Рецидив

Тишина в кабинете была не пустой, а густым, выверенным до герца звуком. Нилу нравилось думать, что он сам её создал, словно акустик, подстраивающий зал для единственного инструмента. Глаза зацепились за монитор. На нём — чёрно-белое изображение кабинета Эндрю, поданное через объектив, вмонтированный в ручку его кресла. Нил откинулся на спинку стула, сложил пальцы домиком, продолжая наблюдать за тем, как Эндрю пытался работать. Как его пальцы, такие изящно тонкие, обычно уверенные и точные, замирали над клавиатурой, выдавая мелкую, неконтролированную дрожь. Взяв в руки карандаш, Нил вывел ужасно неразборчивым почерком: «Фаза 4. Прогрессирующая когнитивная дисфункция. Утрата исполнительных функций.» Это было прекрасно. Пять лет Нил шёл к этому. Подобно архитектору, рисовал чертёж хрупкой цепочки, готовой рухнуть от любого дуновения. Каждая паническая атака, каждая бессонная ночь, каждый исступлённый взгляд в пустоту был кирпичом здания, которое Нил возводил с математической точностью. Он чувствовал изощрённое удовольствие. Глядя на то, как Эндрю рвёт на себе волосы, разбивает костяшки в кровь, а после пластом падает на пол, содрогаясь в рыданиях, сердце Нила невольно сделало кульбит. Губы сами приподнялись в оскале. Нил с материнской нежностью коснулся кончиками пальцев экрана монитора, на котором Эндрю, лёжа на холодной плитке, тихо рыдал от безысходности. — Скоро всё закончится, милый, — Он сглотнул. — Обещаю.

☆☆☆

В нос ударил запах сырости, в самом помещении было холодно и темно. Одна-единственная лампа слабо светила над головой, создавая неуютный полумрак. Он сидел за огромным металлическим столом, прикованный к нему наручниками. Перед глазами было огромное окно, в котором он видел только своё отражение. Глаза холодного голубого оттенка смотрели на него презрительно. Лицо изуродовано — хотя бы это отличает его от отца. Он мёртв. Уже мертв. Страх окутал Натаниэля. Руки начали потеть, а дыхание всё учащалось. Сердце билось в грудной клетке, словно часовой механизм бомбы, отсчитывающий последние секунды до взрыва. Снаружи, за дверью кабинета, голоса незнакомцев сплетались в оглушительный, ядовитый клубок. Осколки фраз впивались в уши, как стекло. «Да он весь в отца-упыря.» «Как его отмыть-то от этого всего?» «Кто возьмётся за его дело?» Натаниэль зажмурился, пытаясь стать невидимым, испариться во тьме, что поглощала комнату. Вдруг тяжёлая металлическая дверь кабинета с леденящим душу скрежетом,после которого в коридоре воцарилась мёртвая тишина, отворилась, пропуская полосу света. Натаниэль вжался в стул, затаив дыхание. Ему казалось, что люди отца его найдут и за шкирку приведут обратно в подвал, оставляя его в лапы смерти. Но шаги были чужими. Лёгкими, уверенными. Натаниэль решился поднять голову. В свете лампы стоял молодой человек. Невысокий, из-за этого казался почти хрупким, пока не расправил плечи, которые моментально сделали его неприступной стеной. Чёрная атласная рубашка, одетая явно небрежно и наспех, добавляла ему солидности. Но это не имело никакого значения. Важны были его глаза. За них Натаниэль зацепился первым делом, словно за якорь. Карие, в полумраке помещения почти чёрные, острые, как сталь. Они разглядывали его. Но под этим взглядом Натаниэлю не хотелось спрятаться, от этого взгляда кожа не покрывалась мерзкими мурашками. Он смотрел на него как на самую большую и интересную задачу, которую должен решить. — Меня зовут Эндрю Миньярд, — Его голос был ровным, расслабленным. — Я буду твоим адвокатом. Он произнёс это с горделивой важностью. Он пробовал каждую букву на вкус, а после с наслаждением уголки его губ едва заметно приподнялись. — Они говорят, что я сумасшедший, — выдавил из себя Натаниэль, его голос сорвался на шёпот. Эндрю на секунду задумался. Он поставил папку с документами на стол с характерным шлепком, сел напротив Натаниэля. Руки сложились на груди крестом, его взгляд скользнул по двери, за которыми стихли голоса. — Возможно, — согласился он, в его тоне не было ни капли утешения, лишь холодный, безжалостный анализ. Он посмотрел на Натаниэля с вызовом. — Но разве есть разница? Ты — свидетель. Мой свидетель. Эндрю протянул руку как жест, завершающий сделку. — Твоя правда сейчас принадлежит мне. А я свою собственность защищаю до конца. Натаниэль медленно вложил свою дрожащую и липкую от пота ладонь в чужую, сухую и уверенную. В тот миг в его груди что-то щёлкнуло. Этот человек не просто стал спасителем.Он присвоил Натаниэля себе навсегда. Он тот, кто вытащил его из ада, подарив шанс на новую жизнь без страха и лжи. Подарил право на имя. На существование. На будущее. Впервые в жизни кто-то посмотрел на его разбитую, испачканную в крови и грязи душу, увидев там не только мусор и ложь, а ценную собственность. Собственность, которая навеки уже принадлежит Эндрю.

☆☆☆

Нил смотрел в окно на огни ночного города. Сигарета дотлела почти до фильтра, Нил ни разу не закурил, он чувствовал горький, щекочущий ноздри запах дыма, тёплое исходящее тепло от окурка. Нил был не в силах поднести его к губам. Перед глазами стояла одна и та же сцена, которая сжимала его органы, пропуская их через мясорубку. Закрывая глаза,он раз за разом видит, как Эндрю сидел на кухне — после ухода Рене — сгорбившись, от его ровной осанки не осталось ничего. В руке он неуверенно держался за нож, как за последнюю надежду. У Нила под веками намертво выжегся кадр, как Эндрю вдавливал острое лезвие в свою белую кожу. У самого Нила в тот момент сердце остановилось. Его затошнило, а руки стали трястись. Лишь когда Эндрю швырнул нож в сторону и с грохотом, уронив на стол голову, что-то рыча, впивая пальцы в волосы, дёргая себя за локоны, Нил выдохнул. Ожидаемого спокойствия не последовало. Нил по-прежнему сжимал руки в кулаках, стискивал зубы. Окурок полетел в пепельницу. Он чуть не лишился своего сердца, которое он, гений, допустил. Его Эндрю, его причина жить — чуть не превратился в окровавленный труп на кухонном столе из-за его же, Нила, непростительного просчёта. Он глубоко, с дрожью выдохнул. В ушах звенело. Одна мысль, до ужаса навязчивая, не отпускала. Нил вышел из кабинета, не глядя по сторонам, сел в машину и поехал. Он действовал быстрее, чем его мозг успевал обдумывать. Всё это могло вылиться в ужасные, неразрешимые последствия. Но Нила это не волновало ни капли. Им двигало странное, съедающее изнутри чувство чего-то непонятного. Что-то, что Нил не сможет объяснить. Не сейчас, никогда. Он вдавливал педаль газа, нарушая всевозможные правила. Но это не важно. Ничего не важно. Кроме одного. Он припарковался в двух кварталах. Дальше всё было на автопилоте. Будто Нил делал это постоянно. Будто приходить в чужую квартиру — это сродни почистить зубы утром. Его пальцы сами нашли код от подъезда.Ноги сами поднимали его по лестнице к седьмому этажу со скоростью света. Он не чувствовал конечности в нижней части тела. Сердце колотилось где-то в горле. Вставил ключ в замок,повернул. Дверь беззвучно открылась. В квартире пахло таблетками, малиной и табаком. В гостиной было темно, лишь немного света попадало из кухни. Нил замер на пороге. Эндрю сидел за столом, склонив голову на скрещенные руки. Рядом с его локтем лежал тот самый нож. Чистый. Неиспользованный. А сам Эндрю сопел. Его дыхание было ровным, но прерывистым, как у выдохшегося ребёнка. Лицо было расслабленным, мирным, от бывалой истерики не осталось и малейшего следа. Только синяки под глазами цвета спелой сливы выдавали долгие бессонные и мучительные ночи. Волна такого всесокрушающего облегчения накатила на Нила, что у него подкосились ноги. Он прислонился к косяку, чтобы не упасть. Глаза застилали слёзы. Не от жалости. От безумной, болезненной, собственнической радости. Мой. Мой. Мой. Он простоял так, может, минуту, может, десять. Наблюдая за тем, как поднимается и опускается спина Эндрю. Облизнув пересохшие губы и сглотнув накопившуюся слюну, он приблизился, передвинул нож подальше, кончиками пальцев — осторожно, будто Эндрю ценный в Лувре экспонат — прикоснулся к его белокурым волосам. Нил всегда восхищался Эндрю. Для Нила Эндрю был подобен Богу. Самый настоящий. Эндрю сотворил Нила, он спас его, он подарил ему второй шанс, он дал ему новую жизнь и возможность на имя. Его внешность была его первым обманом и его главной правдой. Невысокий, но сбитый, словно сжатая пружина. Плечи, на которые можно было повесить мир, и широкие ладони с толстыми костяшками — руки не адвоката, а грузчика, готовые в любой момент смять противника в мяч. Он и был грузчиком — только таскал не ящики, а чужие грехи. И его спина, ровная и широкая, даже в отчаянии не гнулась, а лишь напрягалась, как спина быка перед ударом. А его лицо... Оно не сходило с обложек журналов, но никто не видел в нём того, что видел Нил. Бледная кожа, которая на висках просвечивала синевой — будто его вылепили из мрамора и забыли раскрасить. И эти волосы. Цвета пшеничной соломы, выгоревшей под чужим солнцем. Безжизненные пряди, которые он в ярости зачёсывал пальцами, когда заходил в тупик. Но такие шелковистые и любимые Нилом. И главное — глаза. Глубоко посаженные, карие до черноты. В них не было ни капли света. Они были как два провала в иной мир, куда Нил мог смотреть бесконечно. В них была та самая тьма, которая когда-то вытащила его на свет. Нил всегда восхищался Эндрю.Он ещё никогда не видел человека сильнее, чем Эндрю. Нил, весь Нил, принадлежит Эндрю, и только Эндрю. Лишь одному Эндрю. На собственном лице появилась лёгкая, почти призрачная улыбка. Нил приблизился к Эндрю, неслышно целуя локон его волос. Он замер, затаив дыхание. Всё его существо было сосредоточено на одной точке — на том месте, где его губы коснулись безжизненных волос. Он ждал, что Эндрю вздрогнет, проснётся, почувствует вторжение. Но тело в кресле лишь глубже ушло в сон, выдохнув тихий, уставший звук. В ноздри ударил запах малинового шампуня. И этот момент его накрыло. Волна такого головокружения, такой всепоглощающей нежности, смешанной с животным ужасом и голодом. Пальцы сами поползли к вискам,чтобы дотронуться, провести по его щеке, чтобы почувствовать тепло его кожи. Он одернул себя в самый последний миг, когда ошибка была недалека. Один неверный шаг, и хрустальная иллюзия, столь непрочная, — рухнет. Нил выпрямился, лицо покрылось пеленой мрака, он в последний раз взглянул на спящее тело и ушёл. Он не может себе позволить,чтобы всё, что он выращивал столько лет, рухнуло. Перед тем как покинуть квартиру Эндрю, Нил зашёл в его кабинет. Увиденное никак его не удивило. Всё было разгромлено. Нил наблюдал за взрывом Эндрю, наслаждаясь каждым движением, упиваясь его падением. Нил не мог сам себе объяснить, по какой причине так сорвался с места, почему на нём так отразилось увиденное, чего ради, словно одержимый, гнал по трассе, зная, что Эндрю отпустил нож, что не станет себя калечить. Впрочем, он и есть одержимый.

☆☆☆

Дверь в его собственную квартиру закрылась с таким гулом, будто пушкой выстрелило у него в висках. Он прислонился к косяку, сжимая голову, точно намереваясь превратиться в лепёшку. Перед глазами всё ещё стоял тот кабинет. Каждая сброшенная папка, каждый брошенный предмет вырисовывал карту хаоса, который Нил собственноручно посадил в голове Эндрю. Он медленно сполз на пол в прихожей,упёршись лбом в холодную стену, смех, горловой, надтреснутый, почти истерический, вырвался из его груди. Он сделал это. Он довёл покорителя своего до ручки. И теперь, когда тот лежал сломанный, беззащитный, Нил не обнаружил в себе и толики того триумфа, которого ждал. В нём зияла огромная дыра пустоты. Дыра такая знакомая, будто ощущал на себе раньше. При смерти матери на его руках. При виде пристреленного отца. При допросах. При суде. Но появился Эндрю. Человек, который одним фактом своего существования вытеснял эту пустоту. Теперь, когда Эндрю погас по его же вине, пустота была больше. Ненасытней.