы...       – Роттен, я тебе запрещу использовать слово «вы»! – он стучит карандашиком по столу. – Что за безобразие опять началось? Ну?       – Но ты же такой классный!!!       – Я просто взрослый! Сам таким же станешь через пару оборотов! – он трёт живот. – Ну, может, не совсем таким... Отстань от меня, короче! Мне фанатов в своей жизни хватило. Я всё попробовал. Вообще всё. Что ни спросишь – либо было, либо ещё только будет... Ну, кроме, пожалуй, какого-то насилия – на дух такое не переношу.       Звучит как вызов. Я задумываюсь.       – Попытка похудеть?       – Было! С семидесяти до сорока двух. Родители чуть не убили меня и правильно сделали.       – М-м-м... – я окидываю Урмана взглядом. – О сексуальных извращениях спрашивать можно?       – Можно.       – Секс втроём?       Он заливисто смеётся.       – Впятером не хочешь? Ну и микро-оргия в микро-секте, но это немного не то... Что ты так смотришь? В жизни каждого мужчины возникает момент, когда ему хочется создать секту... У меня, к сожалению, хватило дурости и энергии на то, чтобы это сделать.       Я теряю дар речи. Ладно, пожалуй, я не хочу ничего спрашивать.       – Я вам верю!       В меня летит подставка от карандашей. Пустая, к счастью.       – Ещё одно «вы», и буду тебя откармливать!!!       – Уа-а-а! Прости-прости, Герман!       – Так-то лучше!       В этот момент раздаётся короткий сигнал, и из динамика под потолком звучит голос Мунвотчер:       – Прошу вашего внимания, дамы и господа. Всех задокументированных и официальных сотрудников нашей научно-исследовательской базы я прошу собраться в большой комнате нашего этажа.       – О, началось, – Урман улыбается. – Пожелай мне удачи!       – Ну... удачи! – всё ещё не понимая, что же его так беспокоит, киваю я.       Я быстро проглатываю батончик, оказавшийся вполне вкусным и, запив его чаем, выхожу из кабинета вместе с Урманом. В комнату, понемногу, заходят сотрудники, и я с удивлением обнаруживаю, что никого малознакомого среди них нет – только ассистенты итераторов, Грин, Фанти, стажёры, которых привёл Спенсер, и, собственно, сами итераторы. Неужели сократили вообще ВСЕХ?..       Мунвотчер выходит вперёд. Вид у неё вполне довольный, хоть и всё ещё ужасно усталый. Она ласково улыбается, чуть щурясь.       – Все в сборе? Чудно. Итак, кхм-кхм.       Динамики вновь с шипением оживают, и вторят её голосу:       – Дамы и господа, с этого момента наш Научно-исследовательский Центр объявляется частной и независимой территорией. Всех несогласных просим незамедлительно покинуть остров! Незарегистрированные лица, не сделавшие этого в течение получаса, будут подвергнуты у̶̼͕̲͕ͫ̐̊̓ͅ_̵̰̲͍̜̥͔͓̱̝̥͊̊̿ͤ̾ͧ͛̃̌̓ͧ͞͠ͅн̦̲̳̤̏̇́̚и̷̶̧̢̥̖͎̰̲̲̯̬̗͈̲̖ͬͮͬ͐̓̀ͦ̒̒͐̋ͩͩͩ̀ͪ͢͡ч̅̈ͣт̼̎̋̍͗̏о̷̦̰͙̬͇̭̣̋̆͊̏ͩ̌̿ͭ͂ͬ́̄̓ж̷̴̧̛̛̛̲̩̝̱̹̯͍̖̤̫̣̽͆̈́ͫ̍ͭ͆ͮ͌ͯ̅ͮ̎̊ͣͣ̚͢͡е̵̴̝͖̥͎̖̠͔̲̮̣ͭ̍ͨ͑̄̓̔̈̒ͪ̍̀͋ͥ͛́̐̓͋͆ͭ̋ͦ̃̐͐ͥ̀͑̈͘ͅн̵̧̛̳̘͈̠͚̬̲͛͊͒̋̄ͨ́̎̐̌ͫ͟͠и̨͍̙̅ͨ̍ю̴̸̗̰̳̘̹̻̜͆ͭͮͨͮ͋̓͝. Я прошу вашего внимания в этом вопросе и чёткого следования моим инструкциям.       Она хлопает в ладоши, и динамики замолкают. Руководительница оборачивается к нам.       – Мои дорогие, любимые, прекрасные. В͉̼̤̯̠͎̩͚̹̤͇̤͉̼̝̘̲ͥͣ̀͆̉̏ͩ́̏̒̀́̎̍͊̈́̏͢͞͝͞͞ы̵̴̧̘͙͖̃͐͆ͣ̃̒ͮ_̷͙̿ͫ͝͞ з̺͔̩͓̓ͫͥ͋͟͜ͅн̷̡̛̲͙̞̲̩͚̘̭̲̤̝̠̳͉̜̪̖̎ͤͤ̎̇̏͗ͨ̍̈̉̀ͬ̈́ͥ̍͊̕͝͞͝а̵̸̬̦̙͕̲͋͌ͩ͒̔ͬ͢ѐ̴̵̢̗͔̺͍̞̘̖͖͕̗̯̞̫̯̱̠͉̞̠̎̃́̈͑͊̿͆͋͆̐͗ͤͪ͘͜т̵̨̹̹͍̖͇͓̻̗̰͙̲̠̦͎̳́̀ͨ̌͒̃̓̑̐ͨ̓́͒͆̄̔̂̇̓̽̋͊͢͢͝е̝̠͑̅ͮͫ,_̫̲̍ͯ ч̴̸̡̛̙͍̜̦̰͙͖̻̍̉̈̏̏̓́̿̏̓ͪ͒̓̀͢͢͝т̸̸̡̥̩̗͎̲͇̹̬͍̍́̎͛́̎͆̽ͩ͑ͨ͟о̸̧̨̤̗̭̲̭̱̝̩͗̾ͯ̓̇̊̐̿ͦ̊͗̈́̀̽͑͆͢͞ д̞̤ͭͣ̒ͩ̀͢е̙̭͙ͭ̄́̅ͬ̓͟л̵̷͎̼̦̻̩̩͍̲̼̥̜̳̙͐́ͬ̉́̍ͯ̂̀͊ͫͭ͊̚͜͞а͉͇̦̞̘̲̠͉͉̼͇̙̟ͩ͐͂̂ͦ̓͆̆ͯ̃ͪ̕̕͢т̨̘̜̹̤̘̫̰͈̅̈́͑͛͛ͭ́ͮͥ͛̀͟ь̸̴̨̡͖͔̟̻̤̪̟͔̤̯̭̘̣̞̯̬ͩ́̃̾̐ͫͥ̓̉̈̎ͮͤ͋͌ͥ̈́̕̚͠.̴̳̹͔͖͒ͭ͊͌ͤͥ͌͌ͅ       Если бы не Урман, вовремя поддержавший меня, я бы упал. Я беспомощно смотрю на него, но он только гладит меня по плечу, продолжая крепко держать и позволяя опереться на себя.       – Мы ведь не хотим, чтобы наша бесценная информация покинула пределы д̵̷̡̣̟̤̘̪̫̬͙̙̤̼̪̗̰͎ͮ̇͐̿ͪ̐͊̔̎ͥ͛̈͝о̴̶̧̡̟̖̠̘̫̭̜̹̝̤̘̺̗͎͙̂̉̎ͣ̈ͨͩ̀̾ͤ͒ͯ͒̌̊ͮ́͘͟͠м̸̷̧̡̧̡̢̛͈̫̭̝̦̜̥̞̗̲̠̮ͩ́̔̏͋ͫ̽̈́ͪ͗ͤ̍̈̋̅͑́͟͟͜͡а̸̴̡̡͈̘͙̘̖̘͓̺͍̫̹̀ͮ̽̏͗́̔ͮ̉̑͆̎̍̍͋̊͋̕͘͜͞͡ͅ? – мягко спрашивает она, и в её голосе звучат мягкие электронные звуки. – Разумеется, мы дадим им шанс, но все, кто хоть немножечко протормозит, будут тормозить до последнего и г̶̶̛̗̥̹̣̜̤̱̖̞͙̥̻̬͍̩̱̭̌̔̌ͬ͛͑ͦ̂ͮ̀̽̎͗̒ͥ̑̚͘͢͢͢р̨̨̡̜̙̳̲̩̖̦̮̤̮̦̻̦̇̔̇ͣ̈͆͂͛ͭ̀̅͆ͬ͜͟͟͟͠͝_̨̀е̧̢̨̙͠͠т͚̟͒ь̧̗̮̲̈́̂͝ у̛̥̺̖̣̩̺̲͈̘̠̿̑ͪ̉ͯ̈̎͑̌̓͐̕͘͡ш̸̧̤̭̹͈̯̖ͣ̆͋́̚̕ͅи̶̵̩̬̺͇̘̯̬̰͍͇͇̱͈͕̫̤ͣ͆ͨͤ̔ͩ͌͐ͮ̂ͪ̃̒̏ͨͥͥ͛̊͊́ͬ͒̿͌͐́ͬ͜, чего никто из нас, разумеется, не хочет. За̵̡̬̳̯͉̉̓̉͑̊ͧ̓̑ͫͫ͒ͧ̄͜͜ м̪̳̞̝̲̖͕̤̩͉̜͉̝͔̩̭̣̗ͯ͛̿̑͊̈̽ͦͅн̴̸̵̴̵̶̨̛̩̬͔̜͉͙͎͓̙͙̟͕͇̯̤̞͊̾ͩ͊ͣ̒̓͗̾͐ͣͤ͑͗ͭ́̒͌́̓ͮͭ͡Ой̶̤̱̬̻̙͚̠͈̻̰̻̖͈͍̖͂ͯ͊̐̔̈ͧ̓ͮ͐̆̄ͥ́̄͐̀͛̀́̽ͭ́̄́̕͢͡͝ͅ.       Я почти падаю на Урмана. Мунвотчер уверенно направляется к двери, и Раффлз с Тиф, Фанти и Спенсером, выходят за ней. Пэбблс, дав «пять» Инносенс, направляется с нею вслед за женой.       – Будьте тут, – негромко говорит Грейвинд. – Мы скоро вернёмся.       Он уходит. Редсан какое-то время переминается с пятки на носок, а потом, не глядя на нас, торопливо выходит. Я и стажёры, совершенно потерянные, кидаемся к Урману с Сайнтом.       – Что, блядь, происходит?! – у меня в глазах темнеет от ужаса.       – Куда они?.. Зачем?! – Сюрвивер стоит, вцепившись в Монка. Тот молчит, тараща глаза.       – Почему?.. – Найт толкает Вотчера в плечо. – Ты знаешь что-то, да? Чего молчишь?       Юноша вжимает голову в плечи.       – Ты... Кейт, ты не поймёшь, даже если я объясню...       – Это потому что ты объяснять не умеешь, – успокаивает его Урман. – Сейчас всем всё объясню я.       Мы, ожидая ответов, садимся в кружок вокруг него. Грин, усевшись на стол, косится на нас со стороны. Вернее, косится он только на меня – недоверчиво и настороженно, и я, наверное, не могу его за это винить.       Урман первым делом гладит Сюрвивера и Найта по макушкам, до тех пор, пока те немножко не очухиваются, готовые хоть немного слушать, а не только паниковать.       – Вот так. Ну, мои хорошие, слушайте. Нас предали.       – Кто?.. – глаза Сюрвивера округляются от ужаса.       – Так или иначе, все. Но первый из всех – я.

***

      – ...несколько циклов назад нам объявили, что поставка продуктов, техники и оборудования полностью прекращается. Это было превентивным ответом на, на тот момент ещё не высказанное, предложение о независимости нашей научной базы.       – А зачем мы хотим стать независимыми? – удивляется Найт.       – Чтобы переместить сюда итераторов, – терпеливо поясняет Урман. – Не только кукол, но и их... целиком.       – Но как же их города?..       – Их города ясно дали понять, что больше в них не нуждаются. Однако они не только «не нуждаются», они ещё и хотят, чтобы их «не было». Повторяется то же, что было с андроидами тысячу оборотов назад, только тут есть разница – андроиды живыми и не были. Только разумными. Или, возможно, наоборот, достоверных источников политкорректно нам не оставили. В любом случае, нас никто не собирается больше спонсировать, что важнее, – задача по спасению экологии, похоже, была негласно снята...       – Её нельзя снимать прямо сейчас! – возмущается Монк. – У нас только-только появились данные по коралловому рифу, только-только удалось получить представления о составе глубинных вод...       Я поднимаю руку.       – Как они вообще узнали, что мы хотим стать независимыми? Мне казалось, никаких официальных обращений не было.       – На базе завелась крыса, – холодно произносит Грин, щуря на меня разноцветные глаза. – Какая-то сука нас прослушивала. И ребята обязательно выяснят, какая... и каким образом.       Урман вздыхает.       – Грин, не цепляйся к Роттену, это вне его зоны ответственности. Мальчик как под пыльным мешком ходит, а ты...       – Да ему всё равно! Он вообще вряд ли понимает, чем мы занимаемся и почему это важно!       – Карма, Грин.       Урман не повышает голоса, но Сайнт тушуется и, сложив ладони, тихо произносит короткую мантру. Математик кивает.       – Вот и всё. Тебе нельзя в это лезть, помнишь? Ты нам очень дорог, но ещё и очень нужен.       – Да, я скоро...       – Тебя никто не торопит. Но держи себя в руках.       – Я сам себя тороплю...       – Карма. Грин, думай о карме.       Вид у Сайнта совершенно уничтоженный. Я знаю, что некоторые умеют считывать карму на глаз: я не умею, но прямо сейчас чувствую, как та колеблется внутри Грина, будто раскачавшийся маятник. Я встаю и осторожно подхожу ближе.       – Я не крыса, Грин. Но я был тем, кто крыс находит, поверь мне. И Урман прав, я и правда как под пыльным мешком в последнее время... но это не значит, что мне не важно то, чем вы... чем мы все здесь занимались. Я обещал Тиф, что буду на её стороне. Она сказала, что она на стороне вас всех... Значит, я на вашей стороне тоже. И на твоей, в том числе. Мне не плевать ни на итераторов, ни на то, что мир рушится.       – Мир не здание, он не рушится. Мир – организм, и он умирает, – Сайнт недоверчиво смотрит на меня. – Я знаю, тебя хотят спасти...       – «...но это не повод доверять тебе»? – я улыбаюсь. – Тогда позволь тебе доказать.       Я направляюсь к двери, и молодой человек, вздрогнув, кидается за мной.       – Стой! Лучше тут сиди, ты болеешь...       – От того, что я буду здесь, я не выздоровею, – говорю я. – Я найду тебе крысу, но обещай, что делать с ней что-либо будешь не ты, а Спенсер.       Грин розовеет.       – Проверь нижние этажи... – он смотрит в сторону. – Остальные справятся на верхних, но внизу... Начни с минус восьмого.       – Я тебя понял.       – Удачи!.. – тоненько желает мне вслед Монк.       Я выхожу за дверь. Война – значит, война.

Конец первого акта