oh, be for me the sky

      Стрекозе, надо признать, патрули нравятся. Во-первых, можно как следует размяться. Во-вторых — порубить чудищ, а иногда и парочку людей, которые того вполне заслужили. Ну и в-третьих — иногда удается заглянуть в бордель. В Каэр Морхене, конечно, мужиков хоть отбавляй — красавцев, каких только душа пожелает, — и Рах с Веспер этим пользуются на полную катушку. Но если тебе на красавцев плевать… с постельными делами выходит туго. Конечно, есть и слуги, но Стрекоза не настолько сволочь. А с чародейками… ну, любой ведьмак со здравой головой предпочел бы держаться от них подальше. Так что да, патруль — это, несомненно, сухари, вяленое мясо и никаких тебе горячих источников, но, в целом, и плюсы свои есть.       Сейчас она с Кольгримом, Элдредом и Гвельдом мотается по реданской части вотчин Волка — земли тут нынче приятные, пусть и настороженные: к ведьмакам пока относятся похуже, чем в Каэдвене или Каингорне. Монстров немного, но за последние дни попалась пара брукс и одна полуденница, а еще — человек. Дрянь редкостная — решил, что ему сойдет с рук убийство деревенских девчонок. Мальчики великодушно уступили Стрекозе — она сама его прикончила. Так что настроение у нее сейчас вполне себе.       Они остановились на ночлег в деревушке на самой границе — таверна здесь, на удивление, приличная, а вот больше особо-то и хвалить нечего. Пока мальчики устраивают мини-турнир по Гвинту, Стрекоза выходит проветриться. Вечер выдался хорош: лето в разгаре, солнце все еще касается горизонта, хотя времени уже порядком. На единственной деревенской улице пусто — народ по домам, ставни закрыты, люди готовятся ко сну.       И именно поэтому хромающая со стороны реданской границы фигура тут же цепляет взгляд Стрекозы.       Девушка. Молоденькая, темненькая, щуплая, в лохмотьях, от которых воняет за версту. Плетется, будто ноги в волдырях, и выглядит так, словно не спала трое суток — знакомо, Стрекоза прошла через это в юности и до сих пор не желает повторения. Девушка уставилась в землю, явно просто стараясь переставлять одну ногу за другой. Поднимает глаза она только тогда, когда вступает в тень от ближайшего дома, где та пересекает дорогу, — и ее взгляд цепляется за Стрекозу. Она моргает пару раз, будто не верит, что та действительно реальна.       Стрекоза замирает в ожидании: сейчас будет крик, трепет, отчаянная попытка сбежать.       Но вместо этого девчонка распахивает глаза, делает несколько неуверенных шагов вперед — и падает перед Стрекозой на колени прямо в пыль дороги. Складывает руки в замок, поднимает взгляд — огромные зеленые глаза, полные мучительной надежды.       — Ведьмачка… — выдыхает она. — Ведьмачка, ты служишь Белому Волку?       — Служу, — откликается Стрекоза, не в силах скрыть растерянности.       — Прошу тебя, — молит девушка. — Именем его, даруй мне убежище.       — Блядь, — бурчит Стрекоза.       Убежище? Это у них теперь тоже в программе? Да и вообще, убежище от чего? И что это за странная речь? Несмотря на рваную одежду и сальные волосы, говорит она с той же выучкой, что и Лютик с Миленой. С каких это пор благородные девицы в крестьянских тряпках начинают вымаливать защиту у Волка?       — Пожалуйста, — шепчет та. — Прошу тебя, милостивая ведьмачка…       — Да хватит ты унижаться, — морщится Стрекоза. Ей все это дико не по себе. Она наклоняется, просовывает руку под локоть девушки и с легкостью поднимает ее на ноги. Та крохотная — едва достает Стрекозе до подбородка — и весит меньше, чем один из ее мечей. — Ладно. Будет тебе убежище. Отведу тебя к Волку. Пусть сам решает, что с тобой делать.       — Спасибо, — всхлипывает девчонка, но тут же пошатывается, готовая снова рухнуть.       Стрекоза глухо сквернословит, цокает языком, вздыхает — и подхватывает девочку на руки: одной — под колени, второй — за спину. Та пищит от неожиданности, но тут же расслабляется — и это, честно говоря, пугает. Люди обычно даже от прикосновений ведьмаков шарахаются, пусть если и не настроены враждебно. Что уж тут говорить о том, чтобы вот так спокойно позволить себя нести.       — Вот дерьмо, — бормочет Стрекоза. Она несет девушку обратно к таверне. Хозяин смотрит на нее странно, но ничего не говорит. Элдред же сразу поднимается со своего места и идет ей навстречу.       — Контракт? — спрашивает он.       — Нет, — отзывается Стрекоза. — Просит убежища у Волка. Ноги в кровь стерла.       Любой ведьмак учует запах — густой, медный, висящий в воздухе плотной пеленой.       — Послушай, — кивает она девчонке. — Элдред немного разбирается в целительстве. Не против, если он тебя осмотрит?       — Как вы скажете, — нерешительно отвечает та. И только тут Стрекоза замечает: девочка сжимает ее наплечник тонкими пальчиками, и пахнет от нее еще и страхом.       Да блять.       — Давай так, — предлагает Стрекоза. — Он скажет, что делать, а делать буду я.       И сразу чувствует, как та расслабляется.       — Благодарю вас, доблестная ведьмачка, — шепчет она, а Стрекоза ловит взгляд Элдреда — и между ними пролетает молчаливое, но очень красноречивое «что за хуйня вообще происходит». Даже в Каэдвене ведьмаков не даруют такими почестями.       — Я — Стрекоза, — произносит она вслух. — А не «доблестная ведьмачка».       — …Зовите меня Ливи, — отвечает девчонка. И это правда. Но не вся, если нос Стрекозы не врет. — Доблестная Стрекоза.       Стрекоза фыркает, качая головой, и несет ее наверх — в ту самую крохотную комнатку на чердаке, которую успела застолбить за собой. Маленькая, но отдельная — а в дороге уединение на вес золота.       Элдред по пути заглядывает в просторную комнату, где обосновались остальные, чтобы прихватить с собой целительские припасы, и поднимается следом.       Когда Стрекоза наконец стаскивает с девушки ее неподходящие по размеру башмаки, вид открывается… ну, один из худших, что ей доводилось видеть. Элдред шипит сквозь зубы и молча протягивает ей влажные тряпки, бинты и маленькую баночку целебной мази. Ливи сидит на краешке постели, напряженная, как струна, и изо всех сил старается не вздрагивать от не самых деликатных движений Стрекозы.       — Тебе бы носки потолще, если уж ходишь в такой обувке, — замечает Стрекоза. — Или, что вообще-то логичнее, ботинки по размеру, если собираешься топать через всю Реданию.       — Это было лучшее, что я смогла найти, — едва слышно отвечает Ливи.       Стрекоза сразу же улавливает в воздухе соленый запах. Отлично. Сейчас девчонка расплачется. Прекрасно. А ведь Стрекоза не хотела быть грубой.       — Найдем тебе получше, — бурчит она. — Элдред, скажи трактирщику, пусть притащит что-нибудь похожее на бадью.       — Есть, мэм, — отзывается Элдред с нескрываемым весельем в голосе и уходит вниз, грохоча по ступеням так, что даже человек услышал бы.       — Еще где-нибудь болит? — спрашивает Стрекоза. Ливи мотает головой. — Есть хочешь?       Живот девочки отвечает за нее — громко и недвусмысленно. Та со стоном закрывает лицо ладонями. Стрекоза качает головой, встает, высовывается в коридор и бросает короткое:       — Эй, Гвельд, с тебя миска супа!       Кричать она не считает нужным — прекрасно слышит, как внизу Элдред торгуется с хозяином насчет горячей воды, Кольгрим обдирает какого-то деревенского простофилю в Гвинт, а Гвельд заливается байками про сирен. Услышит — куда денется. И точно — Гвельд тут же прерывает рассказ и заказывает суп. Стрекоза закрывает дверь.       — Суп и ванна скоро будут.       — Благодарю вас, доблестная Стрекоза, — шепчет Ливи. — Я не смогу отплатить вам за вашу доброту…       Стрекоза откидывается на стену у двери, разглядывая девчонку с явным сомнением.       — Я не просила плату, дорогуша. Волк отправляет нас в путь с полным кошелем. И — просто Стрекоза, без всей этой «доблестной» херни. Стрекоза из Школы Кота, если уж на то пошло.       — Я… я не знала, что женщины тоже бывают ведьмаками, — признается Ливи. — У вас в Школе Кота все ведьмаки — женщины?       Стрекоза фыркает.       — Ага, конечно. Нет. Из Котов нас всего трое. Старые трусы, что проводили Испытания, терпеть не могли брать девочек — мы были экспериментом. Есть еще Зеррит из Змей, но на этом список женщин-ведьмаков заканчивается.       — Оу… — Ливи замирает, глаза внезапно расширяются. — Быть экспериментом звучит… ужасно.       Стрекоза пожимает плечами.       — Что есть, то есть.       Она открывает дверь как раз в тот момент, когда Элдред поднимает кулак, чтобы постучать, — и забирает у него бадью. Гвельд ждет в стороне, вежливо, не подходя близко к Ливи, пока Стрекоза не ставит кадку у камина — на свободном клочке крохотного пола. Потом протягивает Стрекозе миску с супом. Молодец. Волки, если честно, под всей своей колючестью — сущие лапочки, и если бы Стрекозе нравились мужчины, она, может, и затащила бы Гвельда в койку лет этак… двадцать назад. Если бы ее не смущала перспектива истерики Зеррит.       Он даже дверь за собой аккуратно прикрывает. Вот почему с ним приятно ходить в патрули. Хотя, если честно, вся эта троица — и Гвельд, и Элдред, и Кольгрим — неожиданно проявили себя хорошей компанией. Слава богам, что Стрекозе больше не приходится делить задания с Эйнри и Джеромом. Списки Эскеля, на удивление, оказались полезными.       Ливи оказывается не глупой: ест осторожно, маленькими глотками, с длинными паузами между. Доедает почти до конца и аккуратно ставит миску на пол.       — Думаю, больше не стоит, — говорит она с явным сожалением.       — Умница, — кивает Стрекоза. — Хочешь, останусь, пока будешь мыться? Или предпочитаешь одна?       — Ах… — Ливи бросает быстрый взгляд на дверь, затем с трудом сглатывает. — Если вы не против… пожалуйста, останьтесь?       — Я-то не против, — медленно произносит Стрекоза. — А вот ты можешь быть. Ты дерганная рядом с мужчинами. По дороге сюда что-то произошло?       — Да, — едва слышно шепчет Ливи. — Я… я успела убежать, но…       Стрекоза молча кивает. Впечатляет, если честно. Она-то всегда могла вырваться — она ведьмак. В крайнем случае, достаточно начать потрошить ублюдков — и, признаться, иногда так и делала. А Ливи — и защититься-то толком не может. Значит, должна быть или быстрой, или очень сообразительной, чтобы остаться целой.       — Ладно, — в конце концов соглашается Стрекоза. — Останусь и посторожу. Только имей в виду — я предпочитаю женщин. Так что… — Она пожимает плечами. — Если от этого тебе будет не по себе — могу и выйти.       Бывает, что кому-то не нравится. Бывает, что все равно. Предсказать невозможно.       Ливи моргает на нее несколько секунд.       — …Предпочитаете женщин? — наконец спрашивает она, и Стрекоза прикрывает лицо рукой.       Ага. Вариант номер два: девчонка настолько наивна, что даже не поняла, о чем речь. Ну конечно. Благородная, без вариантов. И явно не из тех, кого в детстве сплавили в школу при храме.       — Так, слушай, — вздыхает Стрекоза. — Я посижу за дверью, никто не войдет. Только постарайся не намочить ноги и зови, если вдруг что.       С этими словами она выскальзывает из комнаты, не дав Ливи задать еще десяток вопросов. Прислоняется спиной к дереву, оседает на пол и прислушивается: легкий шелест — Ливи стаскивает с себя одежду; плеск — забралась в воду; тихий вздох, затем снова вода, всплески. Стрекоза могла бы отрешиться и уйти в себя, но слишком уж высок шанс, что девчонка просто вырубится прямо в ванне. А там и до утопления недалеко.       По лестнице бесшумно, по-ведьмачьи, поднимается Элдред. В руках — аккуратно сложенный сверток: рубаха и юбка, скорее всего, из гардероба трактирщика — жены или дочки. Стрекоза молча кивает, принимает одежду, и он так же тихо уходит обратно. Минут через пять внизу слышен знакомый спор: Элдред с Кольгримом опять не могут сойтись, какая карта в Гвинте лучше. От этого становится даже немного уютно — все, как и всегда.       В комнате на пару мгновений становится тихо, и вдруг:       — Ах… леди Стрекоза? Вы меня слышите? Я… боюсь, не смогу выбраться, не промочив ноги…       — Еб твою, — бурчит Стрекоза себе под нос и поднимается.       Ливи сидит, свесив ноги через край бадьи, и выглядит как мокрая кошка — прилизанные волосы, огромные глаза. Стрекоза старается смотреть исключительно на ее лицо, пока вытаскивает девчонку из воды, заворачивает в большое полотенце и усаживает на кровать. Потом выносит кадку за дверь — пусть хозяин забирает.       Чистой, сухой и в одежде, которая больше не стоит колом от грязи, Ливи выглядит куда лучше. Правда, теперь она буквально валится с ног — шатается из стороны в сторону, будто вот-вот уснет прямо сидя. Стрекоза качает головой.       — Спи, девочка. Я побуду на страже.       Ночь в медитации ей не повредит.       — Спасибо вам, леди Стрекоза, — шепчет Ливи, сворачиваясь клубком — и тут же засыпает, стоит ее щеке коснуться подушки.       Стрекоза снова качает головой, устраивается у двери и легко уходит в медитацию — под размеренное дыхание девчонки и привычный фон: Элдред и Кольгрим спорят, у кого колода лучше, а Гвельд ржет над ними обоими.

×××

      Оливия просыпается в тепле. На мягкой постели.       И в первый, ужасный момент ей кажется, что всего последнего месяца просто не было. Что все это ей лишь приснилось. Что она все еще у себя дома. В собственной постели. И что завтра — день ее свадьбы.       Она двигается, и тут же каждую мышцу пронзает адская боль — ноги отзываются жгучей пульсацией, будто она прошлась босиком по раскаленным углям. И Оливия вспоминает. Леди Стрекоза из Школы Кота. Первая за месяц ванна. Кровать — ведьмачья, не ее.       Она медленно открывает глаза — и видит леди Стрекозу, сидящую на коленях перед дверью. Та — с закрытыми глазами, руки покоятся на бедрах, дыхание глубокое, ровное. Темно-русые волосы туго заплетены в косу, лицо — спокойное, до полной отрешенности. На щеке — по виду старый шрам, почти стертый временем. Еще один — через бровь с противоположной стороны.       Оливия не может себе даже представить, как же больно это было… хотя нет. Ведьмаку, может, и не было вовсе.       Она выглядит так, будто пробыла там всю ночь. Оливия с трудом сглатывает, чувствуя, как в груди сталкиваются благодарность и смущение. Она пытается приподняться — хотя бы чтобы понять, есть ли под кроватью ночной горшок, — но стоит ей опереться на руки, как мышцы тут же сдаются, и из горла вырывается жалобный, совершенно не благородный писк.       Глаза леди Стрекозы открываются.       — За ночь затекла? — спрашивает она, легко поднимаясь на ноги — и двигается с той самой плавной грацией, словно сама не провела всю ночь на полу в доспехах и с мечами за спиной. — Потянись немного. Будет чертовски больно, но поможет.       Оливия кивает и слушается. И в самом деле — больно, как черт знает что: дыхание сбивается, слезы выступают на глазах, и даже упрямство не мешает им скатиться вниз. Но спустя пару мучительных минут она действительно чувствует себя чуть живее. Как будто можно даже сесть.       Ночной горшок под кроватью все-таки есть. Леди Стрекоза выходит на лестничную площадку, вежливо оставляя ее в уединении. Оливия справляет нужду, аккуратно закрывает крышку и задвигает обратно, потом ополаскивает руки в тазу у кровати — и ошибается. Пытается встать.       Боль такая, словно она ступила прямо на лезвия. Она с коротким вскриком оседает обратно на постель.       Дверь распахивается мгновенно.       Леди Стрекоза окидывает ее взглядом, коротко кивает и, не говоря ни слова, подхватывает на руки — так же, как и вчера. Осторожно, бережно, будто несет ребенка. Или невесту.       — Ступни долго заживают, — бурчит она, неся Оливию вниз по лестнице, будто та и вовсе ничего не весит. — Не вздумай вставать в ближайшее время.       Леди Стрекоза аккуратно усаживает ее на стул в общем зале — за столом, за которым уже сидят трое крупных мужчин. Ведьмаки, понимает Оливия, когда видит их глаза — желтые, нелюдские — и мечи за спиной. Один из них — рыжий, тот, что принес ей суп. Второй — худощавый, с каштановыми волосами — у него были целительские припасы. А третий — плечистый, с черными волосами, собранными в тугой узел на макушке. У всех — разные медальоны: у рыжего — оскалившийся волк, у брюнета — грифон на задних лапах, у черноволосого — свитая в кольцо змея. А у леди Стрекозы — голова кошки с обнаженными клыками.       — Гвельд из Волков, Элдред из Грифонов и Кольгрим из Змей, — перечисляет та, указывая на каждого. Гвельд выдвигает ей еще один стул. К ним подходит хозяин таверны и ставит пять мисок с овсяной кашей на стол. — А это, видимо, Ливи.       — Для меня честь познакомиться с вами, — тихо отвечает Оливия.       Трое ведьмаков некоторое время внимательно разглядывают ее. Оливия съеживается на стуле, стараясь занять как можно меньше места. Не выделяться. Раствориться в воздухе.       — Волк теперь благородных собирает, что ли, — наконец замечает Кольгрим. — Ха. Ты ее прямо так и понесешь до Каэр Морхена, Стрекоза?       Оливия вздрагивает. Неужели это так заметно — что она дворянка? Она ведь даже не в парче и не в украшениях!       — Неа, — отзывается леди Стрекоза. — Купим мула, как только город проснется.       Оливия сжимается еще сильнее. Кровать. Одежда. Теперь еще и мул… ей не хотелось быть такой обузой.       — А, ну, логично, — задорно фыркает Элдред. — Ливи, девочка, а ты верхом-то ездить умеешь?       Оливия неуверенно кивает.       — Умею, но… ах… только в женском седле.       — Хм, — хмурится Гвельд. — Ну… не уверен, что в такой глуши найдется дамское седло. Сможешь научиться ездить передом?       — …Если альтернатива — идти пешком, то да, милорд, — отвечает она. Верхом, в мужском седле — боги, какой скандал! Хотя… она и так сбежала со своей свадьбы. Сложно придумать что-то более позорное. — Мне… ах… возможно, понадобятся штаны?       — Без проблем, — соглашается Гвельд.       — Все равно удобнее, — вставляет леди Стрекоза. — Особенно в дороге. Я с ней схожу за бриджами, а вы, мальчики, ищите мула. Встретимся у таверны через час.       — Идет, — усмехается Элдред, и Оливия торопливо доедает свою кашу. Да, переваренная. Но по сравнению с тем, что ей удавалось найти в последние недели — это почти пир.       И вот леди Стрекоза снова поднимает ее на руки — словно пушинку.       — А вы… очень сильная, леди Стрекоза? — неуверенно спрашивает Оливия.       — Могу Кольгрима на себе целый день таскать, если приспичит, — отвечает та, чуть пожимая плечами. — И завязывай с этим «леди», а? Я ведьмачка, а не дворянка.       — Да, Стрекоза, — тут же отзывается Оливия. Она ведь не хотела показаться надменной — просто… была вежлива. Но ведьмаки… они совсем не такие, как все, что она знала до этого.       И в этом — вся суть.       Любой другой двор в этих землях просто отправил бы ее обратно — в Реданию, к жениху. Она ставит свою жизнь на кон, что двор Белого Волка достаточно другой, чтобы позволить ей остаться.       Милене ведь позволили. Несмотря на то, что ее отец был в ярости.       И в письмах она писала: Белый Волк поклялся, что его дочь никогда не выйдет замуж против своей воли. И на землях Волка, как знает Оливия, есть законы против принуждения к браку — другой вопрос, исполняются ли они на деле. И распространяются ли на девицу из несокрушенной Редании. Но — между письмами Милены и словами консорта Лютика, той ночью в Третогоре, когда он с такой настойчивостью уверял, что Белый Волк — человек чести, настоящий благородный король…       Даже если надежда и тонка, Оливия цепляется в нее, словно утопающая.       Отступать уже некуда.       Стрекоза переносит ее через улицу — к крошечной лавке портного. Там она с неожиданным оживлением торгуется за пару поношенных штанов подходящего размера — а потом еще за несколько минут в задней комнате, чтобы Оливия могла переодеться. Когда они выходят, остальные ведьмаки уже у двери. Рядом с ними — терпеливо ждущий мул.       — Захватили твои вещички, — говорит Гвельд.       Стрекоза кивает и бережно поднимает Оливию в седло.       — Отлично, — бодро бросает она, закидывая рюкзак себе на плечи, и хищно ухмыляется Оливии снизу вверх. — Поехали.       Берет поводья, направляя мула в рысь по восточной дороге. Остальные ведьмаки встают вокруг: Гвельд — справа, Элдред — слева, Кольгрим — чуть позади. Оливия обеими руками вцепляется в луку седла и старается не упасть. Ехать верхом в мужском седле ощущается совсем не так, как в дамском. А в стремена толком не встать — боль в ногах сразу же дает о себе знать, даже через повязки. Она изо всех сил пытается удержаться коленями — и надеется, что со временем станет хоть чуть легче.       К моменту, когда они останавливаются на обед, Оливия чувствует, будто ее ноги превратились в переваренные макароны, а кисти горят от судорог — так крепко она держалась за седло весь день. Стрекоза легко снимает ее с мула и сажает на мягкое, покрытое мхом место под деревом. Гвельд вручает Оливии что-то, что, возможно, является хлебом, кусочек вяленого мяса и пригоршню сушеных фруктов; Элдред тем временем хлопочет у мула.       А затем все четверо ведьмаков отходят в центр поляны, вытаскивают стальные мечи — и пытаются убить друг друга.       Оливия сдавленно вскрикивает, зажимая рот кулаком, но уже спустя несколько секунд понимает: нет, это не настоящая драка. Клинки почти не соприкасаются, а если и бьют — то плоской стороной. Ведьмаки перекидываются колкостями, которые, как надеется Оливия, являются дружескими, и чередуют удары волнами голубого мерцания, отбрасывающими их по очереди назад, и золотистыми щитами, легко отражающими атаки.       Завораживающее зрелище. Странное. Прекрасное. Будто самый свирепый танец в мире.       Она жует, почти не замечая вкуса — не в силах оторваться от происходящего.       Но ее взгляд все чаще цепляется именно за Стрекозу. Почему — она сама не уверена. Может, потому что та, по сути, взяла ее под защиту. Не только от внешнего мира, но даже, если потребуется, — от остальных ведьмаков.       Стрекоза мельче мужской троицы, но не сильно: высокая, стройная, ростом почти с Элдреда, и плечи у них — практически одинаковой ширины. Только весит она явно меньше, и оборачивает это себе на пользу — уклоняется от ударов с удивительной легкостью и отвечает с поразительной скоростью. На лице — широкая, оскаленная в удовольствии улыбка. Словно для нее это лучший способ провести перерыв.       С точки зрения реданских стандартов красоты Стрекозу вряд ли можно назвать прекрасной — слишком высокая, слишком мускулистая, слишком изрезанная шрамами. Но Оливия не может не думать, что она… великолепна. Дикая грация, острота и сила.       И опасность. Такая, что сердце невольно замирает. Опасна — не меньше остальных. А может, даже больше.       Оливия продолжает смотреть на Стрекозу, пока поединок не заканчивается — и только тогда осознает, что пялилась, и в панике опускает взгляд, уставившись на собственные руки, чтобы ведьмаки не сочли ее поведение неприличным.       — Почти поймала тебя, Гвельд, — бросает Стрекоза, когда ведьмаки начинают рыться в своих рюкзаках в поисках еды. — Тебе бы поаккуратнее с нижним блоком.       — Хитрожопые Коты, — ухмыляется Гвельд, но тон у него добродушный.       — Лучше хитрожопая, чем мертвая, — весело парирует Стрекоза и бросает Оливии флягу с водой. Та с перепугу едва ее не роняет, но все-таки каким-то образом ловит. — Бля, прости, Ливи.       — Все в порядке, — отвечает Оливия, прежде чем сделать несколько больших глотков. Вода теплая, но после всего пережитого — просто сок богов.       — Надо в кусты? — спрашивает Стрекоза.       Оливия чувствует, как заливается краской.       — Да… — едва слышно отзывается она.       Стрекоза усмехается и подходит к ней, аккуратно поднимая на руки, а затем уносит в лес — довольно далеко, прежде чем опустить на плоский валун и отойти чуть в сторону.       Оливия справляет нужду, пылая от стыда, а спустя пару минут Стрекоза возвращается и несет ее обратно. Кто-то уже оседлал мула, и ведьмачка с прежней бережностью сажает Оливию обратно в седло. Она старается не морщиться, но все ее тело ноет: ноги, ступни, руки, спина, попа…       Оливия поджимает губы и не издает ни звука. Ведьмаки везут ее к Белому Волку — к единственной надежде на убежище. Она и так доставила им достаточно хлопот. Достаточно потерь. И не собирается усложнять все еще больше.       Если начнет ныть — ну… вряд ли они ее просто бросят. Не после того, как Стрекоза пообещала доставить Оливию в Каэр Морхен. Но путешествовать с четырьмя злыми ведьмаками звучит как отвратительная перспектива.       И… и Стрекоза-то одна. А мужчин — трое. Если они решат, что не хотят возиться со слабой девицей, которая только и делает, что всех тормозит… Оливия не хочет узнавать, где именно проходит та грань.       — Вперед, — объявляет Стрекоза, и они снова отправляются в путь.       Оливия стискивает зубы и держится за седло. Хотя бы одно радует: в землях Владыки дороги на удивление ровные.