Тепло рептилии

Прошло несколько дней. Сначала Марк только лежал, чувствуя, как по его жилам разливается странное, жгучее тепло. Он ждал мучительной смерти, разложения заживо... но ничего не происходило. Напротив, давящая тяжесть в груди начала постепенно отступать. Хриплый, разрывающий легкие кашель сменился редким покашливанием, а потом и вовсе исчез. Слабость, которая не отпускала его долгими месяцами, уступила место странной, непривычной бодрости. Он снова мог дышать. Глубоко и свободно. Он сидел, потом стоял, а однажды утром даже прошелся по вольеру, и цепи на его ногах показались ему не такими уж тяжелыми. Силы появились будто бы из ниоткуда, наполняя его мышцы и сознание. Рептилия наблюдала за этим, не моргая. Ее желтые глаза, обычно полные жгучей ненависти ко всему живому, теперь с любопытством и странной нежностью следили за каждым его малейшим движением. Она спасла его. Подарила жизнь. Эта новая мысль грела ее изнутри сильнее, чем пламя ее собственной ярости и гнева. Он был ее творением, ее личной, самой ценной собственностью. Но Марк все еще смотрел на нее с опаской. Каждый раз, когда она приближалась, он напрягался, и его взгляд невольно падал на ее пасть, с выглядывающими острыми клыками. Он помнил тот насильственный «поцелуй», и его переполняли смешанные чувства: невероятное облегчение от того, что он жив, и глубокая психологическая травма от способа, которым его исцелили. Неприятно — слишком мягкое слово, чтобы описать его эмоциональное состояние. Временами Марк вздрагивал от этих воспоминаний сильнее, чем от движений рептилии. Однажды утром, когда Марк, по привычке сидя в углу, тщетно пытался снять цепь на своих руках, или хотя бы распутать звенья, рептилия медленно подползла к нему и улеглась рядом, издавая низкое, похожее на мурлыканье урчание. — Ты сегодня выглядишь... крепче прежнего, — прорычала она, тщательно подбирая слова. Для нее это был самый что ни на есть комплимент. — Твоя чешуя... то есть, кожа... меньше просвечивает. Думаю, это хорошо. Марк встрепенулся и недоумевающе посмотрел на нее. — Спасибо, я думаю? — он не был до конца уверен, как лучше реагировать. — Да. Это определенно хорошо, — настаивала она. — Раньше ты был совсем хрупкий. Сломался бы, упади на тебя капля воды с потолка. Сейчас... сейчас ты не сломаешься. Он смотрел на это чудовище, которое, казалось, искренне пыталось сделать ему комплимент, сравнивая его прочность с... чем-то менее хрупким. И впервые за все время нахождения в камере уголки губ Марка дрогнули в улыбке, которая была не слабой и печальной, а почти веселой. Настоящей. — Спасибо, Змейка, — сказал он, не подумав, и мгновенно замер в тихом ужасе, осознавая. Наступила звенящая тишина. Рептилия застыла, уставившись на человека. — Как ты меня назвал?.. Марк побледнел, как полотно, думая, что совершил ужасную ошибку. И последнюю. — Извини! Я не хотел... это просто... вышло само. Вырвалось, клянусь! Но вместо ожидаемого гнева она издала короткий, похожий на скрежет, звук, который можно было принять за смех. — «Змейка»... Мне... не противно. — Она помолчала, глухо погудев. — Можешь называть меня так. Если хочешь. Это был огромный шаг. Она, СЦП-682, Ужас Фонда, Пожиратель Миров, позволила ему дать ей прозвище. Немыслимо. С этого дня она стала пытаться чаще. Ее попытки «случайно» прикоснуться к нему стали более настойчивыми, но уже не такими пугающими. Она могла протянуть кончик хвоста и легонько обвить его вокруг его запястья, словно браслетом, когда он рассказывал ей о звездах. Рептилия искала контакта, экспериментируя. — Они... красивые? — спросила она однажды вечером, задумчиво глядя на безжизненный бетонный потолок. — Эти твои... звезды? — Звезды? Да, очень. Они как... ну, я не знаю, с чем ты можешь сравнить. Как миллиарды крошечных алмазов, разбросанных по черному бархату. Блестящие и далекие. — Алмазы... хм. Мои чешуйки тоже переливаются на свету ламп, — деловито заметила она, поворачиваясь так, чтобы слабый свет лампы упал на ее бок. — Видишь? Этот оттенок... он похож на тот «черный бархат»? Марк звонко рассмеялся. Это был искренний, легкий смех, который эхом разнесся по мрачному вольеру. — Да, Змейка, очень похож. Ты сегодня просто вся сияешь. Она прищурилась от неподдельного удовольствия. Комплимент человека более чем сработал. Но чем больше она к нему привыкала, тем острее понимала, что хочет не просто его присутствия. Она хотела ответного чувства. Того самого, о котором он рассказывал в своих историях — страсти, преданности, любви. Эмоций. И она не знала, как этого добиться. Как заставить человека добровольно полюбить чудовище, даже если это чудовище спасло ему жизнь? Однажды она устроилась так, что ее массивная голова лежала совсем рядом с ним. Он, уже привыкнув, прислонился спиной к ее чешуйчатой щеке, греясь в исходящем от нее тепле. Расслабился настолько, насколько возможно расслабиться в присутствии СЦП-682, если та не убьет тебя сразу. — Марк, — ее шипящий голос был тише обычного, почти шепотом, похожим на шелест сухих листьев во дворе. — Если бы ты мог быть свободным... ты бы остался? Он надолго задумался. — Я не знаю. — Признался он. — Снаружи меня никто не ждет. А здесь... здесь теперь есть ты. Рептилия замерла, глядя на Марка, и ее огромное сердце забилось в разы чаще. Это был не отпор. Это была надежда. Ее новая надежда в этом проклятом фонде. Медленно, давая ему время и возможность отодвинуться, она повернула голову и коснулась самым кончиком морды его виска. Это было нежное, почти робкое прикосновение. Жест внимания от совершенного организма, которое невозможно уничтожить. — Хорошо, — прошептала она, едва заметно выдохнув. — Очень хорошо. Значит, ты останешься. Она закрыла глаза, наслаждаясь теплом его тела. Путь к его сердцу был долгим и странным, но она была готова пройти его до конца. Ведь у них теперь была целая вечность впереди. И человеку только предстояло узнать на собственном опыте все... особенности действия ее слюны. Теперь он стал на полшага ближе к ней, а не к жалким людям. И все благодаря одному поцелую.