Рецидив

Он с огромным сильным усилием разлепил глаза. Первые минуты он пытался понять, где находится. На своей кухне. Эндрю выдохнул, пытаясь встать. Первым пришло ощущение, что его череп вскрыли тупым топором. Боль в висках пульсировала синхронно с мерзким подташниванием где-то под ложечкой. Бесячий свет в мозг впивается белыми иглами, а затекшая спина ныла от протяжной боли. Эндрю дернулся, пытаясь привстать, и мир наклонился. Горло сжала спазматическая волна, едва успев повернуться, он жалко, сухо вырвал на пол собственный желудочный сок. Горло и полость рта обожгло неприятно, оставляя за собой привкус желчи. Ладонь, упершаяся в пол, отозвалась огнём — содранные в мясо костяшки. Он закашлялся, и каждый рывок бил по рёбрам, как молотком. С трудом успокоившись, он вздохнул. Память вернулась обрывками, тяжёлыми и острыми: слишком громкий звук рвущихся бумаг, падающие книги и тумбочки, собственный хриплый рёв. Рене с просьбой… какой просьбой? О чем его просила Рене? В конце — пустота, в которую он провалился, словно в бездонный колодец. Бессмысленно. Слова отдавались эхом в черепушке. Всё было бессмысленно. Ничего не изменилось. Всё осталось по-прежнему. Эндрю наполнило чувство жалости. Настолько он жалок. Что он может сделать? Что он сделал, чтобы всё прекратилось? Он упал на самое дно и никак не может выбраться. Сколько бы ни пытался подняться. Эта яма слишком велика. «— Ты можешь хотя бы подумать над тем, чтобы посетить специалиста?» Голос Рене эхом раздался в голове. Эндрю выпрямился, голова закружилась, мешая ориентироваться, где-то в основании горла застрял неприятный ком тошноты. Он оперся головой о холодную стену, дыша так, будто он пробежал марафон. Взглядом осматривая кухню, телефона он не нашёл. Вставая на ноги, которые с трудом выдерживали собственный вес, он поплелся в кабинет. Брови нахмурились, а тревога начала просыпаться от, казалось бы, вечного сна, когда он подошёл к двери. Он отчётливо помнил, как оставлял её открытой. Эндрю сглотнул вязкую слюну, нижняя губа начала дрожать, и руки едва заметно затряслись. Сжав до боли и скрипа зубы, держась за стены, он почувствовал, как ноги начали сдавать: они еле держали его, иногда подкашивались, сгибались, не слушались, намереваясь упасть. С осторожностью поднёс руку к дверной ручке, и сжав холодный металл, ему пришлось подождать ещё секунд тридцать, чтобы открыть злосчастную дверь, будто там, за ней, скрывался самый страшный из возможных монстров. Эндрю закусил нижнюю губу так сильно, что почти почувствовал на языке привкус крови. Картина превзошла ожидания. Кабинет был полем боя после жесточайшей битвы с невидимым врагом. Книги сброшены на пол, стул перевернут, ковёр съехал, обнажив холодную белую плитку. Всё было так же, как вчера. Ничего не поменялось. Он обвёл комнату взглядом, ища телефон. Беспорядок, устроенный им самим, начинал выводить его из себя. Его взгляд упал на письменный стол. Страх обрушился, словно потолок на голову. Лучше бы потолок. Кончики пальцев онемели окончательно, а тошнота возвращалась неприятным привкусом. На столе, среди разорванных бумаг, разлитых чернил и осколков стекла от разбившейся вазы, стояла единственная уцелевшая вещь — старая фотография в простой деревянной рамке. Он с Аароном лет десять назад на выпускном. Оба они улыбались в камеру, такие молодые и беззаботные. Рамка стояла не так. Он помнил это с болезненной чёткостью параноика. Помнил, как она стояла — ровно, параллельно краю стола. Теперь она стояла на несколько ничтожных градусов левее. Такой незначительный наклон, незначительный для обычных глаз, но не для Эндрю. Для самого Эндрю это означало конец. Конец всему его существу. Мир сузился до этой картины. Эндрю не замечал ничего, паника принимала его в свои объятия, переламывая каждую косточку, разбирая на молекулы. Осознание, что в его квартире были посторонние, незваные люди, ударило его, будто сковородкой. В это мгновение он и умер. От очередной истерики его спас отвратительный звон будильника. Звонок рвал тишину, настойчивый, упрямый. Он был отвратительным, металлическим, словно скрежет по стеклу. Он доносился из-под груды книг, вырывая Эндрю из оцепенения. Секунду Эндрю просто сидел на коленях среди обломков, слушая. Казалось, звук выпиливает в его висках новые трещины. Работа. Мысль пришла тупая и далёкая, как из другого измерения. Ему нужно выключить этот звук, пока он не взорвал голову Эндрю на самые мелкие частицы. Он еле поплелся к источнику, опускаясь на холодный пол, стал разгребать бумаги. Пальцы наткнулись на холодный корпус телефона. Эндрю швырнул книгу, замирая и глядя на непрекращающий звенеть телефон. Одним мазком выключил будильник, он взял его в руки. 07:30 Понедельник На экране поверх времени висели уведомления о пропущенном звонке от Элисон и ниже — сообщение от Рене. Он нажал на экран, чтобы разблокировать. Палец дрожал. Телефон запросил отпечаток. Он приложил изуродованную, грязную от засохшей и непонятно откуда взявшейся крови подушечку фаланги. Датчик не распознал его с первого раза. Не распознал и со второго. «Жалкое зрелище», — подумалось Эндрю отстранённо, вводя пароль вручную. Он уставился на присланное сообщение Рене, когда телефон наконец открылся.

Рене

Доктор Нил Абрам Джостен. Он отличный психиатр. Жан посоветовал, он его друг.

22:05

Если ты позвонишь, скажи, что тебе его посоветовал Жан Моро.

Обратись к нему, если посчитаешь нужным.

22:05

Спокойной ночи, Эндрю.

22:10

И с последним сообщением номер. Он смотрел на цифры как на яд, разливающийся по венам, медленно убивая. Из его горла вырвался звук — что-то среднее между кашлем и сдавленным, болезненным смехом. В груди что-то заболело. Эндрю с трудом выдохнул, лёгкие стали в три раза тяжелее. Телефон опять завибрировал в руке. Элисон. Палец потянулся к зелёной кнопке. Он поднёс аппарат к уху, не в силах издать ни звука. — Эндрю? — Голос Элисон был лишён обычной резкости. В нём смешались усталость и что-то похожее на осторожность. Как говорят с онкобольными. — Да, — его собственный голос прозвучал чужим, просквоженным хрипотой. — Слушай, — она выдохнула прямо в трубку. И это до жуткого пугало Эндрю. — Твоё то дело с фармацевтическими сетями. Его передали Мартину. В этот момент земля ушла из-под ног Эндрю, оставив его бесконечно падать. Он потерял способность дышать всего на секунду, но эта секунда всё длилась и длилась, как тишина в трубке. — Совет директоров… — Элисон прокашлялась, шурша какими-то бумагами. — Ну, они видят статистику. Твои последние недели. Пропущенные дедлайны, срывы совещаний, — она говорила быстро, настолько, что Эндрю не поспевал за ней. — Мне поручили передать. Ты всё ещё гордость нашей компании, но… — она запнулась, — всем нужен отпуск, и ты не исключение. Ты сможешь вернуться только после терапии и с заключением от врача о профессиональной пригодности. — Я… — начал он, но голос подвёл. Предатель отказывался выдавать хоть малейший звук. — Возьми отпуск, Эндрю, — сказала Элисон, и в её тоне впервые пробилась искренность, грубая такая и безнадежная, но так не свойственная ей, что в груди Эндрю что-то расцвело. — Полечись. Потом разберёмся, это не конец света. Она положила трубку, а внутри всё опять потемнело. Он сидел на полу в разгромленном кабинете, прижимая к груди телефон. Тишина вернулась, густая, пугающая. Но Эндрю было плевать, он потерял последнюю искру надежды на нормальную жизнь. Он потерял единственную связь с нормальностью. Ему как будто дали оплеуху, поставив перед фактом. Во-первых, его отстранили от дела. Во-вторых, он профессионально уничтожен. В-третьих, чтобы вернуться, ему нужно заключение от врача. Взгляд медленно, сам собой, пополз обратно к экрану. К всё ещё висящим сообщениям Рене. К номеру. Это уже не предложение, это уже единственный оставшийся вход обратно в нормальную среду. Эндрю медленно поднял палец, чтобы в ту же секунду нажать на вызов, будто мог передумать. Гудки были длинными, даже слишком. На пятом гудке Эндрю собрался сбросить, когда трубку подняли. — Кабинет доктора Джостена. С вами разговаривает секретарь Дэй. Чем могу помочь? — Голос был низким и чистым, но официальный тон не скрывал скуку. Этот голос выбил Эндрю из колеи, пальцы начали подрагивать от нарастающего раздражения. Он сглотнул, прочищая горло. — Эндрю Джозеф Миньярд. Мне нужен приём. Срочно. — Минуту, мистер Миньярд, — в телефоне слышится тихий стук по клавиатуре. — Вы же первый раз записываетесь на консультацию к мистеру Джостену? — Да. Меня направил… Жан Моро. — Доктор Джостен, — с усталым вздохом произнёс мужчина на той стороне провода, — принимает пациентов только по личной рекомендации и по исключительным, заранее согласованным кейсам. С какой проблемой вы обращаетесь? — Тон становился холоднее с каждым сказанным словом. Эндрю открыл рот, закрыл, опять открыл. Слова не выходили из трахеи, ему тяжело было не просто говорить, а физически трудно пропускать воздух через себя, чтобы родить слово. — Диссоциальное расстройство, параноидальные тенденции, и… — он сделал паузу, глотая воздух ртом. Каждое слово ощущалось колючей проволокой. Она царапала его горло изнутри, оставляя кровоточащие раны. — Мне необходимо заключение от врача для работы. Когда Эндрю договорил, воздух покинул легкие. Мистер Дэй молчал, и тишина казалась слишком громкой. От нервов, которые отмирали с каждой длящейся секундой, Эндрю стал мять страницы книг. — Хорошо. Доктор Джостен, очевидно, был уведомлен. Это единственная причина, по которой я не сбрасываю ваш звонок. Мистер Миньярд, — снова послышался стук клавиатуры. — У доктора Джостена есть единственное свободное окно в этом месяце. Завтра в 08:00 утра. Эндрю сжал телефон так, что побелели костяшки. Сердце дурой забилось в грудной клетке, ладони вспотели. — Хорошо. — Отрезал Эндрю. — Спасибо, я приду. — Отлично. Адрес будет отправлен вам сообщением. Доктор Джостен не терпит опозданий и не переносит встречи. Если вы не появитесь, вам будет выставлен полный счёт, а ваш кейс будет аннулирован. До свидания, хорошего дня. — После его слов последовали гудки. Прерывистые, короткие. Тревога всё распускала корни, захватывая все органы. Сделав глубокий вздох, Эндрю сидел на холодном полу среди хаоса и наедине со странной, мерзкой чёрной штукой внутри. Это не конец. Это даже не начало. Что-то подсказывает Эндрю, что в будущем всё будет только хуже, но надежда — идиотка, сильнее. Надежда на что-то хорошее всегда берёт верх над разумом. Он разобьётся. Умрёт.

☆☆☆

Тяжело приходится, когда приходит липкое, неприятное осознание, что ты медленно, но стремительно и верно сходишь с ума. Что собственный мозг издевается над тобой, доводя до исступления. Даже собственным глазам становиться невозможно верить. Он видит слишком много, но в то же время слишком мало. Запах больницы врезается в лёгкие сразу, как только нога Эндрю ступает за порог клиники. Эндрю вдохнул едкий медицинский запах, позволяя ему захватить ольфакторные рецепторы. Он облизнул пересохшие губы, направляясь к ресепшену. Ему не особо привлекательна перспектива рассказывать незнакомцу о своих проблемах. Но иного выбора у него нет. Если так подумать, в одиночку Эндрю уже не справлялся. Рано или поздно ему бы пришлось обратиться за помощью. Сколько продолжался бы этот цирк? На ресепшене его отправили на четвертый этаж, последний кабинет в конце коридора. 103.

☆☆☆

Эндрю уже сидел напротив пленительных голубых глаз. Они действовали на Эндрю как приворот — так не хотелось в них смотреть, ведь что-то зловещее и холодное в них находилось. Но сам взгляд всё натыкался на сапфировые блики в его глубине, и он сам с ужасом осознал, что это не его мысли. Не в его голове. А ещё улыбка. Точнее — оскал. Уголки его губ лишь слегка искривлены в подобии вежливой улыбки. Эндрю замечал, он видел, что в улыбке этой что-то тёмное таилось. Бесы? Или, может, ему кажется? Может, мозг его просто обманывает, а он снова ведется. Улыбка его самая обычная — рабочая, как у него самого. Глаза такие же обычные. Почти. Рыжие кудри легко, почти невесомо обрамляли его плечи, они немного закинуты назад, чтобы не лезли в глаза. Поза, в которой сидел Нил Джостен, была расслабленной. Располагающей к себе. Но Эндрю не дурак. Он держит своё безразличное, ничего не выражающее лицо, закинув одну ногу на другую. Эндрю силой заставил себя оторвать взгляд от психиатра и стал разглядывать интерьер. Кабинет Эндрю представлял как нечто хаотичное. Что-то, где слишком яркие цвета, странные картинки на стенах и огромные кресла друг напротив друга. На деле же основной цвет помещения — глубокий, тёпло-серый. Мебель, которой было не так много, являлась в приглушенно-землистых тонах. Комната была словно отдельный мир, поглощающий суету и тревогу, оставляя человека голым наедине со своими собственными мыслями и нескончаемыми проблемами. И с Нилом. Кресло, на котором сидел Эндрю, было мягким, поглощающим. Немного правее же, всего на несколько градусов, Нил разложился в кресле на колесиках. — Мистер Миньярд, — голос Нила был спокойным, приземляющим. Эндрю не смотрел на него, лишь периферийным зрением замечал чужие движения. — Я знаю, что вы здесь ради медицинского заключения. Это формальность, которая нам необходима, но я бы хотел, чтобы эти пятьдесят минут были полезны прежде всего вам, а не вашему работодателю. Эндрю промолчал, опустив голову, начиная разглядывать свои скрещенные пальцы. — С чего бы вы хотели начать? — мягко, будто с ребенком общаясь, спросил Нил. — Мы можем обсудить вашу работу или те события, которые привели вас сюда. Эндрю с трудом разлепил слипшиеся от сухости губы. Чувствует, как рвутся тонкие полоски кожи, оставляя за собой микрораны, которые начинают щипать при воздействии с воздухом и собственной слюной. — Я тут потому, что другого выбора у меня нет. — Слова, сказанные Эндрю, были пропитаны безразличием, за которым скрывалась огромная, всепоглощающая дыра из страха, паранойи и несказанной боли. Нил едва заметно кивнул, не меняя выражения лица. Эндрю наблюдал, как тот начинает крутить карандаш между пальцев, о чём-то старательно думая. — Отсутствие выбора — это тяжелое чувство. Похоже на тупик, верно? — С каждым его словом, с каждой произнесенной буквой мир Эндрю будто стал зашиваться. Голос Нила производил на него слишком странный, слишком непонятный, слишком пугающий эффект. Слишком. Слишком. Слишком. Эндрю вдруг захотелось остановиться, обернуться и взглянуть на чудовище, от которого столько бегал в старательных попытках укрыться. Нил звучал как что-то знакомое, что-то, за что захотелось бы ухватиться. Но память отчаянно игнорировала это. Крупицы прошлого никак не хотели складываться во что-то цельное. Никак не хотели помочь ему вспомнить что-то или, может, кого-то очень важного. Эндрю чувствует нутром, как от этого воспоминания зависит что-то. Что? Что зависит? От кого зависит? Голова потихоньку начинала закипать, и это начинает выводить из себя. Глаза метнулись на настенные часы, которые показывают, что из сеанса и десяти минут толком не прошло. Мысли в голове путаются, спотыкаются друг об друга, а сознание затуманивается. Видит перед собой Нила, тот на него смотрит и чего-то ждёт. Как же это злит Эндрю. Нил замер, перестал крутить карандаш. Он видит, как Эндрю сгорбливается, как начинает оглядываться, как ногтем стал отрывать заусенцы вокруг ногтя. Видит, как дыхание Эндрю тяжелеет, и сам он начинает закипать. Нил сглотнул, подождал ещё пару секунд не дыша. Выдохнул. — Вам не обязательно говорить со мной сейчас, Эндрю. Мы можем просто посидеть в тишине. Ваша злость никуда не уйдёт, она может подождать за дверью. Эндрю вскинул голову, посмотрел на Нила испуганными глазами. Выпрямился. Голубые глаза опять взяли в плен, а мысли стали приходить в норму. Нил — просто доктор, просто человек, который поможет справиться с его невыносимой ношей. Это было почти невыносимо. Надо просто отдаться процессу. Вера в то, что всё наладится, отказывалась умирать. И Эндрю отдался.