oh, be for me the sky

      Стрекоза осторожно снимает девочку с мула в мягком, теплом вечернем свете позднего лета. Ливи срывается на короткий, почти приглушенный звук боли.       — Ступни болят? — спрашивает Стрекоза, усаживая ее на спальник, пока мальчики занимаются лагерем и привязывают мула недалеко от сочной травы.       Ливи опускает глаза, и от нее тут же тянет запахом стыда.       — Это… это пустяки, правда.       — Никаких «пустяков», — отрезает Стрекоза, присаживаясь перед ней на корточки и чуть касаясь подбородка, чтобы та посмотрела вверх. — Мы с людьми нечасто в походах бываем, девочка. Если что-то не так — скажи. Ну, где болит?       — Я… у меня просто все ломит, — признается Ливи. — Я не привыкла ездить передом… и так долго…       — А, — тянет Стрекоза. Ну. Бля. — Сейчас, подожди. Элдред, у тебя есть что-нибудь из человеческих эликсиров Меригольд?       — Ага, — отзывается Элдред, тут же начиная копаться в своем рюкзаке, а через пару секунд кидает ей пузырек и маленькую жестяную баночку с мазью.       Стрекоза ловит их на лету и устраивается с перекрещенными ногами перед Ливи.       — На, выпей. И давай ступни — осмотрю. Как закончим — Кольгрим уже, может, что-нибудь поймает; поешь перед сном.       Девчонка послушно выпивает эликсир — и, видимо, боль была куда сильнее, чем думала Стрекоза… или усталость все-таки взяла верх, — потому что Ливи умудряется уснуть прямо во время того, как Стрекоза обрабатывает ей ноги.       — Элдред? Пусть спит? Или будить?       — Оставь, пока еда не будет готова, — откликается он и подходит ближе. Замирает рядом, глядя на девушку, свернувшуюся клубком на земле, с головой, уложенной на слишком худую руку. — Интересно, от чего она бежит.       Стрекоза вздыхает, выпрямляясь.       — Если б я ставила… — пожимает плечами она. — От мужика. Отца, мужа… или обоих.       Элдред кривится.       — Почему?       — Да потому что она дворянка, — отзывается Стрекоза. — А у благородных девиц есть только один тип угрозы. Лорд. Тем более, если тот ее до такой степени напугал, что она рванула за защитой к Волку. Ты посмотри на нее: никогда до этого не спала под открытым небом, наполовину одичавшая, голодная, да и ушла, считай, босиком. А это значит: то, от чего девчонка бежала, напугало ее сильнее, чем сама смерть на дороге. — Она морщится. — Единственные чудовища, что пожирают благородных девочек, — это мужчины.       — Хотел бы я, чтоб ты ошиблась, подруга, — тихо говорит Элдред. — Но… не могу с этим поспорить. — Он тяжело вздыхает. — Может, Волку и правда пора уже закончить с Реданией, раз король там не может защитить даже знатных девочек от собственных вассалов.       — От меня возражений не дождешься, — фыркает Стрекоза.       Ну да. Волк и его совет все еще заняты тем, чтобы переварить Темерию, но… одна корона туда, одна сюда — какая разница, если империя Волка уже раскинулась на половину континента?       Боги… да девчонка же крошечная.       Хрупкая, вся какая-то прозрачная — а после всех этих дней без еды и вовсе почти ничего не весит. Волосы — темные, гладкие, кожа цвета грецкого ореха — наверняка где-то в роду были зерриканцы. И лицо… если бы не эта болезненная худоба, была бы просто красавицей.       Стрекоза всегда любила таких — миниатюрных, легких. Таких, которых можно поднять одной рукой… ну, ладно, она почти любую может поднять одной рукой, спасибо ведьмачьим мутациям, но все же. В борделях берет, что дают — шлюх, которые вообще согласны обслуживать других женщин, не так уж и много. Но если выбирать — Стрекозе нравятся изящные, милые и нежные.       Если по-честному — Ливи, по ее меркам, просто идеальна.       И при этом — напугана до полусмерти, явно травмирована, до смешного наивна (она же понятия не имеет, что женщины могут хотеть других женщин) и, самое главное, сейчас — под защитой Стрекозы. То есть — табу. В четыре слоя.       Ах да, еще и дворянка. Ни один вменяемый ведьмак не связывается со знатью. (Волки, конечно же, вменяемыми не считаются.)       — Ебучие дворяне, — вздыхает Стрекоза, выуживая из рюкзака свой плащ, чтобы осторожно укрыть им Ливи. — Давайте фляги. Схожу поищу ручей.       — Спасибо, — откликается Гвельд, бросая ей бурдюк. Элдред протягивает свой молча.       Стрекоза не топает — ни один Кот не будет настолько глуп, чтобы шуметь в незнакомой роще. Но желание — есть.       Ей вообще не стоило даже и смотреть на девчонку. Они довезут ее до Каэр Морхена, Волк даст ей приют, поселит, может, при своем детеныше — станет одной из фрейлин или что там у них делают с придворными. И, скорее всего, забудет о Стрекозе через неделю. А Стрекоза — спустится в Вольфенбург, зайдет к мадам Флоре и глянет, нет ли в ее заведении девочек, что не прочь поразвлечься с ведьмачкой.       Вот и все.       Конец этому маленькому… странному происшествию. И точка.       Ручей находится быстро — фляги и ведро для мула наполняются без особых приключений, если не считать короткой остановки у зарослей ежевики. Когда Стрекоза возвращается, Кольгрим уже успел притащить добычу — судя по всему, полную нору кроликов. Она сразу же присоединяется к разделке — шкура, внутренности, чистка — все уверенно, без отвращения и пафоса.       Гвельд, надо признать, неплох в готовке, даже на костре — в рюкзаке у него всегда есть немного пряностей. Уже через пару минут над поляной поднимается аппетитный запах запеченного кролика. Стрекоза выкладывает собранную ежевику на подходящий камень недалеко от огня, откидывается назад, опираясь на руки, и позволяет себе просто… насладиться. Теплая земля, легкий ветер, щебет птиц, устраивающихся на ночь — все, что нужно.       Элдред достает точильный камень и принимается за мечи, негромко мурлыча одну из медленных баллад барда. Кольгрим фыркает, устраивается поудобнее и уходит в медитацию — его ровное дыхание почти сливается с шорохом точильного круга по стали.       Стрекоза не медитирует, но позволяет себе уловить это мгновение тишины. Старается не замечать, что слушает в первую очередь вовсе не птиц, не песню Элдреда и не скрежет лезвий. А сердце. Быстрое, человеческое. Тот ритм, что доносится из-под дерева, где все еще спит Ливи.       Конечно, любое спокойствие рано или поздно заканчивается — но если его прерывает голос Гвельда:       — Ужин подан.       …То это, пожалуй, можно простить.       Стрекоза поднимается, пока Гвельд снимает мясо с огня, подходит к Ливи и приседает рядом, мягко касаясь ее плеча.       — Ужин, — говорит она, когда девочка начинает шевелиться, сонно моргая.       — …Да, Стрекоза, — отзывается она, принимая сидячее положение. — О! У меня ничего не болит!       — Эликсиры Меригольд что надо, — усмехается Стрекоза, прежде чем поднять Ливи на руки — как обычно легко, перенося к огню в пару шагов.       Гвельд протягивает девчонке шампур с крольчатиной, и та благодарит его — чересчур вежливо и мило, — а затем осторожно начинает есть.       Стрекоза берет свой шампур и вгрызается в мясо с куда меньшей утонченностью. Вкусно, как и вся стряпня Гвельда. А в довесок — сладкая ежевика. Только вот приходится рычать на Кольгрима, когда тот внаглую тянет лапы ко всей кучке сразу, — еще до того, как Ливи успевает доесть кролика.       Девочка принимает пригоршню ежевики, которую Стрекоза приберегла для нее, — с крохотной, по-настоящему нежной улыбкой и негромким «спасибо». А Стрекоза мысленно швыряет в себя башмаком.       Почему ей вообще есть дело до того, что Ливи улыбается? С чего вдруг это имеет значение? Почему ей приятно видеть, как эта девчонка… довольна?       Да нахуй все это, ей богу.       — Простите… могу я задать вопрос, доблестные ведьмаки? — неуверенно спрашивает Ливи.       — Спрашивай, что хочешь, — ухмыляется Кольгрим. Улыбка — острая, с хищной ноткой. — Только если тебе вдруг интересно, правда ли, что у Змей два члена, — не отвечу.       Ливи моментально бледнеет — и Стрекоза улавливает резкий запах страха. Она бросает на Кольгрима убийственный взгляд.       — Может, завалишь пасть, пока я не выяснила, насколько приятнее ты выглядишь без языка, долбоеб?       — Тьфу ты, — бурчит Кольгрим, выглядя пристыженным. — Прости, девочка. Не хотел напугать тебя.       — Все… все хорошо, — отвечает Ливи; ее голос все еще слаб, но страх в воздухе постепенно начинает рассеиваться — слава, блять, всем богам. — Я уверена, что вы не желали зла.       — Все Змеи — ослы, — встревает Гвельд, одаряя Ливи обаятельной улыбкой. — Лучше игнорируй его. Так что ты хотела спросить?       — Ах… а как… как далеко до Каэр Морхена?       — С мулом? — отзывается Гвельд. — Ну, дней десять, может, двенадцать. Дольше — если наткнемся на контракт. Но как дойдем до Каэдвена, вряд ли проблем будет много. Надо будет пересечь Пустульские горы, а Тропа всегда занимает минимум пару дней.       Ливи чуть морщится — почти незаметно. Но вслух говорит только:       — Благодарю.       Кольгрим хмурится.       — И что бы ты, черт возьми, делала, если бы не наткнулась на нас?       Ливи сглатывает.       — Продолжала бы идти, — бормочет она. — И, возможно… надеялась бы встретить кого-то из наместников Владыки, если бы добралась до Нового Гелибола.       — Да ты б сдохла по дороге, — фыркает Кольгрим. Ливи вздрагивает, но не спорит.       — Еще двенадцать дней до горячих источников, — мечтательно произносит Элдред. — И моей леди Йеннифер.       — Все еще сохнешь по ней? — спрашивает Стрекоза.       — Я не сохну, — строго отвечает Элдред с тем самым «достойным» выражением лица. — Я ухаживаю. Медленно.       — Безуспешно, — хмыкает Кольгрим.       — С должным уважением к ее положению и чести, — отрезает Элдред.       Стрекоза закатывает глаза и перестает их слушать. Этот спор она слышала уже раз пятьдесят. По ее мнению, Элдред тронулся умом, раз вздумал ухаживать за чародейкой — но что взять с Грифонов; у них вообще у всех с головой не все в порядке. Его дело, если однажды проснется слизняком — или с жабьими лапками.       Она поднимает Ливи и относит чуть в сторону, в лес — чтобы та могла справить нужду в уединении, — а затем снова бережно подхватывает ее на руки, выбирает самый мягкий кусок травы, который только удается найти, укрывает плащом… и садится рядом, настраиваясь на медитацию.       — Спасибо, Стрекоза, — шепчет Ливи, прижимаясь чуть ближе. Тыльная сторона ее ладони едва соприкасается с ногой Стрекозы — легкое, неосознанное касание. Через два вдоха Ливи уже спит.       Стрекоза пялится на нее сверху вниз несколько минут.       Под ребрами что-то скребется — странное чувство, которое она толком-то и назвать не может. Появившееся просто от того, с какой легкостью девчонка доверилась ей.       Стрекоза мотает головой и отгоняет чувство прочь. Заставляет себя уйти в медитацию усилием воли.       Девочка — дворянка.       Ни один вменяемый ведьмак не впустит благородную девицу себе в сердце.

×××

      Ступни болят намного меньше, когда Оливия просыпается — все еще не до конца зажили, конечно, но уже далеко не так мучительно. И тело после вчерашнего дня в седле ноет куда меньше, чем она опасалась. Кто бы ни была эта Меригольд, ее мази и эликсиры работают поразительно. Оливия обязательно поблагодарит ее, когда доберется до Каэр Морхена.       Стрекоза шевелится сразу же, как только Оливия садится.       Двое других ведьмаков еще спят; рыжий, Гвельд, у костра — шевелит угли и едва слышно напевает себе под нос что-то веселое.       — В порядке? — спрашивает Стрекоза.       Оливия кивает.       — Да, вполне. Спасибо.       Гораздо лучше, чем она ожидала, если честно.       — Ну и отлично, — отзывается ведьмачка и легко подхватывает ее на руки.       Оливия не взвизгивает — почти привыкла, что ее просто поднимают и носят. И пока это делает Стрекоза — ее это даже не тревожит. Тем более что ни один из других ведьмаков даже и пальцем к ней не прикоснулся. Это… очень успокаивает.       Кольгрим, конечно, все еще… придурок. Но только и всего. Придурок — а не…       Нет.       Нет, думать об этом нельзя.       Если начать — будет паника. А если начнется паника… она не уверена, что сможет остановиться.       Помогает и то, что… ни один из ведьмаков не похож на старого лорда Велена. И даже сам факт, что они ведьмаки — тоже помогает. Эти силуэты — с двумя мечами за спиной, с тяжестью в шаге, с резкостью в повадках — их нельзя перепутать. Даже в полутьме, даже мельком — они другие.       Не как те мужчины, что были в Драконбурге. Те, от кого она едва убежала. Те, из-за кого она научилась искать еду в мусоре и под живыми изгородями, только бы не приближаться к трактирам.       Оливия до сих пор не до конца привыкла к тому, чтобы справлять нужду прямо в лесу, но, к счастью, Стрекоза всегда находит для нее самые укромные уголки. Настолько, насколько вообще можно — это терпимо.       Завтрак — остатки кролика и еще немного ежевики: сладкой и терпкой, приятно лопающейся на языке. И Оливия почти уверена, что не придумывает — Стрекоза нарочно отложила для нее порцию побольше. Наверняка больше, чем ей положено.       Мул только тихо фыркает, когда Оливию поднимают в седло, но не возражает. Она устраивается как можно удобнее и кивает Стрекозе.       — Я готова.       — Вперед, — бросает та, переходя в ту самую широкую, размашистую рысь, которой ведьмаки, похоже, способны идти целыми днями — если судить по вчерашнему. И жара им, судя по всему, нипочем — несмотря на плотную кожаную броню.       Оливии бы… шляпу, что ли. И чтобы мул не так сильно встряхивал больные мышцы на каждом шагу.       Но даже так — это несравнимо лучше того пути, что она прошла до того, как оказалась на землях Волка. Да она бы с радостью ехала на этом муле целый год, лишь бы не прожить заново ни одного дня из того кошмара, что был месяц назад…       Жимолости и кусты, в которых приходилось прятаться. Дни, когда она шла, пока не начинали кровоточить ноги — и все равно шла дальше. Еда — все, что удавалось найти в мусоре или выпросить, перемыв в харчевне гору черных, жирных котлов, пока нежная кожа на руках не покрылась волдырями. И каждую минуту — страх. Животный, леденящий жилы ужас, что из-за ближайшего угла вынырнет человек ее отца — или кто-то еще. Кто-то из тех, кто смотрел на нее так жадно, будто она — легкая добыча. Сон — если это можно было назвать сном — отрывками, с дрожью и ночными кошмарами, после которых она просыпалась еще более изможденной, чем засыпала.       И теперь — два дня.       Еда вдоволь.       Мазь для ран.       Полноценный сон.       И — Стрекоза. Всегда рядом. Всегда настороже.       Разница — резкая. Почти оглушающая.       Они снова идут до полудня, и наконец на горизонте показывается еще одна деревушка. Кольгрим хмыкает.       — Ха. Можно остановиться — хоть эля нормального хлебнуть.       Как только они подъезжают к небольшой таверне, из дверей выходит коренастый мужчина с цепью старосты на груди — выходит в спешке и заговаривает еще до того, как полностью появляется на пороге:       — Ведьмаки! О, мы так надеялись на патруль… все началось еще на прошлой неделе…       — Что именно началось? — спрашивает Гвельд, подходя ближе и одаривая мужчину обворожительной улыбкой.       — Это в лесу, чуть севернее отсюда — мы обычно там собираем валежник и ставим силки, по разрешению Волка… — Староста почти запинается от напряжения. — На прошлой неделе не вернулся Кацпер-старший. Через два дня — Петр. Я распорядился, чтоб больше никто не ходил туда в одиночку. Но вот вчера не вернулись Томаш с Патриком…       — Дерьмо, — выдыхает Гвельд. — Ладно. Разберемся.       Он оборачивается и подает знак — трое остальных ведьмаков тут же собираются рядом. Оливия слышит только отрывок их разговора — поводья мула все еще в руке у Стрекозы.       — Лучше бы идти всем вместе, — говорит Гвельд. — Но, Стрекоза, ты сможешь оставить нашу Ливи у старосты?       — Мне это не нравится, — отзывается та.       Оливии тоже не нравится. Она не хочет оставаться без Стрекозы. Без ее защиты. Но и в лесу, полном чудовищ, она не помощница — особенно с ее все еще разбитыми ногами. Она не уверена, что вообще сможет убежать, если вдруг придется…       — Но еще один ведьмак может сыграть роль, — все же добавляет Стрекоза.       И разворачивается к старосте. Оливия с мулом вынуждены идти следом.       — Эта девочка — под моей защитой, — рычит Стрекоза. Староста выпучивает глаза и начинает дрожать, торопливо кивая. — Она останется здесь. Если с ее головы хоть волос упадет — я узнаю. И я разозлюсь.       — Да, ведьмачка, — лепечет староста. — Я буду заботиться о ней, как о собственной дочери.       — Вот и заботься, — бросает Стрекоза — и только тогда поворачивается к Оливии. Голос меняется. Становится куда мягче. — Устрою тебя — и мы двинем. Справишься?       — Со мной все будет в порядке, — отвечает Оливия, изо всех сил стараясь в это поверить. — Будь осторожна. И… удачной охоты.       Стрекоза ухмыляется — остро и хищно.       — О, обо мне-то не беспокойся, — уверяет она. — Хочешь — трофей тебе принесу.       — Это… не обязательно… — шепчет Оливия. Она никогда не любила охотничьи трофеи — бедные мертвые звери всегда выглядят такими… несчастными. Хотя, может, с монстрами все иначе. — Просто… возвращайся целой и побыстрее.       — Это я могу, — кивает Стрекоза. — Ну что, староста? Где твой дом?       В итоге Оливию устраивают на скамеечке за домом старосты, откуда открывается вид на аккуратный огород. Жена старосты — круглолицая, оживленная женщина — с радостью возится в грядках. Стрекоза касается плеча Оливии — тихое прощание — и исчезает, уводя остальных ведьмаков на север, к лесу.       — Ну и ну! — восклицает хозяйка, светясь от удовольствия. — И как это ты оказалась в компании ведьмаков, девочка? На тебя ж смотреть больно — кожа да кости! Ай, щас я тебе принесу тарелочку с хорошим сыром, да хлеба от Полы, да огурчиков соленых — сразу повеселеешь. Ух, ножки-то какие бедные, да ты не боись, у меня есть тапочки мягонькие-мягонькие, дочка Клара отдала, ей они малы, а мне уж и подавно — Кларочка моя, золотая, правда, рассеянная — клянусь, если б волосы не были на голове привязаны, давно б где-нибудь забыла, но сердце у нее доброе, всегда было, вот как сейчас помню, в детстве, ростом с тебя была, так целый выводок котят спасла и не дала ни одного утопить, сама б всех выкормила, знай наших…       Она тараторит без остановки, не оставляя Оливии ни малейшего шанса вставить хоть слово, но при этом действительно приносит тарелку с сыром, хлебом и соленьями. А еще — кружку слабенького эля, мягкие тапочки, которые как раз налезают на перебинтованные ноги, и поношенную, но очень нужную шляпу, за которую Оливия почти физически ощущает благодарность.       Она ест, поддакивает, кивает в нужных местах — и изо всех сил старается не думать о том, где сейчас Стрекоза. И Гвельд, и Элдред, и даже Кольгрим…       В том самом лесу.       Полном неизвестных чудовищ.       Это… непросто.       День тянется. Оливия, не привыкшая сидеть без дела, успевает вставить пару слов в бурный поток речей хозяйки и в итоге оказывается с целой кучкой рваной одежды — на починку. Приятная, простая работа; штопать она может почти во сне. К вечеру — когда жители начинают возвращаться с полей и перекидываются приветствиями прямо на улице — она заканчивает все до последнего стежка.       С огромным трудом, медленно и мучительно, но Оливия добирается до дома старосты на ужин, а затем снова выходит во двор — посидеть на вечернем теплом воздухе — и… ждет.       Она не имеет ни малейшего представления, сколько может занять охота. Ведьмаки даже не знали, сколько чудовищ там в лесу, — да и лес, наверное, большой. Может, им придется остаться там на ночь. Может, на несколько дней.       А что если монстры окажутся слишком опасными?       А если ведьмаки не вернутся?       А если Стрекоза не вернется?       Боги… Оливия даже думать об этом не хочет. Не хочет представлять, каково это — двигаться дальше без угрюмой, но надежной опеки — и молчаливой доброты, которой Стрекоза покрывала ее каждый день. Она все равно пойдет. Надо добраться до Каэр Морхена. До защиты Волка.       Но…       Как же ей не хочется.       Время ползет.       Скоро придется снова ковылять до дома и надеяться, что жена старосты позволит ей устроиться у очага — или, быть может, даже разрешит лечь в старую постель Клары, если та все еще свободна. Придется самой заняться ногами — Стрекоза оставила мазь. Придется спать без нее рядом. Без ее чуткого безмолвного присутствия, что заставляло чувствовать себя почти… в безопасности.       И вот, когда темнота окончательно сгущается, и Оливия уже собирается сдаться и отойти от своего немого поста, вдруг… шум на улице. Крики — резкие и испуганные. Входная дверь дома с грохотом распахивается — староста выбегает наружу, спеша выяснить, что за переполох.       А потом — к глубочайшему изумлению Оливии — кто-то перемахивает через высокий забор, отделяющий огород. Приземляется на корточки и сразу же поднимает голову…       Вонзаясь в Оливию нечеловеческим взглядом.       Стрекоза выглядит… дикой.       Глаза ее — полностью черные. Ни белка, ни золотисто-медового радужного круга, к которому Оливия почти привыкла. Только сплошная тьма. Кожа — смертельно бледная, белее выбеленного полотна. От глаз к скулам расходятся странные темные жилки, будто сами ее вены тоже стали черными. Даже зубы — как-то острее обычного. На одной щеке — брызги крови. Не ее, думает Оливия. Наверное, того монстра, что она прикончила.       — Ливи, — хрипит Стрекоза.       Оливия забывает, что должна, вроде как, бояться. Протягивает руки и спрашивает:       — Стрекоза, ты в порядке?       Та мгновенно поднимается с корточек и пересекает пространство между ними — не по-человечески быстро, — чтобы снова опуститься на колени перед Оливией. Берет ее руки в свои: слишком холодные, в запекшейся крови, белые как кость на фоне темной кожи Оливии… но при этом предельно аккуратные.       Она шумно вдыхает, ноздри раздуваются. И только потом ее плечи немного опускаются. Словно все напряжение уходит разом.       — Ты не ранена.       — Нет, все хорошо, — отвечает Оливия. — Староста со своей женой — очень добрые люди. Смотри, мне даже шляпу подарили!       Стрекоза улыбается. Улыбка — зубастая, но в то же время удивительно теплая.       — Хорошая шляпа.       Сзади открывается калитка. Входит Гвельд, тяжело дыша.       — О, ну слава хуй знает чему, — ворчит он, завидев их. — Стрекоза, ты, блядь, мозгоклюйка, не можешь вот так вот просто сорваться с места! Полдеревни до усрачки напугала. Ливи, ты в порядке?       — Все хорошо, — спешит заверить его Оливия. — А со Стрекозой все нормально?       — Нормально, просто она вся на «Ласточке» и «Филине» и даже не догадалась глотнуть гребаный «Мед», прежде чем ломиться обратно, — бурчит Гвельд и вытаскивает из подсумка маленький флакончик. — Да чтоб тебя, Стрекоза. На, пей.       Стрекоза рычит — низко, раздраженно, как кошка, которую гладят против шерсти. Но все же освобождает одну руку, отпуская Оливию, берет бледно-золотистый флакон и выпивает его залпом.       Постепенно чернота из ее глаз уходит. Щеки слегка розовеют. Пальцы теплеют в ладонях Оливии.       Она моргает несколько раз, встряхивая головой.       — Хм, — наконец издает Стрекоза, бросая пустой флакон обратно Гвельду. — Спасибо, Волк.       — Блядские Коты, — бранится Гвельд, прежде чем выйти из огорода, громко топая — но калитку за собой закрывает аккуратно.       Стрекоза поднимается, но руку Оливии не отпускает.       — Получается, за тобой и правда присмотрели.       — Они были само радушие, — кивает Оливия. — Но… я все равно рада, что ты вернулась. Невредимой.       Стрекоза усмехается — и только теперь, кажется, замечает кровь, запекшуюся на ее лице, руках и доспехах.       — Бля, мне бы вымыться. Хреново носить тебя в таком виде.       — Все в порядке, — уверяет Оливия. — Честно. Я лучше останусь с тобой такой, чем одна — пока ты моешься.       — Ну… ладно, — соглашается Стрекоза, а затем подхватывает ее на руки.       Дверь открывается, из проема выглядывает жена старосты — и, тихонько пискнув, причитает:       — Ой, девонька, что случилось-то?       — Спасибо вам за все! — торопливо благодарит Оливия. — Вы были самыми добрыми хозяевами! Пусть боги благословят вас! — добавляет она, выкрикивая это уже через плечо Стрекозы.       — И тебя, милая! — отзывается жена старосты, явно по-прежнему озадаченная, но уже не напуганная.       Оливия устраивается поудобнее в объятиях Стрекозы — и с облегчением вздыхает. Слава всем богам, она снова под защитой своей ведьмачки.