Тепло рептилии

Дни тянулись мучительно медленно. Даже утомительно. Рептилия проводила их в угрюмом молчании, уставившись на люк в потолке, поджидая свою новую «добычу». Но Джейк — так, как она узнала из обрывков разговоров за дверью, звали молодого сотрудника — был как мышь, почуявшая кошку. Робкий и осторожный. Слишком осторожный. Люк открывался ровно настолько, чтобы быстро просунуть тушку, и тут же с грохотом захлопывался. Она лишь на долю секунды успевала увидеть его нервные дрожащие пальцы, прежде чем он исчезал, как тень. Ее терпение, и без того не безграничное, начало подходить к концу. Эта игра в кошки-мышки переставала ее устраивать. Если он не идет к ней добровольно, его нужно заполучить силой. В конце концов, разве настоящий самец не должен ценить настойчивость и прямоту? И вот, в один из дней, когда люк открылся и рука с мясом замерла в проеме, готовясь бросить его и скрыться, она действовала с молниеносной скоростью, на которую было не способно ни одно живое существо ее размеров. Ее шея вытянулась, голова метнулась вверх. Не к мясу, а к руке. Ее пасть не сомкнулась на хрупких костях — вместо этого она обвила его запястье и предплечье своими когтистыми лапами, не царапая, а лишь плотно фиксируя. — А вот и ты, — прошипела она, и в ее голосе прозвучала странная смесь торжества и нежности. Раздался испуганный вскрик. Она легко, почти не прилагая усилий, рванула его вниз. Молодой человек с грохотом пролетел несколько метров и тяжело приземлился на бетонный пол вольера. Мясо со шлепком отлетело в сторону. Люк с грохотом захлопнулся — товарищи оставили его на произвол судьбы. Типичное поведение фонда. Джейк, дрожа как осиновый лист на ветру, отполз к стене, упираясь в нее спиной. Его глаза были полны животного ужаса. Рептилия очень медленно, чтобы не напугать его еще сильнее, подползла ближе и улеглась перед ним, подперев голову лапами. Она смотрела на него с ненастоящим, тщательно выстроенным любопытством. — Ну что же, — начала она, и ее голос был на удивление спокоен, почти ласков. — Давай поговорим. Почему ты кормил меня, маленький человечек? Он молчал, сжимаясь в комок. —Я... мне приказали... — выдавил он наконец, с трудом глотая воздух. — Неправда, — мягко парировала она. — Мне годами не приносили еды. Потом появился ты. Ты делал это тайком, да? Приносил мне еду, когда никто не видит. Джейк затряс головой, но его глаза выдали его. — Нет! Это... это новый протокол! — Опять врешь, — она покачала массивной головой. — Ты смотрел на меня. Потом отводил взгляд и убегал каждый раз. Почему? Ты... я тебе нравлюсь? Парень покраснел до корней волос. Казалось, он готов провалиться сквозь землю от стыда. — Что? Нет! Кто может... нравиться... такая... вы... вы же... — Чудовище? — она помогла ему, и в ее тоне не было обиды, лишь констатация факта. Почти безразличие. — Да. Но ты все равно приносил мне еду. Зачем же? Он бормотал что-то невнятное про «жалость» и «несправедливость», но слова путались. Он лгал, она это чувствовала. Он не испытывал к ней простой человеческой жалости. За этим стояло что-то другое. Что-то, чего он и сам боялся. Рептилия наблюдала за его паникой, за его попытками найти хоть какое-то правдоподобное объяснение, и ее надежда крепла. Он не был безразличен. Он был заинтересован. Просто слишком напуган, чтобы признать это. Даже для себя самого. Она понимала, что торопить события нельзя. Ей нужна была терпеливость охотника, выслеживающего самую осторожную добычу. Нельзя его спугнуть. — Хорошо, — сказала она, отползая от него на пару метров, чтобы дать ему личное пространство. — Не хочешь говорить — не надо. Ты останешься здесь. Со мной. У тебя будет время... все обдумать хорошенько. Она видела, как кровь отхлынула от его лица. Но она не злилась. Она могла быть терпеливой. Она заставит его понять его же собственные чувства. Рано или поздно. Джейк метнул взгляд к брошенному куску мяса, затем обратно на исполинскую рептилию, блокирующую ему путь. Его ум лихорадочно искал выход. — Пожалуйста... вот... ешь, — он отпихнул тушу в ее сторону, голос дрожал от отчаяния. — Я... я буду приносить больше! Каждый день! Самых лучших кусков! Только отпусти меня! Рептилия медленно склонила голову, ее желтый глаз оказался в сантиметрах от его лица. — Мы уже договорились, маленький человечек. Сначала правда. Потом свобода. Твоя правда стоит дороже, чем это мясо. Он сглотнул, понимая, что отступать некуда. Под пристальным взглядом этого существа все его защитные барьеры рушились. Слова полились из него бессвязным, нервным потоком. — Я... я наблюдал за вами! — выпалил он, не в силах сдержаться. — За тобой и Марком. По долгу службы. И я видел... ты была с ним такой... нежной. Такой... любящей. А он... он ничего не понимал! Он не видел, не слышал! Он просто слепой! Джейк ткнул пальцем себе в грудь, его глаза горели странным фанатичным огнем. — А я... я выучил все! Каждый твой рык, каждый жест, каждый взгляд! Я знаю, когда ты злишься, когда тебе скучно, когда ты... довольна. Я понимаю тебя! А он — нет! Он замолчал, переводя дух, и его голос стал тише, уязвимее. — А влюбился... потому что... мне тоже хотелось такой ласки. У меня никого нет. Ни родителей, ни девушки... никого. А ты... ты могла бы... Его голос сорвался, и он замолк, уставившись в пол, ярко краснея. Воздух в вольере застыл. Признание, такое искреннее и нелепое, повисло между ними двумя. Рептилия долго смотрела на него. Ее огромное, яростное сердце, привыкшее лишь к ненависти и недавно — к мучительной неразделенной любви, сжалось от нового, странного чувства. Его не просто интересовала ее сила. Он изучал ее. Он понимал ее. Он видел ту самую нежность, которую Марк отверг, и желал ее для себя. Это было самое честное и самое лестное признание, которое она когда-либо слышала. То, чего она так хотела услышать от Марка. Признание. Она медленно приблизила морду, и на этот раз в ее шипении не было угрозы, лишь тихий, настойчивый вопрос. — Значит... я все же нравлюсь тебе? Джейк, не поднимая глаз, быстро, почти незаметно кивнул. Потом, будто вспомнив что-то, резко поднял голову, в его глазах снова вспыхнула надежда на спасение. — Я... я сказал правду! Всю правду! Ты же обещала... обещала отпустить меня! Рептилия замерла на мгновение, оценивая его. Потом ее голос пророкотал, низкий и властный: — Я спрошу тебя еще раз, и я хочу честного ответа. Если бы дверь открылась прямо сейчас... ты бы действительно ушел? Или... ты бы остался? Со мной. Он замер. Его взгляд метнулся к запертой двери, затем к ее огромной, чешуйчатой форме, склонившейся над ним. Весы в его сознании качнулись: страх перед чудовищем против гнетущего одиночества, которое ждало его снаружи. Он видел, как она смотрела на Марка. Он помнил ту нежность. — Я... — его голос превратился в беззвучный шепот. Он глубоко вздохнул. — Я бы остался. Это была не ложь. Это была правда, вырвавшаяся из самой глубины его одинокой и измотанной души. Тишину мрачного вольера разорвало низкое, победное урчание, которое переросло в настоящий рык радости. Прежде чем он успел опомниться, Рептилия двинулась вперед. Она не схватила его, а нежно, но неотвратимо обвила его своим мощным телом, прижимая к своей груди. Ее объятие было сокрушительным, но в нем не было желания причинить вред — лишь безграничное, обладающее чувство. Желание и потребность. — Хороший мальчик, — прошипела она, и ее горячее дыхание смешало его волосы. — Мой хороший, понимающий мальчик. Теперь ты мой. И я буду обнимать тебя столько, сколько захочешь. И сколько захочу сама. Джейк замер в ее стальных объятиях и его тело постепенно переставало дрожать. Страх медленно отступал, уступая место ошеломляющему, невероятному осознанию: он получил то, чего так долго хотел. А само "чудовище" оказалось гораздо большим, чем он предполагал. Намного сложнее, чем еще один объект фонда.