⁶ На языке нот
13 февраля 2026 г., 19:09
В классе воцарилась абсолютная тишина – выпускники сдавали очередной тест. Иногда шуршали бумагой, переворачивая листы с текстом, и отмечали ручкой правильные ответы. Тэхён не мог сосредоточиться, поэтому, подпирая рукой подбородок, он снова и снова перечитывал вопросы. Не получалось собрать мысли в кучу, что ещё больше угнетало. Ему нельзя опускать руки, пропускать уроки или вовсе игнорировать целый мир.
Если откровенно, Тэхён уже пятый день думал совсем не о поступлении в Беркли, куда его навряд ли возьмут без музыкального образования. Парень и предположить не мог, что будет скучать по Чонгуку до такой степени, что начнёт остро нуждаться в объятиях и перекочует на чужую кровать. Она не была более удобной, зато там Тэхён, как ни странно, чувствовал себя лучше. Скорее всего, это просто самовнушение, но должно ли это волновать его, если хотя бы таким образом он успокаивал свою душу?
Тэхён за эти несколько дней успел вернуться к тренировкам в зале и, кажется, сойти с ума. Плавал в бассейне по вечерам, чтобы приятная усталость помогала быстрее проваливаться в сон, сидел до начала комендантского часа в музыкальном классе, совершенствуя свои навыки, читал книги в библиотеке. Чем он только не занимался, стараясь отвлечься от самокопания и слов Чимина, который утверждал, что Тэхён не виноват в том, что его личные записи попали не в те руки.
А ещё двадцать пятый стал свидетелем интересной картины. Позавчера он пошёл к мистеру Аллену, чтобы тот объяснил ему, почему Алекс имеет право рыться в чужих вещах и морально давить на своих одноклассников, а они должны это терпеть. Но все вопросы стали неактуальны, когда Тэхён увидел, как из кабинета директора, поправляя свою причёску и платье, выходила миссис Смит. Надо же, как всё забавно получилось. Кто бы сомневался, что у безнаказанности была причина, да ещё и настолько предсказуемая. У двадцать пятого тогда вырвался нервный смешок и язвительное «вы, наверное, захотели упорядочить хаос в кабинете мистера Аллена». В тот момент уже не волновало то, что эти слова могли негативно повлиять на его школьную жизнь. Тэхёну было так противно стоять рядом с этим человеком, а достаточно вежливая, на удивление, просьба никому не рассказывать вызвала желание ответить более грубо, напомнить женщине, что она миссис Смит не просто так. Там всё семейство, видимо, не имело никаких ценностей и принципов, поэтому не стоило и открывать рот, чтобы сказать, что измены – это плохо.
Решив не идти на репетицию, Тэхён вернулся в общежитие сам не свой. Он не понимал, откуда в нём столько злости, а в людях – фальши. Так не хватало Чонгука, который обязательно повторил бы, что всё будет в порядке, что в скором времени начнётся новый этап, а школа превратится в воспоминание о сложном подростковом периоде. Девятнадцатый точно сказал бы, что они со всем справятся. Это всегда помогало, когда настроение укатывалось куда-то в преисподнюю.
Личного солнца не было рядом, из-за чего Тэхён находился в апатичном состоянии, будто из него выкачали все силы. Он осознавал, что необходимо собраться, сфокусироваться на учёбе, а не на своём внутреннем кризисе, но волнение за Чонгука не позволяло его влюблённому сердцу успокоиться. Тэхён даже не знал, в каком корпусе тот жил, и что с ним делали ответственные за контроль поведения. А как долго парень будет изолирован? Двадцать пятого утешало лишь то, что теперь Алекс временно угомонился, ведь глупо ввязываться в драки с загипсованной правой рукой.
После того, как учебный день подошёл к концу, многие ученики проголодались, из-за чего в кафе не осталось свободных мест. Здесь пахло выпечкой, свежезаваренным кофе, безалкогольным глинтвейном и чаем, но старшеклассникам нравились не только напитки и вкусная еда. Они приходили ещё и ради того, чтобы насладиться атмосферой и просто расслабиться. Само помещение не такое огромное, как столовая, так что все школьники не смогли бы поместиться даже при всём желании. Круглые столы из тёмного дерева, мягкие кресла и коричневые диванчики были расставлены достаточно компактно, но свободного пространства всё же хватало. Теперь на стенах, которые в прошлом году перекрасили в более светлые пастельные тона, висели картины художников, а на полках стояли живые растения и старые книги. Вне зависимости от времени суток, в зале всегда был приглушён основной свет, поэтому на каждый стол установили лампы с абажуром. В кафе едва слышно играла музыка, звучали тихие разговоры, что кардинально отличалось от того, что происходило в столовой. Время словно текло медленнее, а в мире не существовало никаких проблем.
— А она мне говорит, что не любит танцевать контемпорари, — изливает душу Хосок, разглядывая витрину с десертами. — Разве это не повод… расстаться?
Тэхён слабо улыбается на жалобы Хосока, выбирая между яблочным пирогом и персиковым чизкейком.
— Ты тоже не любишь обсуждать со своей девушкой основы органической химии, но она же не жалуется, — достав из почти пустого портмоне персонализированную карту, что выдавалась при зачислении в школу, Тэхён прикладывает её к терминалу и вежливо благодарит мужчину, принимающего за стойкой заказы.
— Но это же… контемпорари, — забирает поднос с едой, а новенький, оторвавшись от витрины со сладостями, догоняет его, прихватив с собой напитки. — Хотя бы вы объясните ему, что танец – это уникальное искусство, — Хосок ставит на стол несколько тарелок и, прижимая поднос к груди, поглядывает в сторону Тэхёна, усевшегося на диванчик возле арочного окна.
— Нашёл к кому обращаться с такой просьбой, — говорит громче обычного Юнги, переставляя ближе к Чимину тарелку с горячими сэндвичами. — Мы, если ты вдруг забыл, более деревянные, чем любой стол в этом кафе.
— Попрошу не обобщать, — присоединяется к разговору Намджун. — Я в детстве посещал танцевальные занятия.
— Точно-точно, — поддакивает Бенджамин, усмехаясь. — Правда, четыре дня.
— Там был скользкий пол, — оправдывается старшеклассник. — Я же не виноват в том, что меня никто не предупредил. Моё первое растяжение связок… Какая ностальгия.
— Ты ещё расскажи о том, как переболел ветрянкой.
— А вы хотите послушать?
— Это было до или после того, как он сломал ногу, когда учился кататься на лыжах в Аспене? — интересуется Тэхён, ковыряясь вилкой в чизкейке.
— Не удивлюсь, если в тот же период, — подаёт голос Чимин, а Юнги, взяв его за руку под столом, поглаживает пальцами тыльную сторону ладони.
В такие мгновения двадцать пятый дышит полной грудью, хочет улыбаться, а не изолироваться от общества и хандрить, завернувшись в своё одеяло. У него острая нехватка Чонгука, он скучает по своему парню, ещё сильнее волнуется, однако эта шумная компания помогает ему отвлекаться от всего плохого. Может быть, со стороны Тэхён выглядит как Каспер, поскольку по ночам, пользуясь бессонницей, грызёт гранит науки, но это не значит, что он нуждается в круглосуточном присмотре, как считает гиперопекающий Хосок. Для хорошего настроения вполне достаточно мятного чая и неожиданно смущённого Бенджамина, который, засмотревшись на девушку за соседним столиком, проливает кофе на свои школьные брюки и негромко матерится.
— Слушайте, друзья мои…
Намджун уже собирался начать негодовать, готовился невоспитанно тыкать указательным пальцем в каждого, кто подшучивал над ним, но его прервал звук дверного колокольчика.
Тринадцатая, та самая девушка-заноза и бизнес-леди, маневрировала между столиками, пытаясь отнять у своих знакомых кусочек чего-нибудь вкусного, потому что она уже потратила все свои деньги.
Чонгук говорил, что Эмма – настоящий шопоголик, так что система с ограниченными средствами на специальной карте, что ежемесячно пополнялась, – отличная идея мистера Аллена. Хочешь посмотреть кино? Заплати. Хочешь поплавать в бассейне, поесть в кафе, позаниматься в зале, что-нибудь заказать? Заплати. Всё в этом мире не даётся просто так. Директор считал, что это научит старшеклассников экономить, правильно распределять финансы, ценить каждый цент, а не привычно сорить деньгами, и как можно усерднее учиться, ведь чем выше баллы, тем больше денег ученики получали. И это, как правило, работало, но не с тринадцатой.
Тэхёну нравилась Эмма. Не в романтическом плане, а просто как человек. Она чем-то напоминала Чонгука, и парень поначалу не понимал, в чём же сходство, а потом его осенило… Когда раздавали гиперактивность, умение безостановочно говорить и странный юмор, эти люди считались частью авангарда.
Родители Эммы – латиноамериканцы, но она родилась в Осло, а после смерти богатой родственницы переехала в Чикаго. Двадцать пятый был в восторге от её длинных тёмных волос, от кудряшек, от смуглой кожи и выразительных карих глаз. Чонгук усмехался и предлагал Тэхёну перенести кровать Эммы в их комнату, чтобы новенький мог любоваться девушкой не только во время уроков, за что получал подушкой по голове. Такой невыносимый!
И самый невероятный.
— Почему ты стоишь с подносом в руках? — взглянув на Хосока, недоумевает Эмма. — Ладно, неважно… У меня есть отличные новости, — устраивается рядом с Тэхёном, тянется к тарелке, заворачивает в салфетку несколько остывших сэндвичей, чтобы забрать еду с собой в комнату, и, растягивая пухлые губы в улыбке, радостно сообщает: — Девятнадцатый вернулся. Только что видела его в первом корпусе. Ушёл в сторону общежития, а на меня даже не обратил… — тут же замолкает, когда Тэхён, ни с кем не попрощавшись, подскакивает с диванчика и пулей вылетает из кафе, громко хлопнув входной дверью. — Неразлучники… Лишь бы не поругались.
🎶
Ненавистный запах проник в лёгкие Тэхёна раньше, чем он успел осознать, что Чонгук додумался зайти в библиотеку и забрать свои сигареты, а после задымить всю комнату. Естественно, двадцать пятому это не понравилось, но он переживал не из-за того, что его парень забыл о единственной просьбе. Из ванной доносился плеск воды, и Тэхёну почему-то стало не по себе. Остановившись возле двери, он постучал согнутым указательным пальцем по дереву, прислушиваясь к любым посторонним звукам. За несколько секунд накрутил себя до такой степени, что руки начали дрожать. — Чонгук? У тебя всё… в порядке? Если закрыть глаза на некоторые конфликты, девятнадцатый не склонен к безрассудным поступкам. В обычные дни, когда кое-кто не переходит границы допустимого, Чонгук спокойнее удава. Во всяком случае, он сам так утверждает, не реагируя на усмешки Намджуна и его заумное «да если сделать велогенератор и направить твою неиссякаемую энергию в правильное русло, мы сможем построить электростанцию». Тэхёну это и нравится в девятнадцатом. Своей энергичностью он подпитывает его меланхоличную душу, сияет и сияет, никогда не угасая. Как это может не цеплять, если в мире, где так много темноты, Чонгук – что-то светлое? — Заходи, я не раздевался, — раздаётся знакомый голос. — Зачем так пугаешь меня? Почему сразу не ответил? Я столько всего… — Тэхён распахивает дверь, но не подходит к девятнадцатому, а застывает на пороге. — Что ты делаешь? Чонгук принимает ванну – это очевидно, однако есть одна важная деталь. — Моюсь. Чувствую себя помойной крысой. — Моешься? В одежде? — В одежде. Чонгук, когда только пришёл в общежитие, бросил ветровку на плитку, а сам залез в ванну в футболке и джинсах, что намокли и облепили его тело. А сейчас, задумавшись о чём-то своём, смотрел в потолок, не замечая, что Тэхён потянулся к смесителю и перекрыл воду, что уже начала выливаться на пол, впитываясь в коврик. — Взгляни на себя, девятнадцатый, — бесстрастно повторяла миссис Смит, указывая ладонью на шкаф-купе с зеркальными дверями и осматривая Чонгука с ног до головы. Тот сидел на одноместной кровати, прислонившись спиной к стене и прижав колени к груди. Старшеклассник долго не проявлял никаких эмоций, будто в помещении не было ни охранников, которые силой затащили парня в эту комнату, ни женщины, что стояла напротив него. — Этого ты добивался, когда делал больно моему сыну? Прикладывая салфетку к разбитой губе и оставляя без внимания целый поток вопросов, девятнадцатый только усмехался. — Не смей молчать, — не выдерживая, Смит крепко схватила Чонгука за волосы, но даже в этом случае он вёл себя слишком сдержанно. — Будь у меня возможность, я бы давно исключила тебя из школы. — Но у вас нет таких полномочий, — склонив голову к плечу, улыбнулся Чонгук. Губа треснула сильнее, кровь немного испачкала подбородок, однако это не беспокоило его. — Вы же не больше чем просто марионетка в этой школе. Как и все мы. Только у вас ещё и сердца нет, а это точно не лечится, так что примите мои соболезнования. Не проронив ни слова, Тэхён снял с сушителя белое банное полотенце, но не решился нарушить оглушающую тишину. Она была не такой уютной, как обычно, а давящей и неловкой, словно парни хотели заполнить чем-то эту пустоту, но не понимали, какую тему для разговора выбрать. Тэхён не знал, что он должен сказать в данной ситуации, а Чонгук просто сидел в прямоугольной ванне и делал очередную затяжку, поворачивая голову, чтобы не выдыхать дым в сторону двадцать пятого. — Нравится быть позором семьи? А вот от этого… всегда больно, сколько ни готовься к подобным заявлениям. «Миён была бы разочарована» добивало, выжигало эти слова где-то на подкорке. Чонгук помнил, что миссис Смит давила на все уязвимые места и наслаждалась его реакциями, если те всё-таки были. Он старался оставаться равнодушным, огромная часть обвинений не соответствовала действительности. Но как же низко нужно опускаться ради того, чтобы довести старшеклассника до угнетённого состояния. В данном случае это делалось не во имя хвалёного идеального порядка. Просто у ненависти есть человеческая оболочка. Как выяснилось, у неё блондинистые волосы и серые миндалевидные глаза. В ванной комнате пар смешался с едким сигаретным дымом. Большое овальное зеркало с подсветкой, что висело над умывальником, запотело, как и весь бежевый кафель. «Позор семьи». «Миён была бы разочарована». «Твой отец никогда не будет тобой гордиться». «Ты опасен для общества». «Жалкий, ненормальный, бестолковый». Да к чёрту их всех. И директора, и миссис Смит, и Алекса, и отца, и учителей. Девятнадцатый отогнал все плохие мысли, потушил сигарету о бортик ванны, не став отвечать на возмущённое «что ты творишь, это же литой мрамор», и отбросил окурок куда-то на пол, приподнимая уголок губ. — Иди ко мне. — Я не полезу в воду в школьной форме. — Ты можешь её снять. На другой ответ даже не стоило рассчитывать… Повесив полотенце на место, Тэхён оказывается близко к Чонгуку, а тот смотрит на него снизу вверх, проводя костяшками по чужому бедру. Новенькому очень приятна эта нежность, но сложно сосредоточиться на поглаживаниях, когда в голове накопилась масса вопросов. — Зачем ты сломал Алексу руку? — Он меня нервирует. — Нельзя ломать людям кости, если они тебя раздражают, — присаживается рядом, согнув колени, и зачёсывает назад мокрые волосы Чонгука. — Что произошло? — Ничего сверхъестественного, — на пару секунд прикрывает глаза от наслаждения, облизывая сухие губы. — Алекс решил, что вправе оскорблять меня, мою группу и моего потрясающего соседа. Он начал драку, но это никого, разумеется, не интересовало, когда миссис Смит увидела последствия нашего разговора. Жаль, что я не могу вырвать ему язык, чтобы он просто агрессивно мычал на всех. Тэхён тяжело вздыхает. — Чонгук, почему ты улыбаешься? — Видел бы ты со стороны своё изумлённое лицо, — обхватывает пальцами руку двадцать пятого и подносит её к губам, осыпая поцелуями запястье. — Расслабься, я же пошутил. — Пообещай, что больше не станешь реагировать на его провокации, — говорит уверенно, но млеет от знакомого тепла. — Пожалуйста, дай мне слово, что не исчезнешь из моей жизни. Мягкая улыбка вмиг стёрлась с лица Чонгука. — При таком раскладе ты не вернёшься жить в Тусон, — и снова этот хриплый голос и серьёзный тон, из-за которых у Тэхёна мурашки бегут по коже. — Если я пообещаю не исчезать, то всегда буду выбирать тебя независимо от того, что нас ждёт в дальнейшем. Я не перестану отдавать тебе всего себя даже в том случае, если учителя и мой отец выступят против наших отношений. Да пусть хоть весь мир взбунтуется, меня чужое мнение не волнует. Но ты должен понимать, что после моего «обещаю» я тебя никуда не отпущу, потому что для меня это слово имеет огромный вес. Тэхён недолго сомневается. Он снимает тапочки-капибары и носки, избавляется от пиджака, бросая его прямо на пол, и залезает в ванну, удивляя этим поступком и себя, и Чонгука. Белая рубашка и тёмно-синие брюки намокают, липнут к телу, но это так несущественно. Двадцать пятый прижимается спиной к крепкой груди, тихо произнося: — Давай после выпускного переедем в Бостон? Вместе. — Ты хочешь поступить в Беркли? — заторможенно спрашивает Чонгук, думая, что ему послышалось мечтательно-сладкое «переедем в Бостон». Вместе. — Не думаю, что у меня есть шансы, мы оба это понимаем, а покупать себе место в консерватории я не хочу. Но пережить все трудности мне будет легче, если рядом со мной останешься ты, — на мгновение перестаёт дышать, когда ладони девятнадцатого заползают под промокшую рубашку. Тот на эмоциях любовно оглаживает живот, перемещается на бока, пересчитывает пальцами рёбра, а Тэхён забывает не только то, что хотел сказать, но и собственное имя, поскольку Чонгук прикасается губами к его мочке, обжигая горячим дыханием ухо. — Подожди, дай мне договорить, — заводит руку назад, запуская длинные пальцы в волосы девятнадцатого, тоже гладит, как любит это делать, если они лежат в постели и что-нибудь смотрят. — Ты не определился, когда будешь подавать заявку? Если ещё не отправил, то… — Как ты можешь быть таким красивым? — уткнувшись носом в изгиб шеи, бессовестно перебивает удивлённого Тэхёна. — Поверь, я не хочу думать о переезде в Бостон, сейчас у меня другие приоритеты. Дальше они не разговаривали ни о поступлении в Беркли, ни о чём-либо другом. Пальцы Чонгука расстёгивали верхние пуговицы, чтобы появилось больше доступа к коже. Девятнадцатый оттягивал ворот рубашки, оставлял поцелуи на плече, опускался всё ниже и ниже, насколько это было возможно, и рисовал губами непонятные узоры, пока Тэхён шептал, что он ужасно соскучился. В этом коротком, но столь значимом признании было так много искренних чувств, что у Чонгука внутри что-то перевернулось. Девятнадцатый не отпустит двадцать пятого в Тусон. Он же в него… по уши. До намерения подарить ему любимую гитару, а потом – всего себя. Сердце, душу и самое, вероятно, ценное, что есть у человека – своё время. Чонгук не хотел, чтобы однажды оно превратило отношения с Тэхёном в нечто эфемерное, у него в планах что-то более долгое, если повезёт – вечное. Он безмолвно обещал стать частью его настоящего и будущего, когда, приподняв пальцами подбородок, целовал то в уголок губ, то в кончик носа, а сам сгорал от желания раздеть догола и изучить языком всё тело. Чонгук умел сдерживаться, он не позволял своим фантазиям или гормонам руководить телом и головой, но весь железный самоконтроль куда-то пропал, так как Тэхён, повернувшись лицом к своему парню, уселся на его бёдра, обвил руками шею и впился в губы пылким поцелуем, проникнув языком в рот Чонгука. Он растерялся от такого напора, обычно Тэхёну нравилась нежность, но долго бездействовать не стал. Не планируя отказываться от заманчивой возможности посидеть в ванне не в одиночестве, девятнадцатый переместил новенького на свой пах и вжал его в себя, начав слабо двигать бёдрами, вслушиваясь в чужое сбитое дыхание. Но от любых резких движений тёплая вода выплёскивалась на пол, так что парням пришлось прекратить и нехотя прервать поцелуй. — Останови меня, — Чонгук говорит почти шёпотом в самые губы, трётся носом о скулу Тэхёна, разобравшись с последними пуговицами. Ненужная рубашка снимается после того, как звучит тихое, но уверенное «не хочу», и отбрасывается туда же, где валяются ветровка Чонгука, окурки и полупустая пачка сигарет. Ладони девятнадцатого изучают все изгибы, скользят по плечам, но меняют направление и перемещаются в сторону поясницы. Поддавшись искушению, Чонгук шлёпает двадцать пятого по ягодице, поглаживает её и улыбается, когда тот рвано выдыхает. — Нравится? Даже если к слову «нравится» добавить «очень», это никак не опишет то, что чувствует Тэхён. Может просто ответить, ему нетрудно признаться в том, что очень нравится, но сделать приятно своему парню он хочет гораздо сильнее. Футболка Чонгука тоже улетает на пол, а ладони двадцать пятого оказываются на широких плечах. Тэхён любуется татуировками, что-то вырисовывает пальцами на коже, практически тает от того, что Чонгук вновь оставляет звонкий шлепок на ягодице, и, набравшись смелости, наклоняется, обхватывая губами чужой сосок. И в тот момент, когда Тэхён начинает посасывать его, иногда поднимая взгляд, чтобы оценить реакцию, у девятнадцатого отключается голова. Откинув её назад, он зарывается одной рукой в волосы новенького, сжимая пряди на затылке, а второй не перестаёт тискать ягодицу сквозь ткань. — Если бы ты знал, сколько раз я принимал ванну и представлял наш секс, то в это осквернённое мной место точно не зашёл, — хриплым голосом признаётся Чонгук. У него уже тянет внизу живота, в мокрых джинсах становится тесно, а Тэхён издевается, прикасается ладонью к голому торсу, но ниже не опускается. — Что с тобой? Так сильно соскучился? — улыбнуться бы, да получается только тяжело дышать. Двадцать пятый кивает, водит кончиком языка вокруг ареолы, а после делает немыслимое… Отрывается от соска и засасывает кожу недалеко от места, где колотится сердце. Чонгук не смотрит на то, как расцветает небольшое красное пятнышко. Он хлопает ладонью по ягодице и просит вылезти из ванны. Когда Тэхён выполнил сказанное, девятнадцатый оказался рядом и подался вперёд, возобновляя поцелуй. Чонгук сминал его губы своими уже более напористо, прижимал к себе так близко, что было невозможно глубоко вдохнуть, и не сразу понял, что они слишком увлеклись друг другом, из-за чего не заметили, как переместились к тумбе, в которую был встроен умывальник. Тэхён ударился поясницей, но не отреагировал на боль. Зато это отрезвило Чонгука. Разорвав поцелуй, он поглаживал место, где, хотелось бы верить, не будет гематомы, и целовал Тэхёна в плечо, извиняясь за свою несдержанность. Вода стекала с одежды на плитку, но парней такие мелочи не интересовали. Чонгук сбросил на пол все уходовые средства, усадил Тэхёна на холодную поверхность из натурального светлого камня и помог ему снять школьные брюки. Избавившись от лишней ткани и на своём теле, обхватил рукой бедро, шире раздвинул ноги, что тут же обвили талию Чонгука, и в очередной раз потянулся к покрасневшим губам. Парни за всё это время не сказали ни слова, но сейчас в разговорах не было нужды. После недолгой разлуки хотелось целоваться до головокружения, в чём они себе не отказывали. У Тэхёна горела кожа, где до сих пор ощущались приятные ласки, у Чонгука – губы. Воздуха катастрофически не хватало. Девятнадцатый массировал член сквозь тонкую ткань чёрных боксеров, проводил ладонью по всей длине, а Тэхён думал, что задыхался. Первый полустон прервал тишину, когда Чонгук запустил руку в его бельё. Второй сорвался с губ, когда тот осыпал укусами шею и говорил, что ему всё ещё необходимо зацеловать своего парня до смерти. Остальными стонами Тэхён радовал девятнадцатого, когда они, нормально ополоснувшись, приняли решение оставить уборку на потом и перебрались на кровать. Чонгук не менее часто дышал. В порыве чего-то неконтролируемого сжал пальцы на бёдрах Тэхёна так сильно, что на коже появились следы, а свободной рукой стянул с него бельё. Немного перестарался – в полной тишине раздался треск ткани. Вероятнее всего, позже, когда его головой перестанет управлять возбуждение, он будет более ласковым, но в данный момент, глядя на двадцать пятого, у него было лишь желание любить этого человека бесконечно долго. А окончательно сорвали тормоза слова Тэхёна. Пока Чонгук отсутствовал, он мог не просто запираться в ванной, а имел возможность без стеснения лежать на кровати и изучать своё тело. Сегодня утром – тоже. Двадцать пятый робко признался, что уточнил у Чимина все детали, даже отобрал у него всё необходимое для секса. Надеялся, что когда-нибудь Чонгук не будет сдерживаться, делая вид, что ещё одно одеяло между телами нужно именно для того, чтобы новенький ни в коем случае не замёрз. Обнажённый Тэхён в ворохе постельного белья – что-то неземное. Он слегка смущался, но не закрывал своё тело руками, проявляя безграничное доверие. Просто лежал на спине и следил за тем, как Чонгук доставал из его тумбочки смазку и несколько презервативов, думая только о том, насколько девятнадцатый… невероятный. У него такие широкие плечи, но узкая талия, мощные бёдра, над которыми он усердно работал в зале, и рельефная мускулатура. Любуйся днём и ночью, хочешь прикоснуться – трогай, целуй любой сантиметр кожи. Возьми и забери всё и без остатка – Чонгук добровольно отдаст всего себя. Но пока что взгляд Тэхёна прикован не к ягодицам, обтянутым нижним бельём, а к чёртовым кудряшкам, что пропадут, когда волосы девятнадцатого высохнут. Запредельно красивый. Таких людей не бывает. А вдруг происходящее – это иллюзия? Так Тэхён считал до тех пор, пока под весом Чонгука не прогнулся матрас. Он, опираясь на колени по обе стороны от тела, доказывал, что двадцать пятый находился в реальном мире. Его горячие руки блуждали по бокам, губы исследовали каждую родинку, расслабляли тело, но необъяснимый жар проникал в самую душу, что-то там воспламеняя. В то же время Чонгук, приспустив свои боксеры и окольцевав пальцами член, пару раз провёл по нему, облегчённо простонав от стимуляции. В помещении стало невыносимо душно, а в голове – пусто. Парням было всё равно на то, что происходило за пределами этой комнаты. Они не беспокоились о том, что в общежитии находились другие старшеклассники, которые могли их услышать. Двадцать пятый задыхался, но теперь от того, что Чонгук, полностью раздевшись, нависал над ним и проводил губами по шее, оставляя на коже влажные следы от поцелуев. — Как хочешь попробовать? — толкается бёдрами вперёд, имитируя фрикции. Тэхён, вжимаясь головой в подушку и закрывая глаза, балует девятнадцатого едва слышными стонами. — Молча, — улыбается уголками губ, но шумно выдыхает, когда после «как скажешь» Чонгук просовывает руку между телами, обхватывает член Тэхёна, обводя большим пальцем головку. И девятнадцатый, что удивительно, замолкает. Двигая рукой вверх-вниз, он немного отстраняется, потянувшись к подушке, где лежит смазка. Щёлкает крышкой, щедро выдавливает гель себе на пальцы и ждёт, когда он перестанет быть холодным. Новенький не может прекратить кусать губы, ведь рука Чонгука продолжает ласкать его, помогая расслабиться. Но от фаланги, что едва-едва проникает в него, всё же заметно напрягается. Девятнадцатому удалось вернуть самообладание, поэтому он более мягко касается бёдер, гладит тазовые косточки, запоминая, что в будущем это место тоже нужно пометить поцелуями, и вводит в Тэхёна первый палец, аккуратно растягивая стенки. Утром, судя по всему, он занимался тем же, но внутри так тесно, что девятнадцатый вот-вот кончит от собственных фантазий раньше, чем они перейдут к главному. Когда-то Тэхёну казалось, что весь мир состоял из чего-то странного, крайне трудного для понимания, или же это он сам усложнял свою жизнь. Но после появления Чонгука всё изменилось настолько, что возвращаться к прошлому совсем не хотелось. Парень уже не представлял, как жил бы без девятнадцатого, который так бережно, несмотря на своё возбуждение, подготавливал его для себя. Когда понял, что Тэхёну не больно, вылил побольше смазки на сфинктер и добавил второй палец, затем и третий, а двадцать пятый прислушивался к необычным ощущениям и осознавал, что ему было несказанно хорошо. Он не стеснялся наготы, не боялся доверить своё тело именно этому человеку. Знал, что с ним он в полной безопасности. Чонгук вытаскивает пальцы, вскрывает презерватив, раскатывая его по члену, и до одури влюблённо улыбается, рассматривая разнеженного Тэхёна. Подкладывает подушку под поясницу и пристраивает головку ко входу, замирая на несколько бесконечных секунд. Наверное, это и есть та самая точка невозврата, когда дальше между людьми что-то бесповоротно меняется, когда отдаёшь человеку всё, что только способен подарить, и понимаешь, что хочешь видеть рядом с собой только его. Девятнадцатый не делает резких движений, входит очень медленно и осторожно, сцепив зубы от узости. Тэхён сжимается от непривычных ощущений, сильно напрягается, от этого неприятно и Чонгуку. Он накрывает двадцать пятого своим телом, сначала чмокает его в уголок губ, уделяет много внимания члену, чтобы отвлечь от временного дискомфорта, а после потирается носом о подбородок, не спеша спускаясь к шее. — Тебе больно? — беспокоится Чонгук, зацеловывая острые ключицы. — Нет, просто это… странные ощущения. — Сконцентрируйся на мне. Смотри только на меня, — возвращается обратно к лицу, чтобы Тэхён смог выполнить просьбу. — Вот так, — томно шепчет в приоткрытые губы. — Я буду трогать твоё тело вечность, сделаю всё, что пожелаешь, но для этого тебе нужно расслабиться, чтобы мы с тобой осквернили каждую поверхность в нашей комнате, а потом можно и библиотеку. — Каждую поверхность? Не переоценивай себя, — говорит с улыбкой Тэхён, но тут же тихо стонет, неосознанно царапая короткими ногтями спину девятнадцатого, так как он входит до упора, начиная неторопливо двигаться. — Как скажешь, — донельзя довольный Чонгук почти мурлычет. Схватившись за изголовье кровати и убедившись в том, что Тэхёну приятно, он распаляется, наращивает темп, переходя на тот, который нравится и ему. Все происходит под воздействием эмоций, так сумбурно, будто все чувства и желания, что длительное время подавлялись, наконец-то получают власть над разумом. По комнате разносятся хлюпающие звуки, скрип кровати и шлепки бёдер о ягодицы. Тэхёна плавит от ощущения, что его вжимают в матрас, от укусов, что иногда чередуются с засосами, и от девятнадцатого, который возвышается над ним. Двадцать пятый дышит глубоко, зажимая между зубами кусочек одеяла, чтобы не создавать лишнего шума, тонет в своём парне и в любви, что заполняет его до краёв. А Чонгук смелеет, грубее сжимает рукой талию, меняет угол проникновения, входя глубже, и метко попадает по простате, из-за чего Тэхён так неожиданно выгибается до хруста позвонков. У парней кружится голова, словно в помещении заканчивается воздух. Оба знают, что их надолго не хватит, но растягивать удовольствие никто не хочет. Этим они займутся… не сегодня. Руки Тэхёна лихорадочно проходятся по торсу, ногти оставляют едва заметные полосы на коже, а мягкие стенки не то чтобы намеренно сжимают член, отчего Чонгук низко постанывает. Выругавшись, он отбрасывает на пол мешающее одеяло, отнимая единственную вещь, что помогала заглушать непристойные звуки, и впивается поцелуем в опухшие губы, планируя, наверное, съесть Тэхёна. Двадцать пятый комкает простынь до побелевших костяшек, когда Чонгук снова и снова попадает в правильное место. Его движения становятся более резкими, такими частыми и размашистыми, что у Тэхёна уже дрожат бёдра. Испытывая что-то необъяснимое, новенький стонет громче, когда Чонгук кусает его губы, оттягивая нижнюю, и постоянно трогает спортивное тело, будто это как-то удерживает их в реальности. С парнем… Нет, с любимым человеком всё ощущается иначе. Более чувственно, не просто ради собственного удовлетворения. Хочется дарить удовольствие и сгорать дотла от хаотичного темпа. Тэхён старается подстраиваться, даже почти доходит до финала, о чём сообщает Чонгуку между поцелуями, но тот нарочно останавливается, не разрешая кончить, переворачивает его на живот, ставит в коленно-локтевую позу и толкается обратно, прижимаясь грудью к лопаткам. Касается губами шейных позвонков, не забывая о нежности, и рассыпается на части вместе с Тэхёном, когда он всё-таки не выдерживает, содрогается всем телом и изливается на простынь, промычав в ладонь Чонгука, которую тот успел прижать к его рту до того, как все старшеклассники, живущие на втором этаже, узнали бы о том, чем они тут занимаются. Девятнадцатый отлипает от вспотевшей спины, упирается коленями в матрас, давит ладонью на чужую поясницу, попросив прогнуться. Он удерживает Тэхёна за бёдра и увеличивает амплитуду, заставляя парня закусывать ребро ладони – соседи не оглохли же. Перемещает руки на ягодицы, разводит их в стороны, вбивается в податливое тело из последних сил и, с трудом сдерживая стон, доводит до разрядки и себя. Нечем дышать. И желания относить в урну презерватив тоже нет. Чонгук снимает его, завязывает и бросает прямо на ковёр. На взгляд Тэхёна, который умудряется даже после оргазма мысленно негодовать из-за беспорядка, только обаятельно улыбается. — Извини за бардак, позже всё исправим, — поднимая с пола одеяло и приземляясь на кровать, притягивает Тэхёна к себе, укладывая его голову на свою грудь. Теперь ему хочется быть нежным по отношению к двадцать пятому. Всегда, если честно, но сегодня он переборщил, когда кусался и оставлял редкие засосы. Разглядывая любимое тело, где кое-где ещё не пропали следы от зубов, он думает, что либо у него в голове родился какой-то новый кинк, либо так на нём сказалось долгое отсутствие секса. А если судить по состоянию Тэхёна, то всё в порядке. Забросив на бёдра Чонгука ногу, ластится к нему ещё сильнее, чем прежде. Точно мазохист. — И за сигареты. — Мне жаль твои лёгкие, — честно признаётся, проводя подушечками пальцев по животу девятнадцатого. — Ты занимаешься спортом и поёшь, но часто куришь. — Я планировал бросить ещё пару недель назад, — откровенничает, прижавшись небритой щекой к макушке Тэхёна. — Просто эти несколько дней выжали из меня все соки, а курил по привычке. Никотин помогал мне снимать стресс, хотя это та ещё отрава. Но я нашёл новый способ, более полезный для здоровья, и он нравится мне больше, — притягивает Тэхёна к себе за поясницу, медленно стягивая одеяло с его бёдер, но получая по руке ладонью. — Это за что? — Наглеешь, — обнимает Чонгука всеми конечностями, улыбчиво реагируя на его демонстративную обиду. — Мне тебя тоже не хватало, — прогуливается пальцами по бедру и слушает довольное мычание Тэхёна. Парни не торопились подниматься с кровати, много разговаривали о том, что Чонгук успел пропустить, и лениво целовались. Но пришлось сходить помыться, чтобы избавиться от следов первой близости, проветрить комнату и поменять испачканное постельное бельё. Девятнадцатый не соизволил одеться после водных процедур, даже не обмотал вокруг бёдер полотенце, как это сделал Тэхён, поэтому вернулся в постель не в пижаме, но с желанием продолжить то, что они начали. Пристроившись сзади, обнимал поперёк талии, оставлял поцелуи то за ушком, то между лопаток, наслаждаясь учащённым дыханием, но утихомирился, когда понял, что Тэхёна после секса и горячего душа немного клонило в сон. — Не могу поверить в то, что ты хочешь переехать в Бостон, — вновь затрагивает немаловажную тему. Рано или поздно придётся её обсудить, и лучше это сделать как можно скорее. — Моя мать возненавидит меня, — грустно хмыкает, представляя, как Мунбёль говорит ему, что он неблагодарный сын и лишний рот в доме. — Почему ты захотел поступить в Беркли? — вдруг любопытствует Чонгук. — Я всю жизнь мечтал свободно заниматься музыкой, — тихо отвечает, замолкая на пару минут. Девятнадцатый не торопит, даёт время подумать о том, что действительно тревожит. — В старой школе некоторые учителя следили за мной по просьбе родителей, поэтому я не хотел участвовать ни в каких мероприятиях. Пропадал у знакомых и друзей, там же мы играли на музыкальных инструментах, но это было баловством, а не чем-то серьёзным, — губы Тэхёна трогает едва заметная улыбка, когда Чонгук успокаивающе целует его в висок. — А в этой школе я познакомился с тобой и остальными ребятами, увидел вас на сцене, в тот же момент решив, что мне нужно хотя бы попытаться сделать что-то для того, чтобы моя мечта стала реальностью. Так наивно, да? Думать, что я когда-нибудь смогу поступить в консерваторию, не имея при этом… ничего. Это же невозможно. — Мой друг, который, к слову, набил мне все эти татуировки, объяснял, что в Беркли менее строгие требования. Если честно, даже я не уверен, что всё пройдёт гладко, хотя у меня в жизни было немало опыта, особенно в музыкальной школе. Не хочу тебя расстраивать или что-то обещать, но ты горишь этим делом, а такое никогда не оставляют без внимания, — ласково поглаживает коленку, стараясь подбодрить Тэхёна. — Послушай, нет ничего страшного в том, что в этом году ты можешь никуда не поступить. Если не пропадёт желание связать свою жизнь с музыкой, займёшься подготовкой, найдём репетитора или хорошие курсы. Получишь отказ – обязательно что-нибудь придумаем. И я буду рядом с тобой, если тебе понадобится помощь. Что бы ни случилось, даже если твои родители будут против, я поддержу любое твоё решение, слышишь? — проникает под кожу громким обещанием, а добивает сердце Тэхёна самым откровенным: — Потому что люблю тебя. Очень сильно. Любит? Чёрт возьми, любит… Тэхён часто чувствовал больше, чем говорил. И в этот миг он тоже не мог нормально объяснить то, что происходило у него внутри. Это не бабочки, а фейерверки или сверхновые звёзды, что взрывались и образовывали чёрные дыры, куда затягивало все подходящие слова. Возможно, он терял дар речи, когда смотрел в большие глаза, где, как порой казалось, видел целые галактики. Возможно, он любил иначе, не так безмерно, как девятнадцатый, или же его любви хватило бы на несколько жизней. Не знал, живут ли такие чувства три года, а после постепенно угасают, или стоит только захотеть – и они станут вечными. Не умел красноречиво говорить, но ему было достаточно просто прильнуть к Чонгуку и целовать его долго-долго, чтобы тот всё понял. Двадцать пятый принимал все его особенности, вредные привычки, дурацкие шутки, достоинства и недостатки, что делали девятнадцатого собой, потому что… любил. Как оказалось, очень сильно.
