oh, be for me the sky

      Стрекоза и сама толком не понимает, как так вышло, что она снова танцует с Ливи — уже в четвертый раз за две недели, — но отрицать очевидное бесполезно: ей это нравится. Ливи — теплая, приятная в объятиях; она доверчиво подается в руки Стрекозы, абсолютно уверенная, что та не даст ей упасть. Стрекоза не лучший танцор в Каэр Морхене — да и среди Котов, если честно, тоже не первый номер, — но она легка на ногах и быстро учится, а Ливи, похоже, совсем не смущают оплошности.       Здесь, в Каэр Морхене, Ливи расцвела. Наблюдать за этим — настоящее удовольствие. Всего две недели работы с Эскелем, а вчера после ужина, когда Стрекоза проводила ее к кабинету и заглянула внутрь, большой стол был уже наполовину пуст; рядом с письменным столом Эскеля ждала своего часа стопка книг учета — высотой почти с саму Ливи. Эскель тогда пробормотал: «Лучшая помощница на свете», — так тихо, что человеческое ухо бы не уловило. Ливи явно живет этой работой: каждый вечер за ужином у нее находятся истории о проделанном, и она светится от восторга, пересказывая похвалы Эскеля — за ум, за аккуратность, за умение наводить порядок.       Ее страх перед Эскелем полностью исчез; от Котов-мужчин она тоже больше не шарахается — разве что иногда от Кияна, но это вполне справедливо: Киян умеет напрягать даже других Котов. И с Волками она освоилась, как и с некоторыми Грифонами. Осторожность к другим Школам Стрекоза считает здравым инстинктом, а не недостатком.       И при всем том, что Ливи — миниатюрная и такая милая — могла бы сесть где угодно в зале, она снова и снова приходит именно к Стрекозе: устраивается рядом, прижимается плечом, и от нее тянет спокойным довольством, когда Стрекоза обнимает ее за талию. Это… это пугающе приятно. Рах и Веспер то и дело бросают на Стрекозу понимающие взгляды — к счастью, пока не позволяя себе комментариев при Ливи, — а Айден любит многозначительно шевелить бровями и ухмыляться всякий раз, когда Ливи не смотрит.       Наверное, Стрекозе следовало бы что-то сказать ей, обозначить границу или хотя бы прояснить ситуацию. Но… она не благородный до усрачки Волк. Она Кошка. А Коты умеют наслаждаться маленькими радостями, пока они есть. Ливи рано или поздно найдет себе какого-нибудь рыцарственного Грифона или обаятельного Журавля — это почти неизбежно. А до тех пор Стрекоза возьмет все, что ей достанется: запах ее радости, звук ее смеха, тепло ее тела сквозь шерсть и шелк туник и платьев.       В прошлые три танцевальных вечера Ливи оставалась на площадке до тех пор, пока бард наконец не выматывался настолько, что переставал играть. Сегодня же — после трех или четырех танцев — она морщится, словно у нее болят ноги. Стрекоза жестко давит в себе порыв подхватить ее на руки.       — Ливи? Ты в порядке?       И, по крайней мере, она снова не ляпнула «милая». Это было бы… тревожно. Обычно у Стрекозы лучший контроль над своим языком.       — Просто немного натерла ноги, — отвечает Ливи. — Весь день бегала туда-сюда в библиотеку. Похоже, с танцами на сегодня достаточно.       — Ладно, — выдыхает Стрекоза и… мешкается. Это ужасная идея. Она собирается сделать это в любом случае, но идея все равно ужасная. — Не хочешь… не хочешь пойти посидеть на стенах? Вечер хороший. Там потише.       Ливи улыбается ей снизу вверх.       — Только если отнесешь меня, — отзывается она, как будто это какое-то препятствие.       Стрекоза даже не отвечает — просто подхватывает ее на руки. Ливи смеется — легко, звонко, — обвивает рукой плечи Стрекозы, и та уносит ее прочь, изо всех сил стараясь не чувствовать себя каким-то триумфальным воином, уносящим с поля великой битвы бесценную добычу. Она ведь еще не сражалась за Ливи. Пока.       Ночь теплая и приятная, но на стенах никого, кроме них двоих. Стрекоза выбирает угол, садится, прислонившись спиной к камню, и устраивает Ливи у себя на коленях. Ливи вздыхает с явным удовольствием.       — Ты… ты стала лучше держаться, — произносит Стрекоза спустя какое-то время, довольно неловко. — Меньше вздрагиваешь от каждого шороха.       — Ну да, — откликается Ливи. — Здесь тени куда менее страшные. Самое ужасное, что в них может скрываться, — это ведьмак. А кроме вашего довольно обескураживающего свечения глаз, я пока не нашла в ведьмаках ничего и вполовину столь же устрашающего, как… ну. Как старый лорд Велен. Или те мужчины, что попадались мне по дороге к границе.       Стрекоза поначалу и не осознает, что тихо рычит.       — Больше никто никогда к тебе и пальцем не прикоснется, — обещает она. — А если попробует — я отрублю их все до последнего.       Ливи хихикает — и Стрекоза понимает, что благородные дамы, кажется, не всегда реагируют на кровожадные клятвы мести так, как положено по учебникам. Но это почему-то успокаивает.       — Мне всегда нравились старые романтические истории, — задумчиво говорит Ливи, устраиваясь в объятиях Стрекозы еще удобнее и откидывая голову ей на плечо — вероятно, смотрит на звезды. — Я так хотела, чтобы за мной явился рыцарь, как в сказках: подхватил на руки, усадил на белого коня и увез в безопасное место.       — Ты сама себя спасла, — неловко отвечает Стрекоза. — А я… вовсе не рыцарь.       Если Ливи нужен рыцарь, ей бы прижиматься к какому-нибудь Грифону, а не к побитой жизнью Кошке…       — Нет, — отзывается Ливи и ерзает, пока не удается как следует поднять голову, чтобы улыбнуться Стрекозе — широко и тепло; воздух наполняется запахом меда, лаванды и радости. — Ты лучше. Ты настоящая.       Стрекоза тяжело сглатывает.       — Разве?       — Конечно, — уверяет Ливи; Стрекоза не в силах оторвать взгляда от ее глаз — изумрудно-зеленых даже в темноте. — Гораздо лучше.       Она чуть колеблется, прикусывает губу.       — Когда рыцарь спасает деву… — продолжает Ливи наконец, и в ее запахе появляется нервная нотка. — По обычаю дева награждает его поцелуем.       — Я все еще считаю, что ты спасла себя сама, — хрипло выдыхает Стрекоза. — Но… э-э…       Она тянется и накрывает ладонью щеку Ливи.       — Милая Ливи, если ты захочешь меня поцеловать, я никогда не скажу «нет».       Ливи склоняется к ее руке.       — Я могу быть не очень хороша в этом.       — Мне все равно, — выпаливает Стрекоза — прямо и честно. — Если хочешь, я научу тебя.       Ливи улыбается — медленно и сладко, а ведьмачье, чертовски неторопливое сердце Стрекозы переворачивается в ее груди, — и наклоняется вперед.       — Тогда научи меня, — шепчет она, теплое дыхание касается губ Стрекозы.       Стрекоза тоже подается вперед. Ливи издает крошечный, невнятный звук, обвивает руками шею Стрекозы и позволяет себя поцеловать — размыкает губы и тихо вздыхает от удовольствия, когда Стрекоза осмеливается вплести в поцелуй язык. От нее пахнет радостью, покоем и нарастающим желанием; она теплая, ладная, идеально умещается на коленях Стрекозы; сама Стрекоза вполне могла бы остаться в этом мгновении до конца своих дней.       — Ох… — бормочет Ливи, когда они наконец отстраняются — немного, лишь настолько, чтобы Стрекоза могла открыть глаза и полюбоваться выражением ошеломленного блаженства на прекрасном лице Ливи. — Мне понравилось. Можно еще?       — Сколько захочешь, — хрипит Стрекоза в ответ.       Ливи улыбается и тянется к ней, и Стрекоза изо всех сил старается, чтобы второй поцелуй был достаточно хорош, чтобы заслужить третий. Видимо, что-то она все-таки делает правильно, потому что Ливи прижимается ближе, без колебаний доверяя весь свой вес рукам Стрекозы, тихо и довольно мурлычет где-то в глубине своего горла и позволяет двум поцелуям перерасти в три, в десять — в то, что Стрекоза со временем осознает как почти полчаса мягких, восторженных поцелуев.       Когда она наконец чуть откидывается, давая Ливи перевести дыхание, та выглядит потрясающе. Ее кожа слишком темная, чтобы румянец был заметен, особенно ночью, но глаза искрятся, губы припухли от поцелуев, и выглядит она такой счастливой, что почти ослепляет. И пахнет она счастьем — сладко и восхитительно; Стрекоза с радостью утонула бы в этом запахе, дай ей волю.       Ливи прячет голову под ее подбородком и вздыхает с совершенным довольством. Стрекоза обнимает ее за талию чуть крепче, другой рукой проводит по волосам и думает, насколько глупо было бы просто уснуть вот так. Ночь теплая — даже здесь, в горах, — а Стрекоза раньше спала и в куда худших местах. И если она не поднимется, ей не придется отпускать Ливи.       — То есть, когда ты сказала, что предпочитаешь женщин… — тихо говорит Ливи, ее дыхание мягко касается ключицы Стрекозы. — Ты имела в виду это?       — Именно это, — подтверждает Стрекоза — но ее тут же накрывает отвратительная мысль. — Это… это ведь не потому, что ты решила, будто обязана, потому что я тебя нашла? Да?       Ливи выпрямляется и смотрит Стрекозе прямо в глаза — ни следа лжи ни в позе, ни в запахе.       — Ни капельки, — упрямо отвечает она. — Я… с тобой мне спокойно. Будто со мной ничего не может случиться, пока я в твоих руках. Мне нравится, как ты произносишь мое имя. И я думаю, что ты невероятно красивая. И целовать тебя — куда, куда лучше, чем мальчиков, с которыми я флиртовала в Третогоре.       У Стрекозы на все это очень много чувств, но предательский рот выдает лишь:       — Ты считаешь, что я… что?       — Красивая, — повторяет Ливи с очаровательной широкой улыбкой. — Я могла бы вечно смотреть на твои спарринги. А твои глаза — как мед на солнце. И мне ужасно хочется однажды заплести тебе волосы в косу. — Она нежно проводит пальцем по шраму на щеке Стрекозы и продолжает: — Сравнивать тебя с кошкой, наверное, банально, но однажды, много лет назад, мать взяла меня в Зерриканию, к своим дальним родственникам. У местного лорда был охотничий парк со львами. Мы подошли совсем близко — думаю, он просто хотел похвастаться, — и я до сих пор помню, как двигались львицы: гладко, изящно, опасно, словно им нечего бояться. Совсем как ты.       — А, — выдыхает Стрекоза, почти оглушенная этим внезапным, ошеломляющим откровением.       Ливи считает ее красивой.       И что, блять, ей с этим делать?       Отвечать взаимностью, очевидно.       — Ты прекрасная, — вторит она. — И… бля, такая смелая, умная и упрямая.       Ливи тихонько хихикает.       — Упрямство обычно не считают комплиментом для благородных дам.       — Ведьмаки — считают, — возражает Стрекоза. — Ты бы сюда не добралась, если бы не была настолько же упрямой, насколько смелой. — Она фыркает. — Знаешь, почему Эскель зовет барда «кошачьей мятой»?       — Нет, — хмурится Ливи. — Почему?       — Красота, отвага и талант, — отвечает Стрекоза. — Ведьмачья кошачья мята. Пиздецки опьяняет. А ты… ты — это красота и смелость, ум и упрямство, сладость и тепло…       Слова путаются на языке — не совсем те, что она хотела бы сказать, но и не ложные. Ливи улыбается, как солнечный свет, обхватывает ладонью щеку Стрекозы и наклоняется ближе. Да — целоваться куда лучше, чем беспомощно спотыкаться о собственные мысли, пытаясь объяснить, чем Ливи так чертовски притягательна.       Ливи, похоже, совершенно не против вернуться к поцелуям: она издает тихие, довольные звуки всякий раз, когда Стрекоза слегка прихватывает ее губы зубами или притягивает еще ближе. Ее легкий вес и тепло — восхитительное отвлечение. Стрекоза почти уверена, что даже если рядом на стены приземлится неебически огромный дракон, она этого не заметит — не тогда, когда Ливи пахнет счастьем и похотью и все время тянется ближе, ладонями скользя по волосам Стрекозы, по плечам, по уязвимой линии шеи на ее затылке.       Обычно Стрекоза яростно возражала бы против подобных прикосновений. Но… Ливи можно. Ливи — безопасна. Ливи — та, кого Стрекоза должна оберегать, и еще никогда та не была в большей безопасности, чем сейчас: раскинувшись на коленях Стрекозы на стенах самой защищенной крепости Континента, укрытая ее руками.       Стрекоза убила множество чудовищ и немало людей; ее руки запятнаны кровью не меньше, чем у любого другого ведьмака. И никогда в жизни она не делала ими ничего лучшего — прижимать Ливи к себе, гладить ее по спине, заставляя довольно мурлыкать, мягко разминая костяшками пальцев вдоль линии позвоночника — ритмичная ласка, нужная Стрекозе не меньше, чем самой Ливи. Она не может сдержать низкого, довольного рокота в груди — тихого, непрерывного, похожего на дальний гром в горах.       В конце концов Ливи снова чуть отстраняется, подавляя зевок, прячет голову под подбородком Стрекозы и удовлетворенно вздыхает — а спустя несколько минут, к изумленной радости Стрекозы, засыпает. Боги, это доверие… грудь Стрекозы сжимается от обожания и яростного, всепоглощающего желания выпотрошить любого, кто осмелится даже взглянуть неправильно на ее прелестную Ливи.       Убивать, впрочем, некого, так что вместо этого Стрекоза встает с Ливи на руках и относит ее в покои. Осторожно укладывает в постель, аккуратно снимает танцевальные туфельки и укрывает тяжелыми меховыми одеялами.       Ливи на мгновение шевелится и улыбается Стрекозе снизу вверх.       — Доброй ночи, моя львица, — шепчет она.       Стрекоза наклоняется и касается ее губ поцелуем, не в силах устоять перед этой сладкой улыбкой.       — Спи спокойно, моя милая Ливи, — отвечает она.       Ливи уютно устраивается в постели, издав довольный звук, и засыпает еще до того, как Стрекоза успевает погасить свечу на прикроватном столике.       Стрекоза возвращается в собственные покои, валится на кровать, скидывает сапоги и некоторое время просто смотрит в потолок, изредка облизывая губы — пробуя на вкус остатки солоновато-сладких поцелуев Ливи.       Блять, да она же по уши втрескалась в эту девчонку. А Ливи…       Каким-то образом — лишь боги ведают как — Ливи чувствует к ней то же самое.

×××

      Оливия просыпается в своей постели и на мгновение не может понять, отчего она так невероятно счастлива. А потом вспоминает — и какое-то время просто лежит, прижав пальцы к губам, краснея до самых кончиков ушей и улыбаясь в потолок.       Стрекоза поцеловала ее.       Стрекоза сказала, что она прекрасная и умная, и упрямая, и сладкая — и поцеловала ее.       И это ощущалось гораздо приятнее, чем те немногочисленные неловкие поцелуи в Третогоре. Не только потому, что Стрекоза явно куда лучше знает, что делает, чем мальчишки из Третогора, — а потому что… потому что Оливия действительно, по-настоящему хотела целовать Стрекозу. Она просто… она такая… такая красивая, и добрая, и смелая, и нежная, и…       И все то, о чем Оливия когда-либо мечтала, представляя настоящего рыцаря, который придет и спасет ее. Только лучше. Потому что она — настоящая.       И… похоже, это именно то, что имела в виду Стрекоза, когда сказала, что предпочитает женщин. И Оливия… в Редании она бы никогда об этом даже не задумалась, никогда бы не вообразила, что подобное вообще возможно. Но здесь, в Каэр Морхене, где у Владыки есть мужчина-консорт и мужчина-возлюбленный, где, похоже, никого не волнует, кто с кем делит постель, если все по взаимному согласию…       Оливия куда охотнее оказалась бы в объятиях Стрекозы, чем в чьих-либо еще. Танцевала бы с ней, сидела рядом, целовала бы ее — и не любого из мужчин, которых она когда-либо знала. Стрекоза невероятная и ласковая, и колючая, и чудесная — куда больше, чем кто-либо из третогорских мальчишек и даже любой из ведьмаков здесь, в Каэр Морхене.       Так что если это и значит «предпочитать женщин», то… Оливия определенно предпочитает женщин.       Она поднимается и в счастливом тумане собирает купальные принадлежности, а потом весь спуск в источники и весь завтрак ходит с совершенно нелепой улыбкой, одаривая ею всех вокруг. Все улыбаются в ответ — видимо, потому, что рады видеть ее в таком хорошем настроении. После завтрака Оливия следует за Миленой в комнату, где работают швеи, и устраивается с ворохом штопки. Милена берет в руки вышивку, улыбается другим мастерицам, и какое-то время они трудятся в тихом умиротворении, пока Милена наконец вполголоса не произносит:       — Знаешь, вид у тебя — как у кошки, добравшейся до сливок, дорогая. Осмелюсь спросить?       — Стрекоза, — мечтательно вздыхает Оливия.       Милена тихо смеется.       — А, так она все же что-то сказала? Замечательно. В Редании я бы, пожалуй, посоветовала тебе беречь репутацию, проводя с нею столько времени. Здесь, в Каэр Морхене? Айден говорит, что она человек достойный — хоть и колючая, как любой уважающий себя ведьмак, — да и от других я слышала о ней только хорошее. А главное — здесь никого не волнует, с кем ты делишь постель, пока всем участникам это в радость.       — Спасибо, — шепчет Оливия и делает еще несколько стежков. Она чинит одну из туник принцессы: как той удалось разодрать ее по целому боку, Оливия решительно не может вообразить. — Но… ай, к черту, Милена, ты ведь сама знаешь, чему нас учат — а чему нет. Что вообще делают две женщины, кроме как целуются?       — Я… — начинает Милена и замолкает. — Знаешь, я собиралась сказать, что понятия не имею, — продолжает она после долгой паузы. — А потом вдруг поняла, что, пожалуй, имею довольно неплохое представление.       — Как? — выпаливает Оливия, от неожиданности роняя иглу. Милена — знает, что делают две женщины вместе в постели?       — Не из личного опыта, — пожимает плечами та. — Женщины меня не привлекают. — Она бросает взгляд на остальных швей. Госпожа Аниэла ухмыляется в ответ; три другие женщины, по всей видимости, полностью поглощены работой. — Но… что ж. Между книгами, которые одалживал мне Лютик, и… хм… творческим подходом Ламберта я, пожалуй, могу сделать кое-какие выводы.       Госпожа Аниэла усмехается.       — Ведьмаки — народ весьма изобретательный, — говорит она, а остальные швеи поднимают головы и согласно кивают.       Оливия чувствует, как у нее вспыхивают щеки. Она совсем не планировала превращать этот разговор в публичный.       За следующие три часа она, однако, узнает очень многое. Швеи — все как одна простолюдинки, без тонкой благопристойности, которой так щепетильно держались прежние спутницы Оливии, — ничуть не стесняются рассказывать о том, чем и как занимались с теми или иными ведьмаками. Оливия молча благодарит свою темную кожу за то, что та скрывает ее бесконечный румянец, и внимательно слушает.       К ужину она все еще пылает смущением, и Стрекоза бросает на нее слегка встревоженный взгляд.       — От тебя странно пахнет.       — У меня был крайне познавательный и исключительно неловкий разговор, — признается Оливия.       Стрекоза пожимает плечами, обнимает ее одной рукой — и позволяет Оливии устроиться щекой в изгибе ее шеи. Здесь безопасно: в тепле Стрекозы, в силе ее объятий, в легком минеральном запахе горячих источников, все еще витающим в воздухе после утреннего купания. Самое безопасное место на свете.       Тем же днем Оливия разбирает бумаги в кабинете Эскеля, переписывая сведения из старых зерновых отчетов в большие гроссбухи, которые для нее сделал Ян. Работа не требует особых размышлений — и потому мысли сами возвращаются к тому, о чем говорили швеи и Милена.       Хочет ли она чего-то большего, чем поцелуи?       Потому что — о да — она определенно хочет снова целовать Стрекозу. Часами. В ее объятиях, прижимаясь ближе, растворяясь в дивном тепле ее тела.       Но… чего-то больше?       У Стрекозы длинные пальцы и тонкие руки, все в шрамах — но красивые. Кожа светлая и неожиданно мягкая там, где не изрезана следами старых боев. Она стремительна и изящна, словно львица; прекрасна, как песня. Может, не по меркам знати, среди которой Оливия прожила всю жизнь, но уж точно — по ее собственным.       В ней сразу видно воина: куда опаснее любого человеческого солдата или рыцаря, опаснее даже тварей, что прячутся во тьме. И все же Оливия никогда ее не боялась — ни в их первую встречу, когда сама стояла на коленях посреди пыльной улицы безымянного городка, а Стрекоза нависала над ней, ни потом, когда та пришла за ней с почерневшими от эликсиров глазами и доспехами, заляпанными кровью чудовищ.       Она хотела поцеловать ее уже давно. Даже если и не решалась признаться самой себе.       Эскель мягко прочищает горло.       — Эм… — произносит он, и Оливия поднимает на него взгляд от гроссбухов. — Просто… чтобы ты знала, Ливи. У вожделения очень характерный запах.       — Что? — ошарашенно переспрашивает Оливия, выныривая из своих мыслей.       — Твою ж, — выдыхает Эскель, проводя ладонью по изрезанной щеке. — Тебя никто не предупреждал, что ведьмаки чуют эмоции?       Оливия закрывает лицо руками.       — О боги…       — Все в порядке! — поспешно заверяет Эскель. — Меня это не тревожит — я столько времени провожу рядом с Лютиком, что, если честно, этот запах уже давно стал фоновым. Я просто… решил, что тебе стоит знать… — Он осекается, качает головой и усмехается с легким раскаянием. — Прости, что смутил. Значит, вы со Стрекозой во всем разобрались?       — В Каэр Морхене вообще бывают тайны? — глухо спрашивает Оливия из-за ладоней.       — Очень редко, — отвечает Эскель. — Хотя можешь как-нибудь спросить Лютика, в какой фарс превратилась его героическая миссия по убеждению меня и Геральта, что мы, между прочим, любим друг друга.       — Оу, — отзывается Оливия, широко распахнув глаза, когда отнимает руки от лица. — Так вот почему здесь нет шпионов! А я все гадала, как вам это удается!       Эскель усмехается.       — Ага. Мы чуем ложь, страх, вину — и все такое. Очень полезно и жутко бесит всех наших врагов. Правда, есть и побочный эффект: мы неизбежно суем носы в личную жизнь друг друга. — Он приподнимает бровь. — Это ведь Стрекоза, да?       Оливия кивает и снова прячет лицо в ладонях.       — М-м, — тянет Эскель, и она выглядывает на него сквозь пальцы. Он криво улыбается. — Стрекоза — отличная ведьмачка и хороший человек. Но если ты расскажешь ей, что я сказал нечто подобное, она наверняка попытается меня пырнуть — просто из вредности. Так что я буду признателен, если ты сохранишь наш разговор в секрете.       Оливия хихикает.       — Я буду молчать, — обещает она, полностью опуская руки. — Здесь ведь… никому нет дела, если в отношениях двое мужчин… или две женщины, или… или…       — Или, — соглашается Эскель, все еще ухмыляясь. — Пока ты счастлива, никому нет дела. Ведьмаки… у нас нет роскоши быть разборчивыми в любви. Мы вообще лишь недавно познали, что значит быть любимыми. Ни один ведьмак не станет отнимать у братьев — или сестер — то немногое счастье, которое им удается найти.       — Оу, — откликается Оливия, прикусывая губу. Печаль — глубокая, древняя печаль — звучащая в этих словах, почти оглушает. — Я хочу сделать Стрекозу счастливой.       — Тогда, полагаю, у тебя получится, — кивает Эскель и, хвала богам, возвращается к своим бумагам.       Оливия тоже склоняется над записями и изо всех сил старается не думать о том, как сильно ей нравится целовать Стрекозу. Потому что даже если Эскель уверяет, что все в порядке, ей совсем не хочется, чтобы весь кабинет пропах ее… ее желанием.       Судя по всем урокам, которые Оливия когда-либо получала, благовоспитанные знатные дочери вообще не должны испытывать вожделения. Впрочем, они также не сбегают к ведьмакам в ночь накануне собственной свадьбы — так что этот свод правил она уже решительно выбросила в окно.       Оливия ухмыляется, глядя на стопку пергамента перед собой. Ну и к черту всю эту лабуду про «примерных высокородных дочерей», значит. Она — жительница Каэр Морхена. А настоящие жители Каэр Морхена заботятся о том, чтобы их ведьмаки были счастливы.       Тем вечером, после ужина, она не остается слушать песни Лютика. Вместо этого Оливия бросает на Стрекозу полный надежды взгляд — и та ухмыляется в ответ, снова уводя ее на стены. Оливия устраивается на коленях у своей… своей любимой ведьмачки, прижимается ближе, целует Стрекозу в щеку и тихо говорит:       — Я не знаю, к чему, кроме поцелуев, я готова, но… но я хочу быть твоей, Стрекоза. Твоей дамой. А ты — будь моей львицей.       Зрачки Стрекозы расширяются.       — Я всегда буду твоей львицей, милая Ливи, — хрипло отвечает она, обхватывая ладонью ее щеку и притягивая другой рукой к себе. — И я буду целовать тебя, пока не рухнут все гребанные звезды с небосклона, если это все, чего ты когда-либо захочешь. И никогда не попрошу большего.       Оливия сияет и прижимается ближе, в безопасности — в объятиях своей львицы.       — Тогда поцелуй меня, — шепчет она.       Стрекоза наклоняется и льнет поцелуем к ее губам.       Оливия закрывает глаза — и без остатка предается любви.

×××

      Три дня спустя, после ужина, Белый Волк поднимается с места и объявляет, что расследование дел короля Визимира выявило множество нарушений договора — и ведьмакам Каэр Морхена снова придется готовиться к войне.       — Белый Волк! — ревут ведьмаки, и Ливи вздрагивает от мощности этого звука.       — Ха! — раздается голос Седрика сквозь поднявшийся гомон. — Плати!       — Еще и трех недель не прошло, — возражает Веспер, а Стрекоза закатывает глаза и целует Ливи в лоб.       — Знаешь что, — тихо бормочет она, пока за столом Котов разворачивается веселая перебранка. — Я принесу тебе голову Веленa.       — Спасибо, не надо, — отвечает Ливи, поднимая на нее встревоженный взгляд. — Просто возвращайся целой и невредимой.       — Обещаю, — заявляет Стрекоза, скрепляя обещание поцелуем.