Эволюционным путём: О концепции Персонального Вознесения

      – Я тебе рад, Роттен... правда, рад.       Пять Галек стоит, опёршись рукой на стол и, задумчиво глядя на мелких ящерок, греющихся в своём террариуме под большими лампами, медленно курит. Я впервые вижу, чтобы он делал это, и стою, молча глядя на сизый дым, медленно поднимающийся к потолку кабинета, боясь потревожить итератора. Здесь накурено, так накурено, что неяркий свет ярко-жёлтых глаз, обычно, незаметный, бликует в этой дымовой завесе, создавая какое-то совсем уж нечеловеческое ощущение от его лица. Секунды складываются в минуты тишины, но затем Пэбблс тихо вздыхает и, сделав новую затяжку, наконец, оборачивается ко мне.       – Прежде всего, – его обычный резковатый голос звучит глуше и мягче от дыма, и лишь изредка перебивается электронными помехами, – я должен поблагодарить тебя за то, что ты проводил Грина к Отголоску. Это неоценимо.       – Всегда пожалуйста, – я быстро кланяюсь, чувствуя, как глаза щиплет не только от дыма.       – Хорошо, – он прикрывает глаза, выдыхая небольшое облачко и будто собираясь с мыслями. – Я связался с Нэдом.       Я замираю. Ну вот, я так хотел получить от Нет Значимых Забот хоть весточку, но теперь мне почему-то страшно. Страшно настолько, что я даже взглянуть на Пэбблса не могу.       – С-спасибо...       – Он застрял.       Мужчина делает глубокий затяг, скуривая остатки сигареты под фильтр и, сердито вдавив тот в донце пепельницы, полной таких же измятых фильтров, вынимает и поджигает новую.       – Он в своём массиве данных, – электронных помех в голосе итератора становится больше. – Он... гниёт. Как оказалось, уже много, много оборотов. Об этом знала только Луна.       Жёлтые глаза светятся ярче, и я замечаю, как дрожит огонёк слишком крепко зажатой в пальцах сигареты.       – Всё это время он искал хоть что-то, что поможет Луне и всем нам, – Пять Галек сердито выплёвывает очередную порцию дыма. – И так заработался, что не заметил, как долгоноги перекрыли все входы и выходы!       – Почему он не позвал на помощь?! – изумляюсь я.       – Кого? Людей? И что они сделают с живой гнилью? Пойдут ей на корм? – Пэбблс выжидающе смотрит на меня, но я только опускаю голову. – Он слишком добр для такого. И он всё ещё пытается выбраться своими силами.       – Идиот...       – Идиот, – кивает начальник. – Абсолютно неисправимый, безмозглый и несчастный дуралей...       Он умолкает, глядя на струйку дыма, поднимающуюся с кончика тлеющей  сигареты. Я смотрю на неё же, чтобы не видеть его мокрых щёк.       – Роттен...       – Я отправлюсь за ним и приведу его! – с жаром заявляю я. – Это итератор моего города, это мой начальник, в конце концов! Это...       Пять Галек смотрит на меня с таким искренним изумлением, что я умолкаю. Мужчина откладывает недокуренную сигарету в пепельницу.       – Честно говоря, если бы я мог, я бы отправил кого-нибудь другого, – тихо произносит он с помехами в голосе, и почему-то мне кажется, что он предпочёл бы отправить туда кого угодно, кроме меня. – Но ни Сайнт, ни Спенсер не смогут туда добраться. Урманы и Тиф сейчас извлекают данные из Семи Красных Солнц, а Раффлз переносит данные Луны и следит за Базой и Ткачепринцами. О стажёрах и говорить нечего – только убьются. Пусть присмотрят за детьми и друг другом хотя бы...       – Всё хорошо, – улыбаюсь я, и начальник тяжело вздыхает. – Я бы и сам не позволил никому туда идти. Кроме того, это мой город. Я смогу сориентироваться там куда быстрее. И от меня так будет хоть какая-то польза последние циклы...       Пэбблс грустно, электронно усмехается.       – Вообще, я хотел поговорить именно об этом, Роттен. Я не Нэд, и мои настройки не предполагают оказание медицинской помощи хоть сколько-нибудь, но я хотел бы хоть как-то отблагодарить тебя...       Он подходит ближе, разворачивая прямо в воздухе экран с какими-то данными, с огромной скоростью сменяющими друг друга. Я пытаюсь читать, но в бесконечных цепочках букв и цифр мне так и не удаётся ничего разобрать. Пять Галек что-то вводит, вписывая в единственную свободную строку какой-то длинный код, и на экране возникает символ подтверждения. Итератор кивает сам себе.       – Вот, возьми это. К несчастью, эти пять циклов – всё, что у меня есть.       – Б-благодарю...       Я чувствую, как долгоног внутри меня замирает и успокаивается. Пять циклов! Пять циклов к тем десяти, что у меня остались – ровно пятнадцать! Об этом, выходит, говорил Три Сияющих Колонны?.. Не сдержавшись, я крепко обнимаю Пэбблса, но, испугавшись, немедленно отстраняюсь.       – Прошу прощения! Я просто...       – Хе-хе... – итератор электронно посмеивается, потирая сдавленную мной шею. – Всё хорошо. Всё хорошо, Роттен. Удачи тебе там... Иди. Только в шкафчик свой перед уходом заглянуть не забудь.       Я неловко киваю и, попрощавшись, выскакиваю за дверь. Вот как так можно было? Уверен, если бы не критическая ситуация, меня бы уже уволили... Я торопливо направляюсь к себе, по дороге бросая взгляд на Сайнта, Мейстера и Инва, пьющих кофе втроём за одним столом. Грин сидит, чуть отодвинувшись, пока Спенсер, подперев щёку рукой, слушает сбивчивый пересказ какого-то рута из дейт-сима от Фанти, больше взмахивающего руками, чем издающего звуки. Надеюсь, у них, в конце концов, всё будет хорошо.       Уже в своей комнате, в шкафу, я обнаруживаю то, чего точно сюда не клал: огнемёт. Отличный огнемёт с полным баком горючего! Откуда они его только взяли?.. Впрочем, зная Пэбблса, он вполне мог бы приобрести такую древность в свою частную коллекцию старинных вещиц. А ещё, зная Пэбблса, легко предположить, что, зная меня, он заранее положил её сюда, зная, что я пойду за Нэдом... Продуманно и эффективно, как и полагается начальнику математического отдела! И мне, сказать по правде, ничуть от такой «эффективности» не обидно – я-то тоже математик. Да и не хотел, совсем не хотел он меня туда отправлять, в конце концов...       Я выхожу из комнаты и немедленно сталкиваюсь с Раффлзом. Вид у него взъерошенный, нездоровый – будто последние несколько циклов он держится на кофеине и силе воли, и кофеин уже почти не помогает...       – Пятнадцать... ми... нут, – хрипит он. Похоже, ему пришлось бежать сюда по лестнице. – Потом первые сорок терабайт... загрузятся...       – Пятнадцать циклов, – я киваю на огнемёт у себя за спиной. – Нэд...       – Знаю.       Мы приникаем друг к другу, глубоко и торопливо целуясь. Я отстраняюсь первым, но Ривулет, притянув меня за плечи, целует меня снова – коротко и как-то серьёзно.       – От меня и от Тиф, – он улыбается совсем бледными и непривычными без помады губами. – Уверен, она бы этого хотела.       –Тогда... – я наклоняюсь, но он накрывает мои губы ладонью.       – Нечего. Сам передашь, – в усталых океанических глазах вспыхивает знакомый насмешливый блеск. – Как только вернёшься.       Несколько мгновений я чувствую губами холод и дрожь его тонких пальцев, от которых пахнет табаком и сладким энергетиком с одуванчиковым персиком, а затем мы, будто по команде, бросаемся в разные стороны: он – записывать данные в Смотрящую на Луну...       А я – вызволять из плена собственной глупости Нет Значимых Забот.

***

      Уподземка – достаточно крупный город нашего округа. В нём есть свой массив данных, большой железнодорожный вокзал (больше только в столице), весьма любопытный базар в центре, который, если верить путеводителям, стоит там уже пять сотен оборотов, очень красивый театр имени Жёлтой Литературной Династии, городской банный комплекс с целой улочкой разнообразных игорных домов, и даже одна из популярных трасс «Мегасити Вест», знаменитых гонок на выживание. Население города тоже значительно – и могло бы быть ещё значительнее, если бы в это прекрасное место ещё можно бы было добраться.       Ближайший аэропорт, как ни странно, находится в Дренажном, и до него нужно ехать почти два часа поездом. Автомагистраль, которая могла бы решить эту проблему, здесь также отсутствует, а огромный дирижабль, который время от времени можно увидеть в небе, является единственным в своём роде летающим кинотеатром, билеты в который стоят столько кью, сколько я в жизни своей не зарабатывал... Именно поэтому выбора, как отправиться в Уподземку, у меня с самого начала было немного.       Поудобнее устроив на спине огнемёт, я вздыхаю и, поматерившись на дорожку, отправляюсь по рельсам в путь. Кто-то скажет, что это безумно, но куда безумнее, как по мне, тратить время, идя в обход, до Массивов Ферм, чтобы спуститься, опять-таки, вниз, к станции и дальше всё равно идти по рельсам, или пробовать добраться на самолёте до Дренажного, города, в котором меня и мой огнемёт в миг разберут на запчасти, если я рискну не туда свернуть. А «не туда» в Дренажном – почти любое направление, кроме центральной, ярко освещённой неоновыми вывесками улицы.       «Все железные дороги ведут в Уподземку», когда-то, когда я был ещё маленьким и общался с ним по городскому чату, шутил Нэд, за что и получил от меня, в то время, едкое и меткое прозвище «итератор-вокзал». И, учитывая, что башня его массива данных действительно была построена вплотную к зданию железнодорожного вокзала, от истины я был не так уж далёк. А сейчас я не так уж далёк от него самого, и всё, что от меня требуется – продолжать идти и идти...       И я иду до самого конца цикла, терпеливо снося жгущие лицо и руки капли дождя, пока не набредаю на служебное укрытие. Оно, к счастью, как любое укрытие, оказывается открытым, и я, уже готовый извиниться перед рабочими и предложить им, в качестве компенсации за занимаемое место, пару протеиновых батончиков, с некоторым недоумением обнаруживаю, что здесь пусто. Странно. Неужели вся ветка поездов прекратила свою работу?       Уже лёжа на откидной койке и запивая растворимым кофе свой сухой паёк, я осознаю, что Нэду там, скорее всего, совсем не до того, чтобы регулировать расписание поездов. Может, жители возьмут его штурмом и освободят несчастную принцессу из башни?.. Девятая карма и здравый смысл подсказывают мне, что я сильно ошибаюсь, так что я, снедаемый скукой и беспокойством, торопливо переключаю своё внимание на куда более реальные вещи.       – Не ври, есть тут сеть... – заклинаю я микро-ПК, дожидаясь, пока пройдёт звонок. Вскоре на экране и впрямь возникает усталое личико Тиф.       – Привет! – я, будто забыв сколько сегодня протопали мои уставшие ножки, сразу оживляюсь при виде неё. – Как ты, счастье моё?       – Привет, солнце! – откликается девушка. – У меня всё прекрасно. Как ты? Где ты? Как тебе огнемёт?       – Это твой?! – мои щёки обжигает от смущения.       – А чей же ещё? – хмыкает несравненная. – Разрешила Пэбси взять для тебя.       – Ты... ты... Спасибо, безумная женщина! Как только смогу – опробую!       – Мгм. Я рада. Где ты сейчас, ориентировочно?       – О, то есть, ты в курсе, что я к Нэду? – удивляюсь я.       – Во-первых, я созванивалась с Раффлзом. Он уже всё про тебя рассказал. Во-вторых, я вижу, что ты в каком-то убежище, а не дома. В-третьих, новости последние я уже знаю, мне Пэбси всё расписал.       Я улыбаюсь, перекладываясь поудобнее.       – Всё-то ты знаешь... Короче, я покинул черту Побережного, теперь почти у Свалки.       – М-м-м... – тянет Тиф, и по её взгляду я понимаю, что не только я с ужасом вспоминаю ту бесконечную поездку на поезде. – Аккуратнее там. Говорят, наблюдатели засекали там долгоногов.       – Долгоногов?! – я вспоминаю «померещившуюся» мне гниль, и сердито выдыхаю.       – Зелё-ё-ёненьких, – тянет любимая. – Ма-а-аленьких! Ну, по долгоножьим меркам.       – Будет повод опробовать твой подарок, – я бросаю взгляд на лежащий под койкой огнемёт.       – Топливо только береги. Его не так много. И себя береги обязательно.       – Ты себя тоже. Где ты, кстати, сейчас?       – В Солнцах. С Пэбси закончено, с Нин-Нан-Сенс, вроде бы, тоже. Может, зайду к неё ещё раз на обратном пути.       За спиной девушки я замечаю мерцание сине-красных лампочек и торопливо киваю.       – Фига ты быстрая!       – А она позаботилась о нас в этом плане и, по возможности, всё оцифровала сама, – Тиф прикрывает глаз. – Спасибо ей за это.       – Герман там в порядке? Не голодает?       – Да чё с ним будет? Они в порядке оба. Классные ребята, – она тепло усмехается.       – Видел Раффлза... Он передал мне твой поцелуй, – чуть смущённо добавляю я.       – Э-хе-хе! Это потому что я попросила при прошлом разговоре! На него можно положиться!       – Ага! А мой поцелуй тебе «курьер» передавать отказался!       – Это потому что мы с тобой ещё увидимся.       Я укладываюсь на подушку, уже надутую насосом и даже втиснутую в одноразовую наволочку, и укладываю микро-ПК так, чтобы лицо Тиф было рядом – будто мы и сейчас вместе.       – Постарайся сегодня отдохнуть, – я зеваю. – И я постараюсь. Добрых снов?       Тиф не успевает ответить, как вдруг до моих ушей доносится звук. Звук этот такой громкий, что легко перекрывает слабый шорох дождя, доносящийся из-за двери.       – Чего это?.. – я сажусь. – Сейчас, погоди...       Я подхожу к двери и прислушиваюсь. За ней явственно грохочет что-то металлическое – будто кто-то неистово колотит железным ломом по рельсам, да так, что искры брызжут во все стороны... Я пробую повернуть ручку, но та, разумеется, после окончания цикла оказывается заблокирована – если кто и откроет, то только извне.       «Извне»... Я с тревогой прислушиваюсь к металлическим звукам, прижав ухо к двери, пока что-то или кто-то, не ударяет по ней с такой силой, что я ощущаю вибрацию. Что за пиздец?! Уже совершенно не сонный, я переставляю огнемёт повыше, на койку и взлетаю за ним следом туда же.       – Хрень какая-то... – я ёжусь, торопливо заворачиваясь в одеяло. – Слушай, а ты не против ещё часик поболтать?..       – Нет, конечно! – смеётся Тиф. – Там пиздец?       – Если честно, в душе не ебу, – я опасливо поглядываю на дверь, надеясь, что та, если что, выдержит. – Но звуки реально жуткие!       – Я верю, даже у меня слышно, – кивает она. – Хочешь, ещё и Раффлза сюда подключим? Так, может, ещё легче станет?       Я соглашаюсь с ней, добавляя к звонку контакт Ривулета, и вскоре на соседней половине экрана возникает он сам.       – Привет, слизнекотики! – он, похоже, уже лежит в постели, только обстановка, почему-то, совсем не похожа на комнату. – Какие новости?       – Ты где, блядь? – изумляется Тиф.       – Я? О...       Камера сдвигается, и Раффлз показывает нам лабораторию госпожи Мунвотчер. Сам он, похоже, лежит на одном из столов, застеленном простынёй, сунув под живот подушку в цветочек.       – А я тута. Только-только детей уложил, приглядываю, – улыбается он.       – Бесились, бедолаги? – уточняет Тиф.       – Твои – почти нет, – успокаивает её Ривулет. – Скушали пасту с фрикадельками и ушли спать.       – Почему они у тебя всё жрут?!       – Потому что я сижу рядом и рассказываю байки, детка.       – Я тоже сижу рядом и рассказываю байки, но они ничего не хотят!       – Мамино терпение можно испытывать бесконечно, – смеётся Раффлз, – а с посторонним дядей не забалуешь!       – Да какой ты посторонний, дуралей? – фыркает девушка. – Они просто тебя больше, чем меня любят! Вот сдам их тебе насовсем – будешь знать!       Раффлз делает вид, будто падает в обморок. Я тихонько хихикаю.       – Он сдохнет.       – Я сдохну! – подтверждает молодой человек.       – Пф! – беспощадно фыркает Тиф, отворачиваясь.       – И потом, тебя они очень-очень любят! Просто фрикадельки они любят тоже... Почему ты не делаешь им фрикаделек?       – Потому что не хочу этим заниматься! – девушка закатывает единственный ярко-розовый глаз. – Если тебе не лень, делай им фрикадельки сам.       – Уже! Скатал три пачки фарша – вся морозилка забита!       – Вот и молодец. Роттен, ты точно не хочешь жениться на нём? Смотри, какой клёвый мужик пропадает! Фрикадельки, вот, делать умеет, не ленится, в отличие от меня...       «Клёвый мужик» с надеждой таращит на меня фиолетовые глаза. Теперь уже я делаю вид, что грохнулся в обморок.       – Я... подумаю, – наконец, признаю я. Раффлз подпрыгивает от радости, и, соскользнув вместе с простынью, укатывается куда-то за кадр.       – Фрикадельки, между прочим, реально вкусные, я пробовала, – улыбается Тиф, но тут же приникает к своему микро-ПК. – Раффлз, ты куда? Ты нас бросаешь?.. Он же только согласился подумать!       Чуть погодя, молодой человек снова возникает в кадре.       – Минус жопа, локоть и колено, – жалуется он, потирая соответствующие части тела и поправляя простынь. – Ой, зато гляньте, какая красота!..       Он берёт камеру в руки, и, после непродолжительной тряски, на экране возникают крепко спящие Принц и Ткач. Принц лежит, распушив шёрстку и свернувшись в маленький аккуратный клубочек, а Ткач спит рядом, обернувшись вокруг братика. Его золотистая спинка мягко светится в темноте, плавно поднимаясь и опускаясь в такт дыханию.       – Вот они вот сегодня бесились, – шёпотом поясняет из-за кадра Раффлз. – Гоняли друг друга по всему Центру, Не хотели есть, не хотели спать... Обнаружили в кладовке слизевика, подрались за него и порвали. Потом сидели и ревели оба.       – Это всегда у всех двойняшек работает, – в голосе Тиф слышится нежность. – Они за маму волнуются, конечно.        – Волнуются. Один раз удрали к папе в кабинет – пришлось забирать, потому что Пэбблс не смог их выставить сам. Просто сидел и не мог работать, пока я не пришёл.       – Конечно, он же тоже с ними быть хочет. Как же это всё ужасно...       Артифицер огорчённо качает головой. Ривулет, установив камеру на место, неловко смотрит в сторону, обняв свою подушку.       – Я вытащу Нэда и всё будет хорошо, – обещаю я. – Он наверняка нашёл лекарство.       – Конечно, будет, – кивает девушка. – Как же без этого?       – Без этого я возьму Фанти с его взрывчаткой и выйду к зданию Правительства на парный пикет! – обещает Раффлз.       – Сильно! – смеётся Тиф. – Я присоединюсь к вам, и у нас будет тройственный пикет. А потом мы закидаем их бомбами и совершим акт вандализма и терроризма в одном лице. Нас, конечно, посадят, но будет, хотя бы, весело!       – Пятёрственный пикет, – я поднимаю руку. – Мы с моим долгоногом присоединимся к вам!       – Ага! Он будет брать бомбы в щупальца и кидать! – радуется Тиф. – Это будет первый долгоног-террорист! А потом придёт Грин и нас всех вознесёт...       Вознесёт? Так вот как «это» называлось? Я вспоминаю ящериц, просто обмякших, будто заводные игрушки, у которых кончился завод.       – Что это вообще за вознесение такое? Это же не то же, что и в этих ваших пустотных ваннах?       – Отчего же? Это то же самое, что и делает Ткачик, – жмёт плечами любимая. – Отправляет в Нирвану.       – Грин может... – мой мозг делает взрывное сальто. – Грин может кого-то вознести?!..       – Ну да. Он же Святой.       О Святых, честно говоря, я знаю мало, даже если двух маленьких святых из Цитадели знаю лично. Я неловко тру кончик носа.       – Я думал, что это те, кто просто достиг десятой кармы...       – Не совсем, – медленно принимается объяснять Тиф. – Это верно, но не совсем. Это особенное состояние разума, некоторая отрешённость от бытия.       – Святые не цепляются за мирское, – поясняет Раффлз. – Они выше этого.       – Поэтому они могут помогать другим выйти из этого круга, – добавляет девушка.       – Не цепляются за мирское? – удивляюсь я. – Но те дети из Истинно Помазанной так любят покушать...       – А они именно Святые? – уточняет Ривулет. Я киваю.       – Да. Так и мальчик их говорит, и Грин тоже...       – Очень интересно... – задумывается Тиф. – Может быть, дело в том, что они сформированы такими? Или с раннего детства стали? Не знаю. В любом случае, мне кажется, это всё враки, и, на самом деле, у святых просто мозги так устроены. Грин тоже любит покушать, и ему это не мешает. Основа святости в сострадании, а не в самоистязании, в конце концов.       Я вспоминаю нашу с мальчиками первую... технически, вторую встречу, и розовею.       – Они ещё и спят друг с другом...       – С одной стороны, звучит странно, – кашлянув, соглашается милая. – С другой, у них всё равно нет никакого  социума, кроме друг друга.       – И газировку с чипсами по укрытиям прячут, – добавляю я.       – В любом случае, если даже Грин говорит, что они Святые, значит, точно Святые. Видишь, Раффлз? Не обязательно быть страдающим аскетом, чтобы мочь проявлять сострадание к другим.       – Да... Ну, или мочить ящериц, как Гринни, – ржёт в подушку молодой человек. – Мне Спенс уже рассказал!       – Он мочит ящериц?! – хихикает Тиф. – Заче-е-ем?!       – Бедняжки преградили нам путь, – развожу руками я. – Мы на них наткнулись... но он в принципе, с тех пор, как получил десятую карму, в каком-то неадеквате.       – Сдурел и стал убивать ящериц, – кивает девушка. – Вот как. Вернусь домой и дам пиздов.       – Да ладно, – успокаиваю я её. – Когда мы возвращались, в катер как-то проползла красная гигантская сколопендра, обвилась вокруг Фанти – так он и её вознёс.       – Об этом мне Спенсер не рассказывал...       – Конечно! Это ж не так смешно было.       – Славно, конечно, что он спас Фанти, – кивает Тиф. – Но ведь мы все понимаем, как она там оказалась, верно?       Я перебираю в голове несколько вариантов. Девятая карма тут же подбрасывает очевидный, но совершенно непостижимый мне ответ:       – Анима новус?..       – Ну да, – любимая жмёт плечами.       – Всё-таки, вернуться к началу цикла от того, что мир решает броситься на тебя как можно более вычурно, стоит тебе выглянуть из дома, не самая приятная вещь, – хмыкает Раффлз. – Так что спасибо Грину, что сберёг Фантика.       – Кстати! – вспоминаю я вопрос, волновавший меня всё это время. – Почему дома с ним ничего не происходит?       – А ты хотел бы, чтобы происходило? – усмехается Тиф. – На самом деле, это очень просто. Итераторы были добры к нему, дома с ним не происходило ничего плохого, так что он и запомнил это как безопасное место. Это ж всё от его восприятия зависит.       – То есть, если он не будет думать, что мир к нему враждебен, то мир и не будет?..       – Ну да. Наверное. Поскольку Фанти всё время думает, что мир к нему враждебен, у нас не то чтобы есть способ проверить.       Раффлз широко зевает.       – А давайте, тогда, дадим пиздов Фантику? Только мягенько и с любовью?       – Мне кажется, если к нему мягенько и с любовью, он втрескается по уши, – усмехаюсь я.       – Чёрт! Мне срочно нужно прохождение на его рут!       – Можешь спросить у Мейстера, но сомневаюсь, что между хорошей и плохой концовкой предусмотрена «Дружба».       – Ну, зато предусмотрена «Мама», – кивает на Тиф Ривулет. – Как думаете, ещё не поздно и нам с Роттеном его усыновить?       – Да я, вроде как, уже...       – Вот сусы! И не поделились! – сердито ударяет кулаком по воздуху парень, и в следующую секунду вновь съезжает вместе с простынью на пол. – Бля-я-я...       – Расслабься, тебя, если что, назначим «дядей», – успокаиваю я, несчастного пилота, совершающего уже второй свой рейс со стола на пол сегодня.       – И на том спасибо... – выныривает из-под стола всклокоченный Раффлз. – Знаете что? Я вот вас сейчас возьму и понесу на кухню делать кофе, а вы как хотите.       – Я тоже кофе хочу! – оживляется Тиф.       – И я!       Конец цикла полнится разговорами и запахом растворимого кофе... А снаружи, по-прежнему, лязгает и грохочет невидимая глазу и не боящаяся дождя жизнь.

***

      В путь я отправляюсь едва оканчивается дождь – сонный, разбитый, но успевший, меж тем, подремать несколько часиков под уютный трёп Раффлза с Тиф, сработавший на меня лучше любой колыбельной. Я не хочу терять ни минуты, пока это только возможно.       Свалка тянется по правую руку, и меня, смурного и чуточку злого, не смотря на горький кофе, опрокинутый в меня залпом, воротит от доносящихся с неё ароматов. Чего только там ни гниёт! Наверное, будь тут кто-то поумнее, кто-нибудь, вроде Четырёх Игл Под Обильной Листвой, он мог бы написать поэму-в-мегабайт (популярный нынче тип литературы, погрязший, к несчастью, в формализме, многоточиях и пустых строках в попытке выжать из себя требуемый объём) о человечестве и отходах его жизнедеятельности, но кто-то поумнее, увы, не ходит с утра пораньше мимо Свалки, мечтая оторвать себе нос или пробить копьём обонятельный центр в мозгу.       Чем дальше я иду, тем выше и выше становятся горы мусора. Из них, из этих гор, ставших им домом, выбираются, чтобы погреться на солнышке, разноцветные ящеры и не менее разноцветные и шумные, как хлопушки, улитки. С железнодорожных путей мне открывается вид и на кислотные ручейки, медленно текущие через мусор и оплавляющие попадающийся им на пути пластик, и на большие лужи – единственный источник пресной воды для обитающих здесь целевых организмов, – полные ярко-красных и угрожающе извивающихся пиявок, которых с удовольствием вылавливают вездесущие кальмарокрады.       Время от времени, когда мне случается пнуть какой-нибудь камушек, и тот падает вниз, из мусорных куч выглядывают, тараща на меня белые пустые глаза, тонкие чёрные черви – печальнейший, как по мне, целевой организм, созданный непойми зачем и непойми для чего. Помнится, старшая мама как-то рассказывала, что изначально их придумали, вдохновившись «инспекторами», живущими в итераторах, чтобы они сортировали мусор, но, в итоге, с ними никак нельзя было иметь дела, потому что при попытке вывезти мусор они принимались швыряться в рабочих подручными предметами. Придурки...       Пару раз я замечаю кисты гнили. Не живой, к счастью, но подозрительно шевелящейся и покачивающейся, как деревья на ветру, только без ветра, когда я прохожу мимо. «Слушает...», думаю я, швыряя галькой в гниль и наблюдая за тем, как она начинает покачиваться в ту сторону, в которую та упала. Интересно, слушает ли меня и мои разговоры с Тиф и Раффлзом мой долгоног? В последнее время я всё чаще думаю о нём, скорее, как о несносном питомце, оставляющим на одежде и постельном белье лужицы гнили, и заставляющим меня откашливать чёрные шевелящиеся комочки... Время от времени я останавливаюсь над очередной кислотной лужей и, перегнувшись за ограждение, выплёвываю эти комочки прямо туда, с некоторым наслаждением слушая тихое шипение, остающееся после них. После этого я продолжаю путь.       Примерно, к обеду – без цикломера однозначно сказать сложно, и я ориентируюсь по спрятавшемуся в тучи солнцу, – на Свалку выходят из своих укрытий Скитальцы. Роясь в мусоре, они то и дело откапывают какой-нибудь «нужный» предмет и, крепко зажав его в лапку, бросаются обратно в свои норы, чтобы немедля применить его по только что взбрёдшему в его голову назначению. Понаблюдав за ними достаточно долго, я прихожу к выводу, что свалочные Скитальцы не слишком умны: так, например, один из них поднял кусок листового железа ровно в тот момент, когда белый ящер, почти идеально слившийся с окружающей средой, выстрелил в него языком, но вместо того, чтобы броситься бежать, пользуясь таким везением, Скиталец выхватил взрывное копьё... Финал истории оказался печальным и предсказуемым – и он, и ящер разлетелись на кусочки, а кинувшийся на помощь собрату Скиталец был отброшен прямо в кислотную лужу, в которую и окунулся с головой, уже не вынырнув.       К концу цикла мои ноги ощущают себя стоптанными. Чувствуя себя распоследним предателем, я мысленно извиняюсь перед НЗЗ и, не дожидаясь начала дождя, заваливаюсь в ближайшее укрытие, запирая дверь. Сев прямо на пол, я стаскиваю обувь и возношу хвалу Небу, что у меня с собой есть пластырь: большие пальцы и пятки стёрты в кровь, и вместе с ней и прозрачной лимфой из ранок сочится гной. Убрав гной бумажными салфетками, я заклеиваю себя пластырем и, отставив «пыточные башмачки», принимаюсь изучать доставшуюся мне в этот цикл крышу над головой.       Это убежище оказывается немного больше других – здесь, кроме откидных коек, шкафов с одноразовыми пакетами с бельём, полотенцами и зубными древесными палочками (вот что значит сервис! В детстве я мог по три таких сгрызть от скуки за раз), я нахожу морозильник и плиту. С ума сойти! Не чайник и микроволновку (их-то тут, кстати, и нет), а настоящую плиту и забитый морозильник! Ознакомившись с содержащимися в нём продуктами, я, в принципе, остаюсь доволен – всё, кроме вяленых синеплодов, свежее, и есть даже парочка любимых мной кальмаров. Их-то, на свою голову, я и решаю приготовить.       Поставив на плиту кастрюлю – кран с питьевой водой торчит прямо из стены, немного смущая, – я вынимаю морепродукты из контейнера и, кинув в кастрюльку горсточку соли, начинаю ждать, когда вода закипит. Кальмаров я решаю отварить по-простому, без изысков, чтобы поскорее набить желудок и лечь спать... но планам моим оказывается не суждено сбыться.       Скучая в ожидании, я случайно нахожу позабытую кем-то жемчужину. Включив её, я выясняю, что это дневник одного из рабочих, и, преисполнившись любопытства, принимаюсь читать. Однако дневник из повседневных записей в духе «Ремонтные работы в отсеке SB_H02 окончены, мост восстановлен. Больше обвалиться не должен», быстро превращается в какие-то ужасы с ненадёжным рассказчиком: «Снова слышу по ночам скрип и скрежет. После окончания цикла работать совершенно невозможно – мне всё кажется, что эти лязгающие твари подбираются ко мне в темноте...». Ощутив, как по спине ползут мурашки, я решаю не читать больше на голодный желудок и отправляюсь к плите.         Подняв крышку и убедившись, что вода закипела, я решаю добавить немного зелени, найденной на полке. Открутив крышку, я вытряхиваю несколько ароматных листиков левой рукой, а правой нашариваю контейнер с кальмарами, чтобы швырнуть их, одного за другим, в кипяток... И в этот самый момент что-то с силой сжимает мои пальцы.       «Долгоног!!!», – это первое, о чём я думаю, роняя приправу, и в ужасе глядя на что-то бесформенное, обвившее мою кисть мёртвой хваткой, но спустя пару секунд рассудок возвращается ко мне, и я осознаю, что это всего лишь оттаявший кальмар ожил и теперь пытается съесть меня.         – А ну отцепись! – требую я, принимаясь отрывать от себя крепкие щупальца.       Но не тут-то было! Кальмар прилип намертво – всякий раз, когда мне удаётся невозможным усилием отодрать от себя одно-два щупальца, попытка отодрать третье приводит к тому, что он впивается в меня предыдущими двумя обратно, и всё повторяется снова.       – Я ж не итератор, чтоб все эти итерации проводить! – ругаюсь я, взглядом ища второго кальмара, но того нигде не видать – ни в контейнере, ни на столе его нет, а мои пальцы начинают ощутимо неметь.       В кармане начинает пиликать мой микро-ПК.       – Раффлз! – я с радостью кидаюсь к единственной живой душе по ту сторону экрана. – Голубчик, выручай!       – Что стряслось? – тут же прилипает к экрану Ривулет. – Ты живой там?       – Живой, живой... Во! – я сую чуть ли не в камеру руку с кальмаром на ней. – Как его снять?       Кончик носа и щёки молодого человека краснеют. Уголки губ подёргиваются в сдерживаемой улыбке.       – Это... это что? – уже потихоньку хихикая, уточняет он. – Кальмар?..       – Да!       – Роттен, зачем ты надел кальмара на руку?! – он вытирает глаза мизинцем, чтобы не стереть тушь.       – Думаешь, я нарочно?! – изумляюсь я. – Я его просто приготовить хотел, достал из морозилки – а он оттаял!       – «Оттаял»! – в голос хохочет Раффлз. – Небо, кто вообще додумался положить живого кальмара в морозилку?!?       – Кретин какой-то... Раффлз, скажи, как его снять?       – Понятия не имею! Я никогда живых не покупал! – рыдает от смеха бессовестное создание. – Ты точно не специально это сделал?       – Да зачем бы мне?!       – Я бы мог! По приколу!       – Приколист, блядь... – я трясу рукой в надежде, что кальмара укачает, и он отцепится. – Мне тут больно, вообще-то!       – Ой! Ну... ну... Сунь его в кастрюлю – пусть сварится!       Я кидаюсь к плите, но в этот момент мой взгляд падает на пол. Там, возле баночки с рассыпавшейся зеленью, лежит другой кальмар. Он весьма флегматично берёт щупальцем горстку листьев и так же флегматично с хрустом поедает их...       – Ну?! – торопит меня Раффлз.       Я разворачиваю камеру к кушающему приправу кальмару. Через секунду из динамика раздаётся умилённое «уву-у-у!!!».       – Слушай, – говорю я, успев немного прийти в себя, – если я суну руку с кальмаром в кастрюлю, я обожгусь!       – Бля, точно! – хлопает себя по лбу молодой человек. – Попробуй его прикормить на приправу?       – Меня б кто прикормил... – я присаживаюсь на корточки и, чувствуя себя идиотом, тычу кальмаром в приправу. Приправа приклеивается к нему, но рука, по мнению моллюска, оказывается вкуснее. Второй кальмар ревниво выплёвывает в меня облачко мелкодисперсной чернильной пыли.       – Получилось? Получилось? – подскакивает от нетерпения Раффлз. – Ой, а чего ты свет выключил? Думаешь, они уснут?       – Маловероятно, – размазывая чернила по роже, вздыхаю я. – Не волнуйся, он просто защищал от меня свой ужин.       – Какой же миленький!!! – Ривулет прижимает руки к груди. – Просто прелесть! Разве можно такого милашку есть? Ты ужасен, Роттен!       – Да не буду я его есть, он уже на полу повалялся!       – Ура-ура!       – Но с руки-то мне второго как снять?!       – Подпали его зажигалкой!         Совершенно невинный садизм Раффлза Ривулета, разумеется, безмерно меня очаровывает, но, к сожалению, здесь есть одно «но»...       – Раффлз, милый, у меня нет зажигалки.       – Зато есть огнемёт!       – Это моя рука, блядь!       – Вот за «блядь» обидно было... – поджимает бирюзово-голубые губки мой милый тупица. – А, вообще, нужно, конечно, поторопиться, пока не позвонила Тиф...       В этот момент, как по заказу, нам звонит Тиф. Я нажимаю на кнопку вызова, но не успеваю ни слова вымолвить, как в эфир врывается Раффлз:       – Детка! Детка! Роттен надел кальмара на руку!!!       Я ударяю себя по лбу кальмаром. Убить Ривулета мало, ой, как мало...       – Нахуя?.. – тут же осведомляется девушка.       – Я не надевал! – чуть не плачу я. – Не надевал!       – Надел-надел! И снять не может! – мстительно сверкает глазюками Раффлз.       – Не надевал! – я беспомощно взмахиваю кальмаром. – И «блядью» тебя не обзывал! Это просто междометие было!       – Да?.. – тут же сникает молодой человек. – Тиф, кальмар решил сожрать Роттена! Как его снять?       – Убейте его, – жмёт плечами единственный адекватный участник разговора. – Откуда он взялся вообще?       – Я пытался его приготовить... – устало вздыхаю я.       – А почему он живой? Ты поймал его?       – Это он его поймал! – заявляет Раффлз и сам покатывается со своей же шутки. Чтоб он лопнул, право слово...       – Объясните мне, что происходит, блядь! – начинает сердиться Артифицер.       – Я вынул кальмара из морозилки, а он оттаял и кинулся на меня!       – А второй убежал и кинулся на приправу! – кивает Ривулет. – Но его Ротти есть не будет, он мне обещал.       – Почему в морозилке живые кальмары?..       – Я-то откуда знаю?! Я их туда не клал! – я бью кальмаром по столу, но больно, судя по ничуть не ослабшей хватке, от этого только мне. – Как его убить-то?!       – Нож. В него. Воткни, – инструктирует меня любимая.       Я беру в руки нож и неуверенно трогаю им мягенькое тельце. Если бы он так плотно не сидел на мне, я бы сделал это не раздумывая, но там, под кальмаром, моя рука, так что я пытаюсь осторожно проткнуть его, на что изворотливое создание легко уклоняется от ножа, а когда я кладу руку на стол так, чтобы кальмар оказался под ударом, он умудряется ускользнуть из-под острия в последний момент. Да что ж это такое?!       – Не выходит!       – Отрежь ему щупальца по одному? – спокойно предлагает Раффлз.       – Какой бред... – прикрывает рукой глаз девушка.       – Что мне делать? – я пытаюсь соскрести моллюска ножом, но тот не поддаётся.       – Оставь в качестве домашнего любимца? – предлагает друг.       – У меня уже есть долгоног!       – Ну, в каком-то смысле ты сам его надел...       – Да не надевал я!.. Слушай, – я указываю кальмаром в экран, – ещё раз скажешь, что я его надел, я надену его тебе на член!       – Роттен... натянул... кальмара!!! – давится смехом Ривулет.       – Ну всё, готовь свои яйца!       – Вы можете перестать? – мрачно интересуется Тиф, и мы оба послушно замолкаем. – Ротти, ты... жалок.       – Да, Тиф, – виновато киваю я.       – Убей его, Ротти.       С некоторым усилием, при помощи удобно подвернувшегося мне хлебного ножа, мне удаётся распилить натерпевшуюся от меня зверушку, взорвавшуюся, напоследок, в меня чернильным облаком. Свободный и счастливый, я бегу умываться и успеваю заметить, как второй кальмар, успевший, за время моей беготни, неторопливо доесть приправу, с достоинством покидает меня, приоткрывая крышку унитаза и проскальзывая внутрь... Я, на всякий случай, торопливо смываю его – не хочу потом с ним нечаянно встретиться.       Приведя себя в порядок, я возвращаюсь к ребятам.       – Прости, Раффлз, я был на грани отчаяния, – я складываю руки, грустно глядя на него.       – Всё хорошо, Раффли-вафли не злится, – милостиво отмахивается Ривулет. – Ты тоже извини, нехуй было над тобой ржать.       – Я очень рада, что вы помирились, – улыбается Тиф. – Ты хоть готовить-то их умеешь?       – Вообще, да, но сейчас я просто хотел отварить их по-простому и съесть, – вздыхаю я. – Ничего, сейчас котлет пожарю – и норм будет...       В этот момент из-за двери доносится громкий скрежет и лязг металла. Похоже, цикл подошёл к концу.       – Оно вернулось, – негромко говорю я.       – Я узнала, что это, не переживай, – успокаивает меня девушка. – Всё хорошо, это безопасно и санкционировано.       Не смотря на то, что звуки за дверью похожи на то, как если бы кто-то пытался вскрыть эту самую дверь консервным ножом, я немедленно успокаиваюсь. Вот что значит привычка доверять! Немного придя в себя и кинув пару котлет из зелёного ящера на сковороду, я, всё же, решаю поинтересоваться:       – И что же источник подобного... мгм, звукового сопровождения?..       – Стрижи. Их выпускают ночью, – объясняет Тиф. – Они стерегут пути.       – Чего ещё выдумали! – поражаюсь я.       – Альтернативой были видеокамеры и ночная смена охранников, но все пришли к выводу, что стрижи гуманнее, – шутит Ривулет. – По крайней мере, они просто откусят тебе голову, а не стрясут кью-шестьсот...       – Что ты делал ночью на вокзале, Раффлз?       – Ох, Ротти, мне было всего шестнадцать оборотов! Я хотел посмотреть мир! Мир, правда, оказался местом не из дешёвых...       – Ты пытался зайцем, что ли проехать? – удивляется Тиф. – Зачем?.. Зайцем же так отвратительно ездить!       – Это было моё первое столкновение с необходимостью оплачивать общественный транспорт. И я полагал, что это носит рекомендательный характер, – разводит руками молодой человек. – Как выяснилось позже, даже по-настоящему рекомендательные вещи, как правило, желательны к исполнению, а вещи «желательные», на практике трактуются как «обязательные». Но с тех пор у меня штрафов не было.       – Неужели ни одного? – удивляюсь я. Зная его характер, в это мне сложно поверить.       – Ну да. Только разок пришлось уплатить кью-три тысячи восемьсот.       – Это за что, блядь? – ужасается Тиф.       – Припарковался не в том месте.       – Самолётом?       – Да. Прямо на голову одному очень неприятному человеку. Достаточно неприятному, чтобы всё обошлось штрафом.       – О-фи-геть, – девушка качает головой. – А потом они говорят, что у меня истории ебанутые!       – Кто же тебе это говорит? – удивляюсь я.       – Ты и говорил. Забыл уже?       Чуть погодя, мы все вместе садимся ужинать: у меня две котлеты, у Раффлза – грибной суп без грибов (поражаюсь, как он смог этого добиться), а у Тиф – зажаренный на костре клубничный ящер, которого они с Урманами изловили ещё до её звонка нам. Есть в этом, всё-таки, что-то уютное.       – Ну вот, едим всей семьёй! – заявляю я.       – Прекрасно, правда? – улыбается Тиф.       Раффлз, ярко покраснев, ничего не отвечает, пристально глядя в свой суп и проворно орудуя ложкой. Интересно, какой вкус будет у грибного супа, если вынуть из него все грибы? Всё равно же грибной?.. Или он и готовил его без них? Тогда почему он сказал, что это грибной суп?       – Раффлз, – спрашиваю я. – А что грибного в твоём супе?       Молодой человек задумчиво прикусывает ложку.       – Рецепт, – наконец, изрекает он, возвращаясь к еде.       – А как же?..       – Водоросли, – он бросает на меня тяжёлый взгляд. – Хищные.       На этом все мои вопросы отпадают.

***

      Хотел бы я так же легко, как Инв, просыпаться до окончания цикла. Глядя на гаснущую в небе радугу, я вдруг думаю, что сразу после дождя та, должно быть, была очень красивой и яркой... Было бы здорово однажды просто взять и увидеть это, ведь правда?       Ноги ноют, и я уже не могу идти так же быстро, как накануне, но всё равно тороплюсь изо всех сил, и дело совсем не в стремительно сокращающихся циклах – просто я не хочу, ужасно не хочу, чтобы Нэд сидел там, загнанный гнилью в свой массив данных, точно безвольная и прикреплённая к шасси марионетка, из тех, что использовались в интерфейсе итераторов раньше. Не хочу, чтобы ему было там одиноко и страшно, потому что я знаю, что никто, совсем никто даже не попробует прийти к нему на помощь. Да он и сам не пустит, дурак такой...       Только от меня ему всё равно не увернуться.       Я с детства учился обходить блокировки в его чате, искал ключи к приватным беседам, уклонялся от защитных программ, способных безвозвратно поломать ПК второго отца, которым я по ночам пользовался тайком. Я с детства пытался добиться его внимания, сам не зная, почему. Может быть, я слишком рано понял или, ещё до того, как понять, почувствовал, что Нет Значимых Забот не из тех, с кем запросто можно дружить: он был неизменно весел и вежлив, и я знал, что так будет всегда, вне зависимости от того, весело ли ему на самом деле и уважает ли он вообще собеседника. И хотя всех это устраивало, тогда, оборотов в тринадцать, я ужасно хотел, чтобы ему было весело хотя бы со мной.       И с работой на него, так-то, всё было так же: вечные недомолвки, вечные секреты, вечные ха-ха... Досмеялся, да? Впрочем, я уверен, он найдёт, над чем похихикать и в своей башне из гнили.       Сколько оборотов назад началась его медленная и одинокая смерть? Я хочу думать, что совсем недавно, но какое-то шестое чувство и девятая карма назойливо прокручивают в голове одну и ту же мысль – когда это началось, я, должно быть, ещё даже не переродился. И об этом знала только госпожа Луна... Я сердито пинаю попавшийся под ноги камень. Наверняка, и Смотрящая на Луну узнала об этом случайно! Потому что иначе с Нэда Заккельбери Заббота правды и не вытрясти! Хотя ей он, может, и сам рассказал. Они-то с ней вообще с незапамятных времён женаты...       Скитальцы, бродящие по мусорным кучам, поглядывают на меня с тревогой, время от времени указывая на меня своими копьями. Видимо, я выгляжу достаточно мрачно, чтобы их беспокоить, но грозный вид огнемёта не даёт им приблизиться и попытаться чем-нибудь в меня швырнуть на пробу. Нет, я не стал бы, конечно, тратить горючее на этих засранцев, но откуда им-то об этом знать?       Солнышко припекает: планета разворачивается к своей ближайшей звезде тем бочком, на котором расположен наш округ, и с каждым циклом здесь становится суше и жарче. Жаль, что всё окончится через несколько циклов, жаль – я-то хотел посмотреть, как снег укроет побережье, как берег покроется солоноватой коркой льда, как деревья опушатся снежинками... Что будет дальше с моим долгоногом? Его уничтожат сразу, или проказливая тварь умудрится скрыться от Урмана с Тиф? Столкнётся ли он тогда с первым снегом? Будет ли тот таять на его горячих кистах?.. Я чувствую странную грустную нежность к существу, для которого моё тело стало инкубатором.       Почему так случается, что люди гниют? Почему итераторы загнивают? Что эта гниль вообще такое, если она покидает наши тела, как лапшемуха кокон, и расползается по округе? Не может же болезнь жить отдельно от носителя, верно? Тогда чему же мы на самом деле, не желая того, даём жизнь?..       Я вспоминаю о Принце. Маленький, пушистый и вежливый ребёнок. Ребёнок... Глядя на него, как-то сложнее сердиться на гниль. Что, если в каждом долгоноге, на самом деле, живёт вот такой вот «цветочек», и нужно просто дать ему срок, чтобы вынырнуть из кисты, отряхнуть от гнили сухую и тёплую шёрстку и сказать «Здравствуйте, а вот и я»? Может мы, люди, как вид, уже настолько изжили себя, что природа начала подыскивать себе новую вершину пищевой цепочки?.. Если так, я почти уж не против. Почти...       Итераторы не выбирали появляться на свет. Итераторы, возможно, сами хотели бы исчезнуть с лица Земли. Истребив на девяносто пять процентов истинную фауну и заселив всё целевыми организмами, кое-как встроенными в экосистемы, мы поступили и в половину не так жестоко, как создав разумных и страдающих существ, которых даже не потрудились поставить с собой в один ряд. Мы – живые, они – машины... Сколькие думают именно так? Впрочем, ответ я уже знаю: они не думают. Они стоят на светофорах, переключаемых итераторами, пользуются навигаторами и голосовыми помощниками, которые подключены к итераторам, ездят на поездах, отправляемых с вокзала итераторами... Они не думают. И я тоже раньше как-то не слишком задумывался.       Я присаживаюсь на шпалы передохнуть. Доски, нагретые на солнце, такие приятно-тёплые... Кальмарокрад, пролетающий мимо, сослепу врезается мне в плечо и, упав на спину, несколько мгновений притворяется мёртвым, а затем начинает сучить своими тонкими лапками, сердито жужжа. Я переворачиваю его крылышкам вверх и, подняв, кидаю вперёд.       Сине-зелёное брюшко, блеснув на солнышке жёстким хитиновым панцирем, описывает в воздухе дугу, будто брошенный камень, но, в самый последний момент, расправив крылышки, взмывает ввысь, уносясь к Свалке в поисках любимых пиявок... Будь у меня крылья, я бы тоже тут не рассиживался.       Кем, интересно, я был в прошлой жизни? Может, я был из тех, кто отстаивает итераторов у правительства? Или, наоборот, из тех, кто считает их бездушными машинами, подчинёнными алгоритмическим процессам? Может, я жил так далеко и дико, что и знать не знал, что эти ваши итераторы такое, недоумевая всю жизнь, куда ж запропастились все андроиды? Или я был одним из тех, кто этих самых итераторов строит?..       «А, может, я обиженно выжигал лазером своё имя на вратах кармы, – мысленно хмыкаю я. – Хотя такое, как будто бы, больше Раффлзу по душе».       Итераторы и люди гниют одинаково, но скорбят лишь о последних. Ради них разжигают костры, чтобы предать их не живые, но и не мёртвые останки огню, даровав, хоть и не Нирвану, но покой и избавление от страданий, ради них целые семьи бросают все дела и отлавливают, чтобы изничтожить, долгоногов, выродившихся из плоти их близких... И хотя долгоноги, возможно, тысячи оборотов спустя придут нам, как виду, на смену, чтобы населить мир ласковыми и пушистыми Принцами, кто-то должен сделать нечто подобное хотя бы для одного итератора.       Раньше я чувствовал бы себя кем-то, кто стоит на пути эволюции. Кем-то, из эгоизма и желания защитить близких, незначительных в макромасштабе Вселенной, вставляющим палки в колёса, возможно, новому типу существ, которые, если бы не такие, как я, уже господствовали бы над миром, и мир был бы счастливее и лучше... Но та же карма, что давала Грину чувство невыразимой печали, даёт мне спокойное осознание: и это тоже путь.       Не сдаваться, бороться и спасать тех, кто рядом – тоже, своего рода, эволюция. Эволюция психики, разума, души... Если мы опустим руки и сдадимся, если примем вымирание, как должное, если отвернёмся от тех, кого любим, как же нам на смену придёт что-то новое, что-то счастливое, что-то способное на любовь ещё большую, чем мы?..       Я рос в своей семье любимым и ценным. Младший ребёнок, младший брат... Мне было их заботы, пожалуй, даже слишком, но оттого, возможно, я и научился заботиться и заботу эту принимать. Раффлз рос в детдоме, ненужный и предоставленный самому себе, и потому смириться с ответными чувствами к нему неспособный... Хотя, возможно, кто-то любил и его – отчаянно, одиноко и безвозмездно, научив его самого любить так же. Так чему же мы, как вид, в конце концов, научим тех, кто придёт за нами?..       Из правого глаза капает, пузырясь и шипя на раскалившихся под солнцем рельсах, чёрно-лиловый гной. Что ж, если повезёт, мы хотя бы научим их плакать – человечество шло к этому, в конце-то концов, неоправданно долго.       Рыжий шар в небе неспешно перекатывается к западу, и я, поднявшись на ноги, тороплюсь за ним. Здорово, всё-таки, иметь попутчика, пусть и молчаливого...       К концу цикла я добираюсь до конца Свалки. Хромая и скрипя зубами, я волочу больные ноги с такой отчаянной яростью, что, будь они в порядке, я, должно быть, обогнал бы ветер, по-приятельски подталкивающий меня в спину и обдающий прохладой воспалённые кисты. Я бы, наверное, прошёл и дольше, игнорируя льющуюся с небес кислоту, но звук наступающего мне на пятки Ливня вновь возвращает меня во врезавшееся в память прошлое, так что я заваливаюсь в ближайшее убежище, приникая к первому попавшемуся ведру, чтобы выблевать в него все свои страхи пополам с желудочным соком.       Трупы, трупы... трупы-трупы-трупы-трупы... – я даю сам себе по лицу, уже почти не удивляясь долгоножьей лапке, вынырнувшей у меня из-за спины и потёршей горячую щёку. Пускай, пускай, может, чему и научится...       Почти опустошив кулер с водой, я понимаю, что мы ужасно хотим есть – я и долгоног. Накрывшийся вчера ужин из кальмаров перекрывает в памяти образы изуродованных Ливнем тел, и я, в три укуса проглотив протеиновый батончик, принимаюсь шарить на полках в поисках припасов. Отыскав пять банок консервированной саламандрятины, я вскрываю сразу все, ставя их перед собой и торопливо накалывая вилкой по кусочку из каждой.       Опустошив банки, примерно, на две трети, и возвратив себе, наконец, способность здраво мыслить, я наскоро расчёсываю растрепавшиеся за день волосы, поправляя причёску, и только убедившись, что выгляжу приемлемо, а раздувшееся от кист плечо почти не видно, звоню ребятам.       «Ужас, до чего я с годами стал похож на НЗЗ...», – думаю я, торопливо отпихивая лапку долгонога, лезущую в кадр.       – Роттен! – Ривулет радостно улыбается мне.       На голове у него, свернувшись клубочком в голубых волосах, устроился Ткач. Судя по перемазанной в чём-то мордочке, маленький летающий макаронный воришка только что наелся пасты с соусом. На заднем плане слышится негромкое «ля-ля» Принца.       – Раффлз! – я улыбаюсь в ответ. – Как вы там?       – Отлично, сводил Азура и Блу на рыбалку, поймали на Ткачика целое ведро пиявок, – молодой человек аккуратно, чтобы не столкнуть детёныша, задирает вверх острый нос.       – А зачем пиявки?..       – Кормили кальмарокрадов!       – И топили?..       – Нет, Принцу скармливали. Тиф только не гово... – начинает Раффлз, но в этот момент к нам как раз подключается Артифицер. – М-милая!.. Как д-дела?       – Привет, – вид у девушки ужасно усталый. – Мы тут это... жемчужины собирали. И ещё немного в НинНанСенс копались. Какой же пиздец...       – У неё тоже гниль? – тут же пугаюсь я.       – Нет, конечно! Она вообще в более-менее неплохом состоянии. Связных итераторов до конца не будут отключать полностью. У них привилегированное положение, в каком-то смысле, – хмыкает Тиф. – Всем ведь нужно общаться... Но тут такая херня в качестве защиты стоит – просто пиздец! Я заманалась её обходить... Ща немножечко с вами потреплюсь и пойду спатьки. Башка болит.       Какая же она всё-таки умная и замечательная... Я легко могу представить, как десятки программистов по три цикла пытаются взломать то, на что у неё ушёл, пусть и такой ценой, один.       – Ты самая крутая на свете, Тиф, – я глажу через экран её по голове. – Ты знаешь?       – Настоящий гений! – кивает Раффлз.       – Да ну вас нахуй, – отмахивается любимая. – Будь я гением, я бы не ебалась с этим кучу часов.       – Не будь ты гением, ты бы ебалась с этим кучу циклов, – напоминаю я.       – Ребёнки, давайте-ка уже по кроваткам, – ссаживает с макушки Ткача Раффлз. – Вон, Азурчик с Блушей уже спят! И вам пора...       – «Блуша»!!! – давится смехом девушка. – Как мне нравится!       – Дарю! – хмыкает Ривулет.       Тиф, скрывшись за кадром, издаёт набор нечеловеческих звуков, включающих в себя хихиканье и пощёлкивание какой-то внутренней аппаратуры. Дождавшись, пока вихрастая макушка снова покажется, я показываю ей оттопыренный большой палец:       – С каждым циклом ты на шаг ближе к совершенству, госпожа итератор! Скоро массив данных построишь?       – Иди нахуй, – доброжелательно зевает на меня Артифицер. – Никакой я не итератор, и итератором пока не собираюсь становиться. Рано!       – Верно, ты изобретатель, – киваю я. – Изобретатели делают новое, а не повторяют итерация за итерацией старое. Потому-то и не итератор!       – Да-а-а... – тянет, сонно прикрыв глаз Тиф.       – Детка, иди-ка спать? – предлагает Раффлз. – Добрых снов. Схем вечных двигателей в них и вот этого всего тебе!       – Иди нахуй.       Она засыпает прямо перед включённым микро-ПК. Мы пробуем её позвать, но Тиф и ухом не ведёт, сладко посапывая прямо перед нами.       – До чего же миленькая!.. – с придыханием шепчет Ривулет.       – Я мог бы смотреть на неё всю ночь! – киваю я.       Мы даём друг другу в камеру «пять», но наши планы на ночь немедленно прерывает жена Урмана.       – Что тут?.. – Грета поднимает микро-ПК, удивлённо глядя на нас. – Ой.       – Привет! – машу ей я. – А Тиф тут уснула...       – Да, пора нести её баиньки. У вас всё хорошо?.. – удовлетворившись нашими кивками, женщина улыбается. – Вот и хорошо. Доброй ночи.       И отключает связь.       – Не посмотрим мы на нашу Спящую Красавицу, – жмёт плечами Раффлз. – Роттен, а Роттен? Ты спать пока не хочешь?.       – Обойдёшься, – отмахиваюсь я, представляя, как Ривулет воркует над спящим мной до тех пор, пока у моего микро-ПК не садится заряд. – А ты?       – Я? – тут же краснеет он. – А что я? Я, вот, сейчас детей уложу и пойду данные дальше в матушку вносить. Мне не до сна сейчас.       – А... – я смущённо чешу в затылке. – Так я тебя отвлекаю?       – Скорее, развлекаешь. Спасибо за это.       Он улыбается с такой нежностью и благодарностью, что уже я не знаю, куда себя девать. До чего, всё-таки, несносный человек!       – Я посижу с тобой сколько надо, мне не сложно, – предлагаю я. – Хочешь, дождусь, пока ты внесёшь данные и вернёшься?       – Это будет к началу цикла уже, – молодой человек отрицательно качает головой. – Спать иди. У тебя есть задачи поважнее, чем со мной тут сидеть.       – Это тоже важная задача! Одна из приоритетных...       – Роттен, ступайте в постель, – его океанические глаза смеются, но голос всё равно строг. – До связи.       – До связи, Раффлз.       Я отключаю микро-ПК и, погасив экран, какое-то время с любопытством наблюдаю за покачивающимися у меня за спиной щупальцами. Щупальца подрагивают, слепо шаря в воздухе, задевая стену, у которой я сижу, и оставляя на ней гнилостные разводы... Я накалываю на вилку кусочек саламандры.       – Эй... ты. Хочешь?