Кто истинный враг?

Илья

Звенит звонок, означающий окончание последней на сегодня лекции. Илья выходит из аудитории, стараясь скрыть страх и напряжение, которые сжимаются в его груди, как стальные тиски. «Скорее бы уже прошел май, и я уехал обратно в свой город», — думает он, ускоряя шаг. Он наблюдал за событиями последних дней: раскрытие Дорофеева, исчезновение Арсения. Особенно его внимание привлекала Катя — девушка, которая, казалось, не переживала так сильно, как он ожидал. «Подумаешь, твой парень пропадает на несколько дней, и никто точно не знает, где он», — думал Илья с недоумением. Он не мог понять, как можно оставаться спокойным в такой ситуации. А его друг Дорофеева оказался монстром. Мысли о смерти Болтина не покидали его. Что-то в этой трагедии казалось не таким простым. Как же могли раскрыть Дорофеева? Неужели есть связь со смертью Болтина? Илья вспомнил лица ребят, когда они узнали правду о Дорофееве. Интересно было наблюдать за их реакцией; Илья с большим трудом смог сделать удивленное лицо, когда сам был в шоке не от факта что он монстр, а что его раскрыли. Они утверждали, что все пройдет идеально никто не узнает. Он взглянул на свой рейтинг — 22-е место. Неплохо. Дорофеева нет в списке, но Арсений всё ещё там. Это придаёт ему уверенности, что Арсений еще не окончено. Студентов что покидали академию быстро исключали из рейтинга. Илья идёт по коридору и внезапно сталкивается с проректором Николаем Мелекесцевым. Они здороваются, и Илья замечает, что проректор выглядит немного нервно в последние дни. «Почему виторы не убьют его или не похитят? Они любят коллекционировать красивых людей, особенно голубоглазых блондинов», — мелькает у него в голове мысль. Наверное, Мелекесцев слишком стар для их интересов. — Илья, — начинает проректор, его голос слегка дрожит. — Мне нужно обсудить с тобой некоторые вопросы… Обычные дела. Илья кивает, хотя внутри него растёт раздражение. Сколько можно возиться с документами? Мелекесцев продолжает: — Нужно разобраться с переводом тебя в отряд на место службы. Я подготовил несколько предложений для тебя — нужно будет их рассмотреть. Илья замечает странный взгляд проректора — что-то в его глазах настораживает. «Почему он так смотрит?» — думает Илья. Это ощущение тревоги усиливается. Внутри него поднимается желание порезать ему лицо, но он быстро отгоняет эту мысль. — Хорошо, Николай Владимирович, — отвечает Илья, стараясь говорить спокойно. — Я посмотрю предложения. Пока они идут по коридору, Илья чувствует, как напряжение нарастает. Он не может избавиться от ощущения, что что-то не так. Каждый шаг к двери кажется ему тяжелым, как будто он движется через густую воду. В голове всё ещё крутятся мысли о Дорофееве и Шевцове, а также о том, что может произойти в ближайшие дни.

Арсений

Арсений вошел в церковь, и его взгляд сразу же остановился на фигуре, стоящей у алтаря. Даже несмотря на то, что она была повернута к нему спиной, он без труда узнал Катю. Она выглядела так, будто растворилась в тишине этого священного места. В руках она держала сожженную свечу, а свет нескольких горящих свечей на столиках мягко освещал ее силуэт, придавая всему пространству атмосферу тепла и уюта. Подойдя ближе, Арсений положил одну из своих свечей на алтарь, стараясь сделать это так, чтобы она не мешала. Затем он зажег вторую, наблюдая за тем, как пламя танцует в воздухе. Но Катя не обратила на него внимания. Ее лицо было неприметным, симпатичным, но лишенным эмоций. Она стояла неподвижно, не открывая глаз, в платке и свободном длинном платье, которое скрывало все ее тело, оставляя лишь ладони обнаженными. — Привет, Кать, — начал он неуверенно. Но она по-прежнему не реагировала на его слова. — Мне сказали, что ты здесь. Я искал тебя повсюду. Какое время они стояли в тишине пока внезапно ее тихий и хриплый голос не пронзил тишину, словно она только что вышла из долгого сна. — Он мог приказать сделать все что угодно? Арсений кивнул, его голос был едва слышен: — Да. Слово "да" повисло в воздухе, и вдруг он заметил, как ее лицо расслабилось. В глазах Кати зажглась искорка надежды, словно она услышала хорошую новость. Они оба замерли в тишине, пока Катя не заговорила снова. — Амелия не самоубийца. Арсений вновь посмотрел на нее; теперь она смотрела прямо в его глаза. Ее глаза были красивыми и красными от слез, словно влажные зеркала души, отражающие всю боль и страдания. — Он убил ее. Заставил это сделать. Арсений хотел объяснить ей правду, но сдержался. Зачем разрушать тот хрупкий панцирь, который она создала вокруг себя? Ей будет легче верить в то, что Амелию убил витор, а не она сама. Эта мысль была более приемлемой для ее раненой души. — Осознавать, что он был так близко… — произнесла Катя, и в ее голосе звучала глубокая печаль. — Никто не замечал. Арсений почувствовал, как его сердце сжимается от горечи. Он понимал, что эта тишина между ними полна невысказанных слов и недосказанных чувств. В этом священном месте, окруженные свечами и тенями прошлого, они были связаны невидимой нитью боли и утраты. Катя была слишком слаба, и она не справится с ними. Они физически могли легко её одолеть, но их истинная сила заключалась в том, что они морально уничтожают людей с легкостью, словно раздавая в руке бабочку. С большим удовольствием они ломают дух, доводя человека до состояния, когда физическая смерть уже не имеет значения. Ведь в чем смысл оболочки, если душа разрушена? Шевцов помнил о жертвах, о которых ему рассказывали на лекциях, о которых он читал. Многие из них оставались скрытыми — самые ужасные моменты прятались в документах, чтобы студенты сами столкнулись с этой правдой. Арсений ни разу не пытался переубедить Катю. Он понимал, что это не удалось бы даже опытным взрослым мужчинам-профессионалам. И он осознал, что ему всё равно на Катю. Задумался: думал ли бы он так же о Маше? Позволил бы ей приблизиться к этой опасности? Все шло как обычно, и казалось, что жизнь продолжается, несмотря на произошедшее. Арсений, как и остальные студенты, погружался в экзамены, стараясь не думать о том, что его окружает. Он ложился спать рано, быстро засыпал и спал крепким сном до самого утра. Каждый день повторялся: учеба, экзамены, рутина. Но как бы он ни старался игнорировать отсутствие одного человека, его тень все равно витала в воздухе. Раньше это отсутствие не казалось таким значительным, а сейчас, когда его не стало, все ощутили, насколько много он значил для каждого из них. Для Арсения утрата была особенно болезненной. Ни одна физическая боль не могла сравниться с теми муками, которые приносило отсутствие этого человека. Самое ужасное было осознание того, что он не уехал и не умер — он просто исчез в своей сути. Его влияние распространялось далеко за пределы Арсения; многие чувствовали его отсутствие. Вспоминая Дашу, девушку этого человека, Арсений не мог сдержать горечь. Он представлял, как она бы чувствовала себя сейчас, как бы переживала эту утрату. Она ведь мечтала выйти за него замуж — об этом ему рассказала Катя. Теперь Арсений и Катя оба понимали, что идея брака пришла к Даше от Витора. Она не была той девушкой, которая бы согласилась на брак с парнем, которого знала всего несколько месяцев и который был значительно ниже ее по статусу. Арсений сомневался в том, что витор убил Дашу — не то что он не был морально способен на это. Скорее всего, его действия были продиктованы практическими соображениями. Убийство не приносило ему выгоды. Но его скорбь по Даше казалась реальной, но не как утрата любимого человека — это было больше похоже на сожаление о потерянной возможности, о разрушенном плане, к которому он долго готовился. Витор был умен, хитер и беспощаден; любовь и милосердие не входили в его природу. Арсений стоял в комнате Кати, когда она меняла шнуровку в своих кедах. Их уже ждали на парковке. Несмотря на трагедию, многие студенты решили отметить окончание учебного года; оставалась всего неделя до защиты дипломов, и все устали от переживаний. Хочется расслабиться перед началом новой жизни. Он смотрел в окно на качающиеся деревья и летающих птиц, когда Катя окликнула его. — Пошли, — сказала она. Арсений посмотрел на неё. Она подошла ближе и аккуратно взяла его за руки. Он понимал, что она хочет сделать дальше, но остановил её. — Кать, нас уже ждут. На её лице не было изменений — возможно, она сама всё понимала. Витор также воздействовал на неё, приказывая и стирая воспоминания, но в гораздо меньшей степени, чем на Арсения. Он смотрел на Катю сверху вниз: длинные распущенные волосы, заколотые заколкой сзади, удобные джинсы и темная блузка. Он пытался смотреть на неё так же, как раньше, до раскрытия истинной природы Витора, но это не получалось. Неужели теперь, когда он больше не подчиняется приказам Витора, он не чувствует к ней ничего? Он обнял её, но теперь это было лишь дружеское объятие. Он отказался от отношений с другими девушками, которые привлекали его внешностью; он считал свою симпатию к ним предательством памяти Марии. Но затем неожиданно сблизился с Катей. Арсений не понимал логики Витора — зачем ему было сводить их? Это выглядело как игра: ему казалось смешным заставить встречаться девушку и парня, которые едва не убили друг друга. Он вспомнил тот момент, когда после удара взглянул на Катю иначе. До этого она была просто одногруппницей — приятной девушкой, которая помогла им в первый день учебы. Они никогда не обсуждали свои чувства; словно оба боялись осознать действительность Клуб, в который Арсений вошел, производил впечатление настоящего царства ночной жизни. Его стены были украшены яркими неоновыми огнями, а потолок скрывался в клубах дыма, создавая атмосферу загадки и ожидания. Громкая музыка заполняла пространство, заставляя сердца биться в такт ритму. За длинной барной стойкой бармены с ловкостью и азартом смешивали коктейли, стараясь угодить всем желающим. Их руки двигались как на автомате, а лица были сосредоточены, ведь поток клиентов не прекращался ни на минуту. Арсений успел выпить несколько коктейлей, прежде чем его позвали присоединиться к компании в закрытую комнату. Он взял с собой свежеприготовленный напиток, следуя за Петром Сопровским. Когда они вошли в комнату, музыка стала едва слышимой, и напряжение вечеринки сменилось более интимной атмосферой. Комната была обставлена красными диванами, которые создавали уютный уголок для бесед. Здесь не хватало лишь кальяна и девушек, которые бы танцевали в полумраке, добавляя ощущения праздника. На лицах ребят читались философские размышления — каждый из них был погружен в свои мысли. Арсений знал, что многие из них не пьют, но под давлением обстоятельств и в преддверии конца учебного года они все же могли позволить себе расслабиться. Среди сидящих он заметил даже тех, кто исключился из академии. Внезапно его сердце забилось быстрее — он увидел Петра Сопровского. Их общение не прекращалось, но вживую они не виделись долгое время. Петр говорил о своих планах на будущее, упоминая несколько вариантов, но пока не был уверен, куда именно хочет пойти. Арсений быстро влился в разговор, разгоняя темы и переходя от одной к другой. Присутствующие были полны неопределенности: их пугала неизвестность будущего, когда им предстояло служить. Безумные предположения о том, что ждет их впереди, перемешивались с желаниями и страхами. Вспомнили осеннюю практику, когда впервые увидели фотографии виторов — живых и мертвых. Они видели монстров во плоти, но самих виторов так и не показали, хотя одного они и так видели на протяжении всего года. Шутка Скворцову к сожалению, мало кто услышал и оценил, но Арсений не смог сдержать смеха — несмотря на чернушность, это было весело. Они также почтили память погибших: Невинского Никиту, Невинскую Амелию, Сигая Сергея, Матина Александра, Лащилина Егора, Шанталову Дарью и даже Ивана Болтина. Для многих он был строгим профессором, но на деле он был достойным человеком что посвятил свою жизнь защите человечества и службе Белому Солнцу. Его смерть от остановки сердца на работе ночью стала шоком для всех. Как же иронично — его убил один из любимых студентов, тот самый Невинский, семье которой он служил и которую предал. В это время Игорь Велиев уже был подшофе и пытался подпевать песне, которая доносилась сквозь стены. Он ждал поддержки от остальных, но ребята лишь молча переглядывались. Внезапно Петр Сопровский прервал тишину: — Арс, а где Панкеев с Дорофеевым? На эти слова лица всех присутствующих изменились. Арсений не знал ответа; внимание всех устремилось к нему. Он уже начал говорить что-то невнятное, когда Велиев перебил: — Панкеева я не нашел, а Дорофеев сдох давным-давно. Петр явно не понял шутки и подвинулся ближе к Велиеву. — Что с ним случилось? О чем ты говоришь? Похоже, он подумал, что Дорофеев недавно умер. Арсений внутренне обрадовался тому, что Велиев взял на себя эту ношу объяснений. Но тут его осенила мысль: могут ли они вообще говорить об этом? Но было уже поздно. — Он все это время был витором. Постоянно водил нас за нос, гипнотизировал и заставлял делать разные вещи, — произнес Велиев и одним глотком опустошил бокал. Петр уставился на остальных с недоверием; те переглянулись и начали осознавать правдивость слов Велиева. Сопровский откинулся на спинку дивана в шоке и одним мытным словом выразил внутренне ощущения всех.

Иван

— Вань, пойдем со мной, — произнес Алексей Устинов, не дожидаясь ответа Панкеева, и уверенно повел его за собой. Ваня, хотя и чувствовал, что стоило бы сопротивляться, не нашел в себе сил. Он не мог заранее знать, куда его ведут. Как только они подошли, Ваня мгновенно заметил здорового Балезина, стоящего в центре группы. Внутри него зародилась надежда, что это просто совпадение, но вскоре она угасла. Балезин явно собирался произнести речь. — Все подошли? — раздался голос Балезина, обращенный к своему другу. Он был полон уверенности и готовился поделиться важной новостью. Панкеев быстро обвел взглядом толпу и нашел Арсения. Тот стоял рядом с двумя Петрами — Сопровским и Скворцовым, увлеченно обсуждая что-то между собой. Балезин начал говорить, и его голос заполнил пространство вокруг: — Осенью этого года мы с Александрой играем свадьбу! Я вас всех приглашаю. Точная дата и приглашения будут позже, а пока собирайте деньги на подарок, ведь свадьба будет потрясающей, с королевским размахом! Мысли Панкеева метались в беспокойстве: «Может, мне повезет, и меня убьют до этой свадьбы?» Его невероятно бесило это громкое тело, этот «лучший студент», который так легко привлекал к себе внимание. Лучше бы остался Дорофеев. Мысли о том, как витор мог бы быть лучше, чем эти благословенные, на мгновение ему стало радостно. Но тут же пришло чувство стыда — словно кто-то мог прочитать его мысли. Балезин быстро завершил свою речь под громкие аплодисменты. Многие из присутствующих радовались возможности получить приглашение на свадьбу — бесплатное угощение всегда привлекало людей. Как только он закончил, Панкеев снова почувствовал, как его схватили. Ему не давали нормально отдохнуть; ему, человеку, который почти не пил, было сложно находиться здесь. Какое веселье может быть после последних событий? Страх и недоверие терзали его: кто еще мог оказаться «нечистым» в академии? Кто-то из тех, кто был рядом. Он обернулся и вновь увидел Устинова рядом с ним. Решетников тоже подошел, а вот Сопровский был уже здесь. Арсения не было видно. Четвертого парня рядом с ними он не узнал. Панкеев не знал всех студентов академии в лицо, но этот светловолосый юноша казался знакомым — почему-то он не мог вспомнить его имя. Парень выглядел худым и болезненным. Его грустный взгляд словно говорил о том, что его силой принудили сюда. — Саш, здорово! Возвращаешься? — раздался голос Сопровского. Он крепко пожал руку парню, тот ответил ему сдержанно. Имя не сильно помогло вспомнить. — Я в академию не вернусь, — произнес парень тихо, его голос почти утонул в громкой музыке. — Мне предложили другую работу. Спокойную на заводе, подальше от них. — Григорьев! — неожиданно произнес Панкеев вслух. Музыка на мгновение стихла, и его слова стали слышны всем. Остальные посмотрели на него с недоумением. Панкеев не знал, что сказать. Видеть перед собой Григорьева было странно: он вроде как не умер и это не было воскрешением из мертвых. Григорьев попал в психушку из-за нервного срыва, а потом его исключили. Панкеев вспомнил того Григорьева из первых месяцев — тихого неприметного парня с пустым взглядом. Этот Григорьев был другим: его взгляд словно призывал к чему-то большему. Тот Григорьев прятал свой взгляд; этот же заставлял других прятаться. Парень странно улыбался; он похудел, щеки ушли, остались только скулы и ямочки. Волосы стали длиннее, но ненамного. — В Академии все это время был витор. Кто? — спросил Григорьев с недоумением. Сопровский начал вести себя странно; казалось, ему стало неуютно, и он хотел уйти. Решетников и Устинов стояли неподвижно, ни один мускул не дрогнул на их лицах. — Дорофеев, — тихо прошептал Устинов. Григорьев приоткрыл рот и несколько раз моргнул, похоже, ему стало некомфортно от нарастающей музыки. Панкееву тоже стало больно в глазах; музыка становилась все громче, и он не услышал вопроса Григорьева. Тем временем Панкеев пытался вспомнить: общались ли Григорьев и Дорофеев? Помнил ли сам Григорьев Дорофеева?

Вернувшись на территорию академии и стоя в пропускном пункте, Панкеев снова ощутил, как его обременяют просьбами. Лукин, охранявший вход, сообщил ему, что Мелекесцев хочет его видеть. — Николай Владимирович сейчас около входа в спортзал, — сказал он, пропуская Ваню внутрь. — Хорошо, — кратко ответил Панкеев, чувствуя, как в груди нарастает легкое волнение. Когда он подошел к спортзалу, Мелекесцев действительно стоял там, рядом с вывеской о здоровом образе жизни. На ней красовались яркие призывы о вреде курения — иронично, что сам проректор, стоя рядом с этой моральной проповедью, закуривал сигарету. — Вы хотели меня видеть? Мелекесцев ничего не ответил сразу; его взгляд скользнул по Ване. Это смутило Панкеева: казалось, что глаза проректора были полны какого-то глубокого понимания, но вместе с тем и сального интереса. Ваня не мог избавиться от ощущения, что Мелекесцев рассматривает его как нечто большее, чем просто студента. Проректор бросил сигарету и туфлей затушил ее о землю. Это жесткое движение только усилило тревожную атмосферу. Хотелось высказать, но мудро промолчал. Их студентов за мусор на территории жмурили мощно. Похоже, разговор был важен, потому что Мелекесцев вдруг пригласил его в свой кабинет. Панкеев почувствовал, как внутри него нарастает напряжение: неужели нельзя было обсудить это на улице? Сев в кресло напротив проректора, Ваня уже знал: это будет серьезный разговор. — Я помню, что ты сделал, — произнес Мелекесцев, и его голос звучал угрожающе. Панкеев вжался в кресло. Мысли о смерти Болтина заполнили его сознание. Почему он один здесь? Неужели ему придется отвечать за все в одиночку? — Неприятно, наверное, тебе, что Шевцов получил всю славу. Ведь это благодаря тебе. Если бы ты не вычислил Болтина, витор мог бы до сих пор спокойно учиться, и попасть в управление. От этих слов Панкеев ощутил неожиданное облегчение. Он улыбнулся — глупая реакция, но она была искренней. Шевцов действительно стал известен в академии после раскрытия Витора. Он отсутствовал несколько дней и до сих пор не говорил, где был. Но теперь он вел себя так, словно ничего не произошло; словно не совершил подвиг. — Я написал тебе рекомендательное письмо. Благодаря этому тебя могут взять в московские отряды, если ты хочешь. Можешь спокойно поехать в Оренбург — твой родной город. Про Болтина, как ты понимаешь, надо молчать. Панкеев уже не слушал, что дальше говорит проректор. Его мысли вернулись к тому дню, когда Эльдар вошел в кабинет. Он вспомнил взгляд Болтина — тот момент, когда все стало ясно. Почему именно он заметил это? Почему Арсений не верил ему? Ваня чувствовал благодарность к Мелекесцеву за поддержку и помощь, но вместе с ней пришло осознание: Он хотел бы чтобы все узнали, что он раскрыл предательство Болтина. Он не завидовал Арсению — нет, не завидовал.