Yuri

В четвёртом классе они внезапно стали лесбиянками для всей общественности. Это случилось так нелепо, что могло бы казаться дурным розыгрышем: ученики по обмену — эти странные ебанутые японцы — внезапно решили, что Твик и Крэйг встречаются. Почему? Кто их знает. Может, заметили жесты, взгляды, неровное дыхание, может, додумали своё… Но слух разнёсся быстрее, чем можно было открыть рот и сказать: «Вы откуда знаете?». И ради того, чтобы сохранить спокойствие в Южном Парке — да и собственное, если честно, — Крэйг, скрипя зубами, согласилась встречаться. «Понарошку», конечно. Держаться за руки на публике, пару раз подыграть в школьном коридоре, вместе показываться перед японцами, которые от счастья чуть ли не пищали. Играть в приставку у Твик дома, зависать на диване, получать за всё это приятные бонусы — улыбки, одобрение, пару шоколадок от впечатлённых взрослых и отсутствие плохих отметок. Ну кто будет наказывать влюблённых друг в друга по уши девочек, м? Город, как водится, пришёл в неописуемый восторг. Юные лесбиянки. Такие милые. Такие примерные. Почти символ прогресса в их дыре на окраине штата. И Крэйг искренне считала, что не чувствует ничего к Твик. И та — тоже. Что это спектакль, что это «надо», что это скоро кончится, они перерастут, успокоятся, все перебесятся… …Но Сан-Франциско встречал их ветром — не южнопарковским, ледяным и злым, а другим: тянущим за волосы, пахнущим морской солью, тревогой и свободой. Крэйг, стоя на тротуаре у театра, чувствовала себя примерно так же — выдернутой из почвы, слишком лёгкой, будто её шаг в сторону — и она улетит к ебеням. Ага. Да. Черт возьми, да. Толпа втекала в здание театра — студенты, родители, местные снобы, парочки в пиджаках, люди, которые явно пришли потому что показ — бесплатный. Крэйг потерла затылок и сунула руки в карманы. Она выделялась так, будто пришла на премьеру в костюме автомеханика. Что, собственно, недалеко от истины. По приезде в город она устроилась в автомастерскую на Маркет-стрит — небольшую, пахнущую маслом и кофе, где начальник был слишком добрым, а коллеги — слишком разговорчивыми. И параллельно готовила документы для поступления на астронома. «Астрология» сначала оговорилась Такер, и Твик на эту новость смеялась минут пять, пока Крэйг не обиделась. В итоге обе решили, что это их «локальная шутка», и теперь Твик время от времени спрашивала: — Ну что, миссис Гороскоп? Звёзды сегодня обещают, что я не опоздаю на репетицию? А Крэйг фыркала, хотя в тайне хранила её расписание в телефоне, будто карту звездного неба, и действительно напоминала Твик о репетициях. Они жили в маленькой однушке рядом с кампусом. Крохотная кухня, зал-спальня, двухместная кровать, которой было объективно мало, но Крэйг, конечно, делала вид, что ей нормально, совершено игнорируя тот факт, что её длинные ноги свисали с края. Твик ставила будильник на 7 утра. Крэйг вставала, как по расписанию, чуточку раньше, чтобы смотреть, как та просыпается и ничего не подозревает. И вот — сегодня. Сегодня первая главная роль. И почему, блядь, Такер колотит, будто это она сейчас выйдет на сцену? Иногда вечерами Крэйг приходила домой первой. Раскидывала учебники, делала чай, садилась у окна. Город шумел, а у неё под лампой лежали распечатки о спектрах звезд. Слово «светимость» почему-то всегда заставляло её думать о Твик. Иногда вечерами Твик приходила домой первой. Скидывала рюкзак, повязывала белый, видавший жизнь фартук, доставала сливки из холодильника. Жизнь неумолимо шла, а она пела под нос попсу, пока взбивала крем. И даже их подъезд пах выпечкой. Соседи завидовали. Музыка заиграла. Свет погас. Занавес поднялся. Крэйг втянула воздух, будто готовилась нырнуть под воду. На сцену вышла Твик. Но не та, которую она знала. Не девочка, дрожащая от каждого хлопка. Не та, что теребила рукава. Не та, что кричала о стрессе и боялась смотреть родителям в глаза. Они жили вместе уже шесть месяцев. И это означало: Твик занимала весь шкаф. Крэйг — одну полку. На столе всегда лежали сценарии, заляпанные кофе. На диване — плед, в который они заворачивались вдвоём и листали ленты соцсетей или смотрели абсолютно тупые и не имеющие логики комедии — но всё равно ни одна не вспомнит и половины сюжета. Фильмы были фоновым шумом — под них целоваться приятней. На холодильнике висел список: «купить молоко», «купить хлеб», «поцеловать Крэйг Факер перед выходом» — написано аккуратным почерком следом, «осыпать градом комплиментов Твики-Вики по пробуждению» — корявым, безалаберным почерком снизу. Иногда по вечерам Твик репетировала вслух, а Крэйг — училась. Или делала вид, что учится. Иногда она просто смотрела на Твик и думала, что если бы кто-то сказал ей в четвёртом классе, что она будет жить с Твик в Сан-Франциско — рассмеялась бы. А потом проредила зубы сказавшего в манере клавиш пианино. Но сейчас ей нравилось, что Твик оставляет носки у кровати. Что ворчит, когда вода в душе кончается. Что целует её в щеку и накрывает одеялом, когда думает, что Крэйг спит. Ей нравилось всё. И это было страшно. Зал взорвался аплодисментами. Заслуженными. Только для Твик, усмехалась Такер, и не испытывая ни малейшей ревности. «Моя девушка, самая, блядь, лучшая — вы можете плакать и восхищаться, ибо она за-ня-та» — вот что думала Крэйг. (Ещё, совсем редко, она думала, что будет смешно рассказывать детям о том, что их мамы когда-то чуть всё не проебали). Финальная сцена. Зал орет. Твик стояла под светом, глаза сияли, щёки красные — она играла так, будто родилась на сцене. Крэйг почувствовала: всё. Она пропала. Окончательно. Премьера закончилась. Люди встали. Цветы, шум, гул и гам. Крэйг вышла в фойе, борясь с желанием закурить в этом нарочно вычурном местечке, чтобы табак оставил на стенках жёлтые подтёки и застолбил мысль — тут была она собственной персоной, и Твик Твик… Какие там награды получают актёры? В общем, Твик Твик — будущая призерка «Оскара» и жена Крэйг Такер. — Крэ-эйг! — выкрикнул знакомый голос. Твик выскочила из-за кулис прямо к ней, всё ещё в сценическом гриме, с блестящими глазами. В её руках докучи букетов разной степени паршивости — только Крэйг знала, что Твик покупные цветы не любит. Она любит полевые, которые Такер заботливо собирает поутру и ставит в высокую кружку на кухне (вазы у них нет). Твик пахла гримеркой, пудрой и чем-то своим — тёплым, родным, домашним. На Такер словно выпрыгнул кексик с желтой глазурью — прилизанные лаком и гелем волосы выглядели, как кремовая шапочка. — Как я была? Как? — Твик практически врезалась в неё, схватив за ворот толстовки. Крэйг посмотрела прямо в её глаза. — Ты была… — вдохнула. — …ахуенной. Твик засмеялась — так ярко, так искренне, что у Такер что-то провалилось под рёбрами. — Факер, — сказала Твик тихо. — Я так рада, что ты здесь. Крэйг наклонилась, ладонью проведя по острой скуле Твик. — Я тоже, — шепнула. — Даже если до сих пор не понимаю, как мне повезло. Быстрый поцелуй — почти невесомый. И даже от него снесло крышу. Такер очень повезло. Чёрт бы побрал тех японцев. Но, сука… спасибо и им тоже. В четвёртом классе они внезапно стали лесбиянками для всей общественности. И это стало лучшей случайностью в их жизни.