Yuri

В четвёртом классе они внезапно стали лесбиянками для всей общественности. Это случилось так нелепо, что до сих пор казалось дурным розыгрышем: ученики по обмену — эти странные ебанутые японцы — внезапно решили, что Твик и Крэйг встречаются. Почему? Кто их знает. Может, перепутали жесты, может, додумали своё… Но слух разнёсся быстрее, чем можно было открыть рот и сказать: «Вы вообще нормальные?». И ради того, чтобы сохранить спокойствие в Южном Парке — да и собственное, если честно, — Крэйг, скрипя зубами, согласилась встречаться. «Понарошку», конечно. Держаться за руки на публике, пару раз подыграть в школьном коридоре, вместе показываться перед японцами, которые от счастья чуть ли не пищали. Играть в приставку у Твик дома, зависать на диване, получать за всё это приятные бонусы — улыбки, одобрение, пару шоколадок от впечатлённых взрослых и отсутствие плохих отметок. Ну кто будет наказывать влюблённых друг в друга по уши девочек, м? Город, как водится, пришёл в неописуемый восторг. Юные лесбиянки. Такие милые. Такие примерные. Почти символ прогресса в их дыре на окраине штата. Крэйг никогда не думала о Твик в романтическом ключе. Какой романтики можно было ждать от одиннадцатилетней девчонки, которая едва успевала делать домашку и мечтала только о новых уровнях в играх? Для любви, серьёзных чувств — даже намёка на это — она была слишком маленькой. Твик, впрочем, тоже. Та лишь нервно передёргивалась, хватаясь за рукава, и казалась готовой взорваться от стресса и слов Такер, что «всё под контролем», хотя под контролем, как обычно, не было ничего. И всё же между ними возникла какая-то странная, тихая близость. Их интимность — не в поцелуях, а в том, как Крэйг осторожно брала в руки дрожащие пальцы Твик и удерживала их, пока та пыталась успокоиться. Романтика — в кексах, которые Твик пекла так усердно, что пару раз чуть не спалила кухню. Влюблённость — если это можно так назвать — в глупых прозвищах: «милая», «детка», «любовь моя», которых требовало общество, но которые почему-то отзывались теплом. Однако даже тогда Крэйг понимала: это всё ненастоящее. Вызвано искусственно. Построено на какой-то нелепой ошибке обменников, подхвачено друзьями, раздуто взрослыми, превращено в спектакль. Она просто ждала, когда ажиотаж кончится, и они смогут вернуться к привычной нормальной жизни. К играм, где не нужно держаться за руки. К играм, где не приходится сидеть слишком близко только потому, что на них смотрят. К свободе — в которой не нужно изображать чувства, которых у неё нет. Но ажиотаж никак не заканчивался. Каждый раз, когда Крэйг думала, что всё наконец стихло, находился кто-то новый: незатыкаемая Эрика со своей школьной газетой, очередной учитель, случайная мама из магазина — они бросали им восхищённый взгляд или кивали с таким пафосом, будто эти две одиннадцатилетние девочки совершили исторический прорыв. Твик нервно дёргала рукав, дрожала, но старалась улыбаться. Крэйг — только закатывала глаза. Хотя внутри у неё копилась странная, густая усталость — не от Твик, нет, — от всего этого цирка. Такер ненавидела быть в центре внимания, а объявить об «искусственности» отношений — значит вернуть на себя прожектор. И на Твик тоже. А ещё — значит повторить фортель с «расставанием» и опять стать врагиней всего их полоумного народа. А Крэйг уже проходила через подобное однажды. Хватило. Поэтому она молчала. И терпела. И играла роль — не ради «любви», а ради спокойствия. Ради того, чтобы Твик лишний раз не расплакалась, не вздрогнула, не спряталась в школьном туалете, захлёбываясь в панике. Ради того, чтобы японцы наконец уехали обратно к себе и перестали рисовать их чёртовы фан-арт-постеры, и кто-нибудь стёр это огромное граффити на лицевой части их школы, чёрт побери! Так проходили годы. Они преодолели вместе (держась за руки, конечно) много трудностей и прочую лабуду. А дальше… Дальше как-то разбежались. Нет, они не ссорились, не выясняли отношения. Просто выросли. И всё. Никакой трагедии — дети, к сожалению, взрослеют и набираются ума, а ещё с каждым днём их всё меньше ебет мнение родителей — аксиома. Так всё и случилось — по капле, как будто кто-то медленно вынимал из их общей жизни кирпичи. В девятом классе они по-прежнему шли вместе по коридору, иногда держа друг друга за руку, иногда нет — это уже было похоже на привычку, на ритуал. Они часто зависали в компании — всё реже вдвоем. В десятом классе их пути разошлись так незаметно, как будто их никогда и не было. Твик стала меньше выходить из дома, но когда выходила, то с новыми интересами, с новым напряжением в голосе. А Крэйг нашла подработку в каком-то СТО, где никто не знал их истории, и это, к её собственному удивлению, оказалось приятно. У каждой появился свой круг, свои интересы, свои «важные дела». Крэйг не знала, что будет после школы. Твик готовилась к поступлению. Раньше Твик читала Крэйг монологи: она вставала на импровизированную сцену в виде завала подушек, пледа и игрушек и декларировала стихи и отрывки из пьес так увлечённо, что переставала дёргаться; исчезала тревога, исчезала её дрожь. С каждым годом она меньше вырывала волосы, меньше царапала ладони до красных следов. Твик росла. Менялась. Переставала быть той девочкой, которая тряслась от каждого громкого звука и жила в постоянном ожидании катастрофы. А Крэйг… не поспевала за ней. Она будто застряла между двумя мирами: тем, в котором была роль, и тем, где её больше нет. Стойка с инструментами и очередной «Форд» под ремонтом давали ей больше утешения, чем разговоры о будущем. Работы хватало, чтобы сесть на капот машины, вытягивать ноги и смотреть на небо над Южным Парком — тяжелое, низкое, всегда будто чуть грязное от странностей, которыми город живёт. Хватало, чтобы сидеть там и думать: куда теперь? Что дальше? Ответов не было. К концу двенадцатого класса они перестали общаться совсем. Закономерно. Жалко? Может быть. Но никто уже не вспоминал их странную детскую «любовную историю», и взрослые больше не посматривали на них с глупой благоговейной улыбкой. Город будто выдохнул. И Крэйг — тоже. Нормальная жизнь вернулась, и ей казалось, что это наконец-то повод расслабиться. Такер начала встречаться с парнями, играть в бутылочку, не слыша позади издевательского: «У тебя же невеста есть, дура!». Могла стоять в толпе и не высматривать блондинистую макушку, чтобы тут же заключить её в объятия — как делала раньше, автоматически, как защитный инстинкт. Могла смело идти вперёд, не озираясь на роль, которой больше не было. Всё стало так, как она хотела. Абсолютно так. До тошноты ровно. До мёртвой тишины. И именно в этой тишине Крэйг впервые поймала себя на мысли: А почему ей от этой нормальности — пусто? Она смотрела на Твик — счастливую, с друзьями, с целями… И сердце переставало стучать. Однажды в мае, когда выпускные мелодии ещё не успели приручиться к памяти, Крэйг сидела на заднем дворе СТО, лениво листая телефон. Пальцы были в мазуте, но ей было всё равно — экран и так давно треснут. Работы сегодня было мало, вечер наступал медленно, тянулся, как холодная жвачка, и внутри у неё было то же самое ощущение: вязкое, сонное, будто всё вокруг стоит на паузе. В переписке мигал диалог с Токеном. Они болтали ни о чём — он прислал мем про Картман, она отреагировала смайлом, он пожаловался на Николь, что та опять ебёт ему мозг. Всё как обычно. Всё привычно. Нужно было написать в ответ что-то нейтральное: про команду по футболу, про вечеринку у него в субботу. Только не про Твик. Только не этот рывок в груди, который мог выдать желание узнать о ней всё. И все-таки пальцы сами нашли нужные кнопки:

кстати, ты же ходил в драмкружок к Николь? видел Твик?

Токен ответил почти сразу.

Нет… Так она ж уезжает завтра утром.

Крэйг уставилась на экран. Слова не складывались в смысл.

в смысле уезжает? куда?

Пальцы вдруг стали тяжелыми. Ответ пришёл быстро, без паузы — значит, он даже не подумал, что для неё это может быть новостью.

Так колледж же. Она в Сан-Франциско на актрису поступила, помнишь? У них типа вводные встречи начинаются, общежитие выделили. Она говорила, что уезжает в пятницу. То есть завтра.

Сан-Франциско. Пятница. Завтра. Крэйг перечитала три раза. Она помнила, конечно. Где-то на уровне удалённого шума фоном крутился факт «Твик поступила». Но это было… далеко. Нереально. Словно о ком-то другом. И вот вдруг — реальность. Как ударом топором — глухо, мгновенно. Через ночь её в городе больше не будет. Холодный воздух двора СТО будто стал гуще. Телефон погас. Крэйг сидела неподвижно, глядя куда-то поверх экрана. Она подумала, что это странно. Очень странно, что внутри вдруг стало пусто и трудно дышать — как тогда, в детстве, когда она теряла Твик в толпе и на секунду верила, что та исчезла навсегда и их «отношениям» пришел конец. Завтра утром. Такер не спала всю ночь. Ничего нельзя вернуть. Никакой «привычки», никакого «ритуала», ни одного шанса просто остановить время и выбраться из этой вязкой, удушающей пустоты. Крэйг вдруг поймала себя на том, что её трясёт, — не так, как Твик трясло от кофеина и тревоги, а тихо, внутри. Словно всё тело сопротивлялось тому, что происходит. Никаких сообщений ей не пришло. Твик не написала ничего. Даже «пока». Даже «я уезжаю». Даже чёртов стикер. Может, Твик решила, что Крэйг знает. Что ей всё равно. Или — что правильно, что они разошлись, и так и должно быть. Верно, она же сама хотела нормальной, блядь, жизни. Нормальная жизнь, в её понимании, — отсутствие Твик, отсутствие этих тупых отношений, мнимая гетеросексуальность… И… И!.. И когда время перевалило за шесть утра, она не выдержала. Да никогда ей не светило нормальной жизни!

Ни-хе-ра!

Никакой нормальной жизни у неё не будет, пока где-то там — пусть уже почти в другом штате — есть Твик, которая однажды держала её за руку так крепко, что пальцы болели. Пока есть девчонка, с которой у неё была фальшивая романтика… И какое-то слишком настоящее что-то, о котором она боялась думать все эти годы. Она схватила первые попавшиеся джинсы, натянула толстовку, даже не проверив, не вывернута ли она наизнанку. Телефон в карман — ключи — и вперёд, через тёмный, сонный дом. На улице воздух резал кожу. Солнце только начинало подниматься, и город казался таким же заспанным, как её собственное, проклятое сердце. Она бежала так быстро, как не бежала никогда. Никогда и ни при каких обстоятельствах. Она не знает, что это. Не знает, почему глаза слезятся. Не знает, почему пустота внутри не хочет укладываться в картотеку «нормальности». Но знает, что если, чёрт возьми, не пробежит пару кварталов, не схватит Твик за руку, не впечатает её губы в свои — умрёт. Пошло к чёрту общество. Пошла к чёрту Эрика. Блядские японцы — тоже нахуй, всех нахуй. Такер преодолевает расстояние за считанные минуты, хотя раньше, когда она провожала Твик домой в восьмом классе, они шли до него час. (И что, если останавливались на то, чтобы, спрятавшись за очередным дубом, поцеловать друг друга?) У дома Твиков царил тихий утренний хаос — тот самый, который бывает, когда кто-то уезжает надолго, и реальность этого уезда вдруг становится осязаемой. Коробки, сложенные кое-как, сумки, перевязанные ремнями, картонная пачка с надписью «College staff» — всё это громоздилось на тротуаре, как маленькая гора чужого будущего, к которому Крэйг вроде бы не имела никакого отношения. Мистер Твик, в мятой рубашке, с кружкой кофе в руке, поднимал очередной пакет и пытался запихнуть его в красного двухместного жука. Машина жалобно поскрипывала, будто и она тоже не готова к этому утру. Крэйг остановилась, не добежав буквально десяти шагов — резко, как будто ударилась о стеклянную стену. Комок в горле стал таким плотным, что она едва смогла вдохнуть. Твик стояла спиной возле крыльца. В руках — толстая папка. Светлые волосы собраны в короткую небрежную косу, худые плечи напряжены, будто ей холодно. Солнце, которое только-только поднималось, освещало её так, что она казалась чужой, далёкой, уже не частью Южного Парка. Часть другого мира. Часть другой жизни. Жизни без Крэйг. Такер сглотнула, шумно, болезненно. Мышцы ног дрожали так сильно, что она чуть не пошатнулась. Но Твик как будто почувствовала её — повернулась. Медленно. Слишком медленно. И их взгляды встретились. Твик застыла. Папка выскользнула из её рук и упала на ступени с глухим мягким звуком. Листы сценариев и заметок высыпались веером — но Твик даже не посмотрела на них. — Крэйг?.. — голос тонкий, сонный, удивлённый. — Ты… что ты… Она не успела договорить. Потому что Крэйг сделала шаг. Потом ещё один. Потом — третий, быстрый, почти спотыкаясь. И вдруг всё то, что она копила годами — страх, злость, обида, тоска, пустота — прорвалось наружу разом, как неисправный пожарный гидрант. — Ты уезжаешь, — выдохнула Крэйг хрипло, будто эти слова прожгли ей горло. — Завтра. Блядь, сегодня. Ты уезжаешь. Твик хотела что-то сказать, может, объясниться, может, извиниться. В её голубых глазах отражалась… Так много всего. Такер не могла подобрать нужное слово — там было всё-всё-всё. Всё и сразу. Твик подалась вперед, вытягивая руки, чтобы защитится, наверное, или обнять — но Такер все поняла по-своему. И, наконец, сократила это тупое расстояние. Губы нашли чужие. Руки непроизвольно закинулись на чужую хрупкую шею и прижали. Глаза закрылись, и из них новым потоком потекли слезы. Это было не похоже ни на один их «показушный» поцелуй из прошлого, не похоже на те неловкие детские попытки, когда им нужно было сыграть роль. Не было ни зрителей, ни японцев, ни шёпота одноклассников за спиной. Был только вкус слёз. И тепло. И слишком резкая, почти болезненная честность момента. Твик вздрогнула от неожиданности — будто её ударило током — но не отстранилась. Наоборот: пальцы вцепились в ткань толстовки Такер, крепко, отчаянно, как будто она боялась, что та исчезнет, если ослабит хватку хоть на секунду. А Крэйг целовала её так, словно проживала сразу все годы молчания. Все годы, что притворялась, что ей всё равно. Все месяцы, что убеждала себя, будто нормальная жизнь — это жизнь без Твик. Губы Твик были горячими и мягкими, и дрожали под её поцелуем. Грудь Крэйг сжало так, что стало трудно вдохнуть, но она продолжала — медленно, жадно, с тем отчаянием, которое накапливалось в ней годами. Бледные ладони улеглись на впалые щеки Такер и вытерли слезы, погладили, прижали ближе. Крэйг так не хотелось отстраняться. Не хотелось уходить. Не хотелось прощаться. Только не так! Только не с Твик! Пошла нахуй нормальная жизнь. Крэйг в рот ебала жить так — без Твик. Такер отстранилась и буквально крикнула Твик в лицо: — Я люблю тебя! Слова вырвались так резко, что воздух будто лопнул между ними. Громко, надрывно, без подготовки, без попытки смягчить или подобрать что-то более осторожное. — Я люблю тебя, Твик Твик, — повторила Крэйг, уже не криком, а голосом, который сорвался и стал хриплым, честным, болезненно настоящим. — Слышишь? Я. Люблю. Тебя. Она стояла перед Твик, как на краю какого-то утёса: шаг — и всё, падение. Но она сказала это. Сказала впервые. Сказала то, чего боялась и ненавидела в себе, и хоронила, и делала вид, что там ничего нет. Грудь поднималась и опускалась, как у человека, только что вынырнувшего из ледяной воды. Руки дрожали. Ноги тоже. Твик смотрела на неё широкими, прозрачными глазами — и в них не было ни ужаса, ни отвращения, ни смущения. Только шок. И… что-то гораздо глубже. Твик тихо всхлипнула, будто оттого, что её собственное сердце не выдержало. — АРГХ!.. — дёрнулась она от стресса. И руки тут же затряслись. — Я думала… — Твик проглотила слёзы, голос был ровным только наполовину, — что ты давно меня ненавидишь! Что мы были… спектаклем. И что ты счастлива, что всё прошло. Что мы разбежались. Крэйг мотнула головой так резко, будто пыталась сбросить эту идею физически. — Я пиздец ужасный человек, Твик. Я, блядь, врала себе, врала тебе, — тихо, уже не крича. — И, чёрт, Твик… если ты уедешь, я… я не знаю… Я не знаю, что мне делать без тебя. Твик закрыла глаза, и слёз стало больше. Но на её лице появилась улыбка — настоящая, неровная, дрожащая. Та самая, от которой у Крэйг когда-то в четвёртом классе внутри становилось тепло, хотя она ещё не знала, что это значит. Такер ждала, что Твик скажет что-то про стресс. Дёрнется. Заплачет от нервов. Но Твик ведь повзрослела. — Тогда… — понизила голос она, поднимая взгляд, — не прощайся. Крэйг замерла. — Что? — Не прощайся. Поехали со мной. Или… приезжай потом. Мне всё равно как, Крэйг. Только… только не исчезай, пожалуйста. Не снова! — она выдохнула и потянулась к губам Такер вновь. — Я не исчезну. Ни сейчас, ни потом. Ни за что. И снова их губы встретились. Медленно сначала, осторожно, будто проверяя, что это действительно возможно. Потом — страстнее, жаднее, потому что всё это время, все эти годы, всё молчание, всё отчуждение — накапливалось, требовало выхода. Руки Крэйг обвили Твик за талию, прижимая так, чтобы никто и ничто не смогло их разлучить. Твик в ответ обняла её за шею, пальцы впились в волосы, и они застыли в этом движении. Мир вокруг перестал существовать. Скрип дверей за спиной, коробки на тротуаре, прохладный утренний воздух — всё отступило. Была только она и Твик. И в этот момент Такер знала точно: завтра, когда Твик уже будет разбирать вещи в комнате общаги, Такер будет рядом. И больше никогда не позволит этому ощущению — этой любви, этой боли, этой невозможной честности — исчезнуть. Никогда.