Один сценарий, в который нельзя внести изменения.

Наступил день съемок. Джи изрядно вымоталась, так как поспать под контролем Миры практически не удалось — подруга, то и дело, каждые 5 минут заходила проверить спящую красавицу, параллельно готовив вкусную еду. Время было 5 утра, нога уже не так тревожила, но рисковать тоже не хотелось, поэтому, собравшись на локацию — Джи собрала волосы в пучок, надела боди с длинными рукавами, шорты белые джинсовые шорты "багги", накинув на себя черное весеннее пальто — вызвала такси. — Доброе утро, господин. — Здравствуйте. Это бизнес-центр? — Да, я покажу, где будет лучше подъехать, — машина тронулась и за окном показались еще спящие улицы города. Картинка, то и дела, мелькала. Новый дом находился совершенно в другой стороне от офиса, но был ближе к коттеджам группы. — Юнсу, привет. Все на месте? — Привет. Да, команда приехала, скоро привезут аппаратуру. Парни подъедут, как и договаривались, к 9 часам. Почему ты отказалась от того, чтобы я приехал? — Твоя супруга и без того мало тебя видит, так дай ей приготовить вкусный завтрак, — Джи искренне посмеялась, представляя утреннюю суматоху на кухне семьи Чон, — Через 20 минут я подъеду. Сможешь меня встретить? — Конечно. Буду ждать у входа. До встречи. — Могу ли я задать вам вопрос? — водитель вежливо обратился, понимая, что везет девушку в совершенно отдаленную часть города, да и сам являлся человеком противоположного пола, что могло ее напугать. — М? — А чем вы занимаетесь? Просто, этот центр находится на окраине города, и в такую рань... Мало людей собираются уехать в середине рабочей недели, — мужчина со смущением почесал затылок. — Я являюсь главным человеком на съемочной площадке — режиссер. Я самостоятельно выбрала эту локацию, так как она подходит задуманному концепту. Да и, сама локация находится немного дальше бизнес-центра. — Почему вы тогда не поставили точку в другом месте? — Конфиденциальность, — Джи усмехнулась, чтобы не выдать лишней информации, — у меня есть автомобиль, и, к сожалению, так легко туда не подъехать. Боюсь оставлять машину в незнакомой местности. — Вот оно что... — Я могу попросить вас остановиться у ближайшей кофейни? Я доплачу! — девушка потянулась в сумку, чтобы достать наличные. — Не стоит. Недалеко, по пути, находится Starbucks. Подойдет? — Отлично. Она грациозно вышла из машины и отправилась за любимым макиато. В этой сети кофеен он получается отменным. — Госпожа, для кого будет кофе? — Господин водитель, — Джи забрала второй стаканчик кофе и вернулась в машину, — Это вам. — О, не стоило, милая. — Надеюсь, у вас нет аллергии на молочные продукты. — Нет. Спасибо вам, — поездка прошла налегке и за приятной беседой, которая больше не затрагивала работу. Водитель показался ей очень схожим по характеру с любимым папой, который также смущался, но в случае необходимости был грозный и серьезный. Когда она сумму с чаевыми, мужчина пожелал ей хорошего дня и сказал быть осторожнее в этом районе. Солнце только выходило из-за гор, которые виднелись вдалеке. Туман, появившийся после дождя, обнимал округу и добавил свежести. Прохладный ветерок так и шептал, что день пройдет гладко. Джи увидела своего напарника, и, взяв его под руку, они отправились в студию. — Соён и Лина уже на месте? — Да, они готовят рабочие места. Другие девушки тоже приехали, только... — Юнсу немного замялся, так как понимал, что разразится буря после его слов. — Говори, — Джи остановилась, строго глядя ему в глаза. — Костюмы для второй локации всё ещё не привезли. — Какого черта? — кофе должен был успокоить ее, но только прибавил жару по телу. — Бренд, который рекламируют парни, накосячили и испортили одежду, поэтому экстренно шили новый образ для Чонина. — Щибаль.. Так и знала. Сильно задерживаются? — как только они вошли в офис, Джи окутала приятная утренняя суета стаффа, который носился из стороны в сторону, выставляя реквизит. — Нет, в течение часа должен подъехать человек. Я встречу и проверю сразу, не переживай. — Говоришь так, будто мои переживания убьют заживо. — Тебя — нет, а вот остальных... — У ребят будут съемки талкера? — Да, и будут задания. — А что в наказании? — Проигравший заказывает кофе, но не для тебя. Слишком большое количество вредно для здоровья. — Я же всё равно куплю себе кофе. По пути сюда, был островок с горячими напитками. Юнсу лишь закатил глаза. — Соён, всё в порядке? Ты какая-то растерянная, — Джи испуганно взяла коллегу за локоть. — Доброе утро, Джи. Да, всё... — кисти повалились из её рук, — У меня закончился тональный крем, подобранный под цветотип Ёнбока, но ассистент должен привезти новые тюбики. Скоро... — Соён! — Лина вбежала и радостно позвала подругу, — Порядок, он успел привезти их. — Соберитесь, нам нельзя испортить съемку, у группы нет свободного времени в ближайшие пару недель. Джи уверенно направилась к рабочему месту. Проверка реквизита и перестановка заняли всё оставшееся время, мемберы уже успели приехать и начать подготовку к съемке. Визажисты, то и дело, порхали над айдолами, меняя незначительные детали и, конечно, утверждая их с режиссером, иначе, после них и живого места не останется. — Сынмин, если готов, отправляй на съемку. Джи уже ждет тебя, — сообщил Юнсу, раздавая всем утренний кофе. Сынмин привык вставать рано, поэтому не выглядел таким уставшим, как все остальные. Хёнджин клевал носом в стакан, Феликс пытался подбодрить стафф, Хан досыпал последние минуты тишины, а остальные наводили порядки на головах. — Сынмо, доброе утро! Как спалось? — Джи радостно встретила первого участника. Она настраивала объектив камеры, чтобы айдол получился идеально. — Привет, нуна. Не считая, что Ёнбок кричал всю ночь в телефон во время игры, моё утро прошло спокойно. — Он так и сидит в бронзе? Немного приподними. Ага, — теперь фотограф немного поправила голову модели, чтобы свет падал равномерно, выражая всю его брутальность и дерзость. — Да, и очень с этого злится, — лицо Сынмина озарила лучезарная улыбка. Это получился шикарный кадр, который удалось сделать. Один за другим парни выходили и делали кадры в разных частях площадки. Когда вышел Бан Чан, Джи готова была провалиться сквозь землю — он выглядел идеально. Белые лыжные очки, белый жилет в черную полоску, идеально подходивший для рядом лежащей игрушки, и искусственный пирсинг. Дерзко. Свободно. Сексуально. — Ты бросила свое занятие? — холодный голос раздался над ухом, но Джи не дернулась в испуге, наоборот, сделала лицо еще более серьезным. Минхо знает слишком много секретов. — Нет, но делаю это гораздо реже. — Когда пойдешь курить, позови меня. Нам есть что обсудить, — он легко хлопнул по плечу, словно старший брат, который сейчас будет отчитывать ее. Чан заметил их короткий диалог, но решил не лезть с вопросами. Это их личное дело.

***

После нескольких часов позирования на одной локации, группа вместе со стаффом отправилась на следующую. — Объявляю перерыв, у вас есть 30 минут для обеда, и продолжим. К вечеру нужно успеть закончить! — объявление в громкоговоритель отдало по ушам рядом стоящему Хану. — Я так потеряю слух и не смогу слышать музыку, Джи-нуна, — парень в шутку застонал от боли. — Не заметила тебя. Пойдем кушать? Стой, — легким движением руки она поправила выбившуюся прядь. — Тело так и болит после зала? — О-о, да, Бини меня не решил пощадить. 6 месяцев отдыха напоминают о себе каждую тренировку. Как твоя нога? — Уже лучше. Скоро снова смогу бегать и ругаться на вас за каждое лишнее движение. — Давай мы что-нибудь сломаем? Мужчины и без того живут меньше женщин, а тут еще и ты, в качестве руководителя процессом, — отшутился Джисон. Переезд занял двадцать минут, и пока осветители выстраивали софтбоксы, Джи проверяла настройки камеры, чувствуя на себе чей-то пристальный взгляд. Это был Чан. Он стоял в стороне, перекидываясь парой слов с Феликсом, но его глаза, темные и внимательные, неотрывно следили за каждым ее движением. — Кристофер, к стене, пожалуйста, — позвала она, стараясь звучать профессионально. — Нужна эта грубая текстура за тобой. Он подошел, и пространство между ними сжалось, наполнившись тихим гулом генератора. Она подняла камеру, прицелилась. Через видоискатель мир сузился до его лица, до капель пота на висках, до легкой тени усталости под глазами, которая исчезала, стоило ему собраться перед объективом. — Дай мне что-то… уставшее, но непобежденное, — прошептала она, и он кивнул, почти незаметно. Затвор щелкал, запечатлевая малейшие изменения в его выражении. Он был открыт ей полностью — уязвимый и сильный одновременно. Когда она попросила его прикоснуться к шершавой стене, ее рука случайно коснулась его, поправляя складку рукава. Кожа обожгла. Она замерла. Он тоже. Взгляды встретились, и в его глазах промелькнуло что-то неуловимое — вопрос, признание, тихая буря. — Так… хорошо, — выдохнула она, отводя руку, будто обжегшись. Сердце колотилось так громко, что, казалось, заглушит щелчки затвора. — Теперь взгляд в камеру. Будто ты видишь… того, кто все понимает без слов. Он посмотрел прямо в объектив, а значит — прямо в нее. И в этом взгляде не было лидера, был просто Бан Чан, смотрящий на Джи. — Идеально, — прошептала она, и слово повисло в воздухе, став их маленькой, личной тайной среди хаоса съемочного дня. Щелчок затвора прозвучал как выстрел в внезапно наступившей тишине. Генератор заглох, оставив после себя звенящую пустоту, в которой только их дыхание — её, прерывистое, и его, ровное, но натянутое, как струна. — Кажется, всё, — голос Джи дрогнул. Она опустила камеру, но не могла оторвать взгляд от него. От капли пота, скатившейся по его шее и исчезнувшей под воротником футболки. Чан не отошёл от стены. Его пальцы всё ещё вжимались в шершавый бетон с граффити-взрывом цвета позади. — «Идеально», — повторил он её же слово, и оно прозвучало иначе — низко, с лёгкой хрипотцой, не для команды, а только для неё. Он сделал шаг вперёд, сокращая и без того ничтожное расстояние. Запах его — чистый пот, пыль цеха и что-то ещё, тёплое и мужское — ударил в голову. Джи инстинктивно отступила, наткнувшись спиной на холодный металл стойки со светом. — Чан… — Ты дрожишь, — констатировал он, его взгляд скользнул по её рукам, сжимавшим камеру. — От холода? Или… Он не договорил. Его большой палец, ещё в пыли от стены, медленно провёл по её нижней губе, стирая след прикушенной помады. Шершавая подушечка оставила на коже огненную полосу. Джи ахнула, губы сами приоткрылись. — Или от этого? — он закончил вопрос шёпотом, его лицо было так близко, что она видела золотые искорки в его карих глазах, тёмную расширяющуюся зрачка. Его дыхание смешалось с её. Мир сузился до точки соприкосновения его пальца с её ртом, до тепла его тела, излучаемого в прохладу цеха. Она зажмурилась, ожидая, предвкушая… — Чани-хён! Дай-ка, — голос Феликса, звонкий и далёкий, эхом разнёсся по пустому цеху. Чан замер, его палец всё ещё лежал на её губе. В его взгляде промелькнула яростная, почти животная досада, прежде чем он оторвался, отступил на шаг. Прохлада хлынула между ними, заставив Джи содрогнуться. — Позже, — выдохнул он, и это прозвучало не как обещание, а как приговор. Как клятва.

***

Следующей локацией стало подобие улицы, где не было посторонних, но улица выглядела не как притон для наркоманов. Воздух пах металлом, пылью и предгрозовой сыростью. — Хо, твой свет! — Джи командовала, расставляя отражатели, её голос был единственным острым звуком в гуле вентиляторов. — Хёнджин, я хочу больше агрессии в позе, ты не разгневанный котёнок, ты тигр. Чан наблюдал за ней из своего угла, прислонившись к груде деревянных поддонов. Он не участвовал в текущем кадре, был в своём, отдельном кадре — в её периферийном зрении. Он пил воду, и Джи невольно следила за движением его кадыка, за тем, как капля влаги скатилась по его шее и исчезла под чёрной майкой. Когда подошла его очередь, он занял позицию перед гигантским лопастным колесом. Джи приблизилась, чтобы поправить складку на его рукаве. — Не двигайся, — прошептала она, её пальцы коснулись его предплечья сквозь ткань. Мускулы под её прикосновением напряглись, как стальные тросы. — Я и не думал, — его ответ был таким же тихим, губы едва шевельнулись. Его взгляд пригвоздил её к месту, тяжёлый и налитый тёмным мёдом желания. — Ты сегодня вся белая. Как солнечный луч. Хочется поймать. Она резко отвела руку, будто обожглась. — Готовься. Свет! Вспышка осветила его резкие черты, отбросила длинные тени от ресниц. Он не моргнул, глядя прямо в объектив — а значит, прямо в неё. Каждый щелчок затвора отдавался в её рёбрах учащённым стуком. — Отлично, — выдохнула она, опуская камеру. — Остались групповые фото. Эти кадры были адом организованного хаоса. Джи носилась между мемберами, выстраивая композицию у гигантского механизма. — Ликс, левее! Хёнджин, подними подбородок, но небо! Йена, не прячься! — её голос был чётким, профессиональным, маскируя внутреннюю бурю. Чан стоял в центре, как стержень. Каждый раз, когда Джи поправляла кого-то рядом с ним, он наклонялся, и его дыхание касалось её виска. — Ты снова дрожишь, режиссёр, — шептал он так, что слышала только она. — От нетерпения поскорее закончить, — бросала она в ответ, отступая к камере. Во время смены ракурса он «случайно» задел её бедром, проходя мимо. Электрический разряд пронзил её насквозь. Она чуть не уронила объектив. — Извини, — его губы изогнулись в полуулыбке. — Тесно тут. — Соберитесь, ребята, последний дубль! — крикнул продюсер. Джи подняла камеру. В видоискателе её мир сузился до восьми фигур. Но одна — в центре — была в фокусе всегда. Чан смотрел прямо в объектив, и в его взгляде была целая вселенная намёков: сжатые губы, вспыхнувшие искорки в глазах, когда она скомандовала «готово». Он медленно облизнул губу. Её сердце сорвалось в бешеный галоп, ударяя по грудной клетке, будто пытаясь вырваться к нему. — Съемки окончены! Юнсу, — Джи поспешила к помощнику, чтобы Чан окончательно не свел ее с ума. — Нам нужно в офис, я буду заниматься ретушью сегодня, а ты, пожалуйста, проконтролируй, чтобы образы для следующего клипа доставили без помех. — Принято. Кофе? Парочка удалилась со съемочной площадки, отдав распоряжения команде. Айдолы тоже ушли переодеваться. — Хён, ты ведь помнишь... — Я знаю. Она внушает доверие, что-то меня тянет к ней. — Чан смотрел вслед режиссеру, пока они не скрылись за дверями студии. — Не будь глуп. Она, действительно, хороша, но нам нужно сосредоточиться на предстоящем камбэке. Осталось два месяца, — Хо произнес это уже с заботой в голосе. С близкими людьми он не скрывал свое истинное «Я», особенно, открыт он был для своей семьи. — Знаю. Вы помните, что мы не расходимся? Сегодня нужно дописать заглавку, "FNF" и добить TOPLINE. Съемки предстоят по нескольким песням. — Естественно. Идём, она тоже будет в офисе, но... — Да помню я, — уже со смехом Чан толкнул Минхо в плечо, шагая в гримерку. Между ними началась легкая дружеская потасовка. На улице стало темно, не только от того, что наступал вечер, тучи сгущались, оповещая город о скором дожде. — Едем за кофе и сразу в офис. Как закончишь, отправляйся сразу домой. — Снова будешь сидеть до утра? — Да, следующие съемки будут только в понедельник. Я хочу поработать над сольным клипом Ёнджуна. — Ха, ты всё же решила сниматься с ним? — Я обещала! — приятное тепло разливалось в груди. Чувство новой работы, в которой она раскроет личность друга полностью, накатывало и заполняло ту пустоту. Ёнджун не был частью группы, а был одинокой планетой на музыкальном небосводе. Сольный артист, чья слава была оглушительной и абсолютной. Его грядущий майский альбом — не просто релиз, а сейсмическое событие. Джи, должна была создать для него визуальную вселенную. Раскадровка рождалась в тиши ночного офиса. Изредка, за дверью кто-то проходил, но это было сейчас не важно. Основная локация — бесконечный бетонный лабиринт заброшенной электростанции, где ржавые трубы должны были петь на ветру, как органные трубы. Костюм Ёнджуна — белоснежный, почти монашеский, символ его чистого, но измученного «я». Тень — то есть Джи, должна была возникать из самого мрака, её костюм — чёрная, облегающая кожа, повторяющая его силуэт, но искажённая, агрессивная. Это был странный симбиоз. Через объектив нужно ловить его взгляд, выражающий не просто игру, а подлинный ужас и искренние эмоции. Тень была не куклой, а его отражением в разбитом зеркале — навязчивым, критикующим, дышащим в затылок. В сцене у гигантского турбогенератора, девушка должна была приблизиться к Ёнджуну сзади, губы в сантиметре от шеи, шёпотом выдыхая строки его же текстов, превращая их в яд. Страсть здесь была не плотской, а ментальной — пожирающая одержимость, борьба за душу. В кульминации, в зале, залитом алым светом, они должны схлестнуться в постановочной, но отчаянной борьбе. Белый и чёрный. Его ладонь, давящая на горло. Её рука, впивающаяся в безупречно белую рубашку, оставляя грязный отпечаток. Это был танец ненависти и болезненного притяжения, где граница между артистом и его демоном, между Ёнджуном и Джи, растворялась в поту и преломлённом свете. Кадры получились неотразимы, они передавали внутреннее состояние песни и автора, который писал текст в трудные времена жизни. Когда часы пробили полночь, режиссер отправилась на кухню, чтобы сделать кофе, так как предстояла обработка новых фотографий. Запах свежесваренного кофе дурманит голову. Джи щурилась от холодного сияния монитора, пальцы летали по клавишам, доводя до совершенства каждый кадр со съемки мемберов. На экране замер Хёнджин, но ее мысленный взор упрямо возвращался к одному кадру, спрятанному в отдельной папке. Крупный план Чана. Капля пота на виске, тень от длинных ресниц, легкая усталость в уголках губ, смягчаемая внутренним огнем. Она увеличила изображение, пока пиксели не превратились в абстракцию, и провела подушечкой пальца по экрану, следуя линии его скулы. Он смотрел прямо в объектив, а значит — прямо в нее. Мысль была иррациональной, но от этого не менее жгучей. В тишине кабинета, нарушаемой лишь жужжанием системного блока, она позволила себе то, что никогда не позволила бы при свете дня — тихое, сиплое пение под демо-версию трека, которую он ей как-то скинул. Голос срывался на шепоте. Именно этот сдавленный звук, пробивавшийся сквозь щель под дверью, и услышал Феликс, бредущий на кухню за водой. Он замер, прислушался. Мелодия была знакомой до боли. Той самой, что Чан написал в одну из бессонных ночей и никому не показывал. Кроме… режиссера? Феликс медленно приблизился к двери, за которой теплился свет. Его рука непроизвольно сжала пластиковую бутылку, скрипя ей в тишине. Феликс прильнул лбом к прохладному дереву двери, сердцебиение заглушало тихий вокал Джи. Он знал каждую ноту этого трека — слышал, как Чан бился над ним в студии, вырезая боль и сомнения в нечто совершенное. "Зачем он отдал это ей?" — мысль пронзила его. В щелчке дверного замка прозвучал приговор. Джи вздрогнула, как на месте преступления, и резко свернула окно редактора, но на огромном мониторе остался висеть все тот же кадр — взгляд Чана, полный немого вопроса. — Я… немного задержалась. Решила поработать, — голос ее дрогнул, выдав больше, чем любые слова. Феликс вошел, и пространство комнаты сжалось. Он не смотрел на экран. Его темные глаза, обычно светящиеся смехом, теперь были тяжелыми и изучающими. — Он тебе его спел? Или просто скинул файлом? — тихо спросил Феликс, делая шаг ближе. Запах его одеколона, древесный и холодный, смешался с ароматом кофе. Джи почувствовала, как по спине пробежали мурашки, словно ее застали за чем-то ужасным. — Файлом… — выдохнула она. — Сказал, что нужно мнение со стороны. Феликс хмыкнул, уголок его губ дрогнул в подобии улыбки, в глазах читалось тепло. Он медленно обвел взглядом комнату, заставленную памятными вещами группы, его взгляд скользнул по фотографии, где они все вместе смеялись. — Со стороны, — повторил он, наконец посмотрев на нее. Его палец лег на клавиатуру рядом с ее рукой, почти касаясь. — А что говорит твое мнение, Джи? О треке… и о нем? Палец Феликса лежал на клавиатуре, излучая молчаливое напряжение, которое было гуще дыма после долгой ночи. Его вопрос повис в воздухе, как неспетая нота. — Мнение? — голос Джи сорвался на хриплый шепот. Она отвела взгляд от его руки к замершему кадру на мониторе. — Он… голос. Он звучит так, будто снимает кожу, чтобы показать, что под ней. Беззащитно. — Да, — согласился Феликс, и это прозвучало как признание. — Чан всегда был таким. Выворачивается наизнанку в каждой песне. Странно, правда? Мы знаем его годами, но слышим такие вещи только в сольных треках. Джи замерла, сердце колотилось о ребра, как птица в клетке. Тепло Ликса было осязаемым. — А что он показывает тебе, Феликс? Без микрофона? — рискнула она, повернув голову. Их взгляды встретились в упор. В его темных глазах плескалась буря — интерес, вопросы, требующие ответов и... страх. — Показывает? Иногда мне кажется, он показывает все. Просто не все могут это увидеть. Или… не все хотят. — Он просил моего мнения о песне, — прошептала Джи, почти не дыша. — А не о себе. — Но это одно и то же, — парировал Феликс, его голос стал низким и вязким, как патока. — И ты это знаешь. Иначе бы не пряталась здесь, слушая это снова и снова. Джи уходила от ответа на свой же вопрос, который мучал и его. Если Чан не рассказал о своих чувствах кому-либо, то и она не сделает этого. — Ты устала, сегодня был тяжелый день. Не хочешь зайти в студию? Мы записываем оставшиеся треки. — Но у вас же ведется съемка для талкера. — Хорошие кадры уже отсняты, мы лишь продолжаем добивать их до идеала. — Мои глаза скажут тебе спасибо, Ликс, — они направились на кухню, сделав еще одну чашку кофе. — Которая за день? — Только не говори старшим, они меня съедят. — Джини в первую очередь. Нуна, давай меньше пить кофе. — Хотела бы я сказать «Я постараюсь», «Конечно, Ликси», но не хочу тебе лгать. Я либо усну, либо буду делать всё до конца, не останавливаясь и не теряя нить. — Не потеряй хёна, — Феликс сказал это тише, чтобы Джи не услышала. Пазл в этой светлой голове сложился после того, как он услышал песню Чана из ее кабинет. У этих двоих есть чувства, и они взаимны. Нужно помочь. — Ёнбок-и, захва... Джи? Ты всё ещё здесь? — на кухню ворвался Чанбин, разрядив спокойную обстановку. — О, Бини, вы не хотите заказать еды? — Как раз за этим я и бежал сюда. Идём, выберем все вместе. Троица покинула кухню, оставляя позади себя темный коридор. Запах свежесваренного кофе с кухни смешивался с пылью старого паркета, создавая атмосферу творческого уюта. Их шаги отдавались эхом в пустом холле, пока они не достигли двери студии, где уже слышался приглушенный голос Чонина. Внутри царила магия созидания: Чан, за пультом, был подобен дирижеру, ловя каждую вибрацию голоса. Сначала Чанбин — его вокал заполнял пространство, как густой мед. Затем Феликс, чей голос был острым и резким, как осколок льда в крепком напитке. Хан накладывал умопомрачительный рэп, а Чонин завершал гармонию. Часы текли, растворяясь в бесконечных дублях и вспышках вдохновения. Джи, устроившись в углу на мягком пуфе, погрузилась в мир отснятых кадров на планшете. Под ее пальцами лица парней обретали новые грани — задумчивость Чанбина, хитрая улыбка Феликса. Она была островком тишины в этом океане звука. И вот студия опустела, остались лишь они двое. Тишина после шума оглушала, становясь осязаемой. Чан, уставший, потянулся, и его взгляд встретился с взглядом Джи. Что-то щелкнуло в воздухе, наэлектризованном долгими часами совместного творчества. Он медленно подошел, отложив наушники. Его пальцы, только что регулировавшие тончайшие частоты, коснулись ее щеки, смахивая непослушную прядь. Дыхание Джи перехватило. В его глазах она увидела не продюсера, а мужчину, уставшего и жаждущего. Его губы были так близко, что она чувствовала их тепло, еще не коснувшись. Воздух между ними зарядился статикой обещания. Пальцы Чана скользнули с её щеки на линию челюсти, большой палец замер у уголка её рта. — Устала смотреть со стороны? — его голос был хриплым от многочасовой работы, низким вибрационным гулом, входящим прямо в кости. Джи не ответила, её взгляд упал на его губы, затем снова встретился с его глазами. Вместо слов она прикусила нижнюю губу, и он почувствовал это крошечное движение под подушечкой пальца. Это было разрешением, вызовом, мольбой — всем сразу. Он закрыл оставшуюся дистанцию, и первый поцелуй был не взрывом, а медленным погружением. Вкус кофе и усталости, тепло, прорывающееся сквозь сдержанность. Рука опустилась на хрупкая шею, пальцы впустились в волосы у затылка, мягко, но необратимо меняя угол. Она ответила, руки нашли широкие плечи, цепляясь за тонкую ткань футболки, ощущая напряжение мышц под ней. Чан оторвался, чтобы перевести дыхание, лоб прижался к виску. — Я целый вечер слушал их голоса, — прошептал он, губы коснулись её уха, — а в голове крутился только твой. Его другая рука скользнула по её боку, ладонь обняла талию, притягивая с пуфа, пока она не встала, прижавшись всем телом. Твердость его бедер встретила мягкость её живота. Джи издала тихий, сдавленный звук, когда его зубы слегка задели мочку уха, а рука на спине спустилась ниже, к изгибу поясницы, прижимая её ещё ближе. Пухлые, влажные губы нашли её шею, и Джи выгнулась, впиваясь ногтями в плечи. Воздух в студии звукозаписи, пропитанный запахом мужского парфюма, теперь пах только ими — потом, кожей и чем-то острым, электрическим. Чан отодвинулся на шаг, его тёмные глаза сканировали лицо, её разомкнутые губы, её пышную и изящную грудь, вздымавшуюся под тонким свитером. — День был долгим, — сказал он, и пальцы потянулись к подолу свитера. — Слишком много чужих слов. Ткань, мягко поскрипывая, поползла вверх, обнажая плоский живот, затем нижнее бельё. Его взвешенный, изучающий взгляд был почти невыносим. Он присел на корточки, и горячее дыхание коснулось девичьей кожи чуть ниже живота. Джи вздрогнула, пальцы спутались в его волосах не то чтобы чтобы удержать, не то чтобы отпустить. — Крис… — её голос сорвался, когда сухие и жаркие губы, прижались к чувствительной коже внутренней стороны бедра, обходя кружево. Он не торопился, руки крепко держались за бёдра, прижимая к краю стола для сведения, холодному от металла. Звук его дыхания, её прерывистого всхлипа, далёкого гула кондиционера — всё это смешалось в головокружительный саундтрек. Он посмотрел снизу вверх, и в его взгляде читался немой вопрос, ожидание её следующего движения, её следующего звука. Язык провёл влажную, медленную линию поверх кружева, и Джи издала звук, средний между стоном и рыданием. Металл стола впивался в её обнажённые бёдра ледяными зубами, контраст с пожирающим жаром его рта сводил с ума. — Ты… ты всегда так методичен за пультом... Крис... — выдохнула она, и её слова рассыпались, когда он, наконец, сдвинул тонкую преграду в сторону зубами. Воздух коснулся обнажённой кожи, и тут же его губы нашли её, целиком, без остатка. Чан зарычал, звук вибрировал в ней, отозвавшись глухим гулом в низе живота. Руки, державшие её, отпустили бёдра, чтобы большие пальцы могли раздвинуть ещё шире, обнажая для его медленного, развратного изучения. Он не просто целовал — он пробовал, водил кончиком языка твёрдыми, экспериментальными кругами, затем длинными, уверенными движениями, заставляя её спину выгибаться дугой. В ушах пульсировала тишина, прерываемая лишь влажными звуками и её собственным прерывистым дыханием. Он оторвался на мгновение, его подбородок блестел. — Здесь, — его голос был хриплым, — ты звучишь чище любой записи. Он снова погрузился в неё, и на этот раз его палец присоединился к языку, скользнув внутрь с лёгким сопротивлением. Джи вскрикнула, её ногти впились в его кожу, тело затрепетало на краю. Он работал в том же ритме, что и сводил треки — вдумчиво, настойчиво, находя нужный темп, чтобы свести её с ума. Палец заглублялся, язык кружил вокруг клитора, и мир сузился до точки под её кожей, нарастающей, неумолимой. Она была готова сорваться, когда он внезапно остановился. Чан поднялся, лицо было искажено грубым и одновременно нежным желанием. Он притянул её за подол свитера к себе, и их губы столкнулись в жадном, солёном поцелуе. — Моя очередь дирижировать, — прошептал он ей в губы, его руки потянулись к пряжке своего ремня. — Покажи мне, какой звук ты издашь, когда я войду в тебя. Ремень со звоном упал на пол, а Джи уже тянулась к ширинке, пальцы дрожали от нетерпения. Чан позволил, наблюдая, как она отстёгивает пуговицы, высвобождая напряжённую, горячую плоть. Он ввёл её руку внутрь, заставив её обхватить член, и низко застонал прямо в её губы. — Ты управляешь громкостью, — прошептал он, и это было приказом. Джи сжала ладонь, чувствуя, как под её пальцами пульсирует живая, твёрдая мощь. Она вела себя медленно, изучающе, будто настраивала чувствительный инструмент, а он сдерживал собственный рёв. Его руки опустились на бёдра, впиваясь в плоть, и одним резким, уверенным движением он поднял её, усадив на край пультовой стойки. Мерцающие огоньки оборудования освещали её черты лица, выделяя красоту и изящность. Он вошёл не сразу. Остриём головки он водил по её невыносимо чувствительному, мокрому месту, растравляя игру, заставляя её умолять беззвучным шёпотом. А потом — одним глубоким, разрывающим толчком — заполнил её полностью. Джи взвыла, и звук, сырой и разбитый, эхом разнёсся по студии. Чан замер, впитывая его, как мелодию. — Да… именно так, — прохрипела Джи в плечо Чана и он начал двигаться. Каждый толчок был точно рассчитан — глубоко, медленно, невыносимо. Он ловил её взгляд, наблюдая, как глаза темнеют от нарастающего желания, как губы размыкаются в беззвучном крике. Его пальцы вцепились в её бёдра, направляя её встречные движения, устанавливая ритм. Мир растворился в стуке их тел, в хлюпающих, влажных звуках их соединения, в её прерывистых стонах, которые он выжимал с методичной нежностью и грубостью. Он наклонился, его дыхание обожгло её ухо. — Громче. Дай мне услышать тебя. Полностью. Её стон, послушный приказу, вырвался хриплым рёвом, и Чан улыбнулся — холодно, по-волчьи. Его большой палец нашёл её клитор, надавив с такой точностью, что её тело выгнулось в немой судороге. Он ускорил темп, ударяя в самую глубину. Джи впилась ногтями в его предплечья, сознание расползалось на осколки с каждым толчком. Она чувствовала, как внутри неё всё сжимается, натягивается до предела, готовое лопнуть. Он это видел — видел дрожь наслаждения в её веках, судорожные вздохи. И замедлился. — Нет… — вырвалось у неё мольбой. — Нет? — он почти остановился. Остриём своего члена он снова водил по её скользким складкам, дразня вход. — Ты же сама управляешь громкостью. Выбирай: тишина… или шквал. Она закусила губу, её бедра сами потянулись к нему, ища заполнения. Это было всё, что нужно. Чан всадил себя одним резким движением, и её крик, на этот раз неконтролируемый и оглушительный, ударил в потолок. Он ловил каждый её звук, как драгоценность, пальцы впились в тонкую талию, оставляя отметины. Ритм стал яростным, хаотичным. Стойка скрипела. Он одной рукой откинул свитер, губы обхватили сосок через тонкую ткань лифчика, и Джи закричала снова — высоко, срываясь. Её ноги обвили его спину, пятки вдавились в поясницу, притягивая его ещё ближе, ещё глубже. — Я… я… — она не могла говорить, её мир сузился до этого человека, до наслаждения, которое он в неё вгонял. Чан приподнял девушку, почти оторвав от поверхности, и вновь опустил на себя, меняя угол. Новый виток чувств вырвал у неё громкий стон. — Да, ещё... Он вытащил себя почти полностью, оставив лишь тёплый кончик у самого входа. — Повтори, — приказал он, и его глаза, тёмные, как смоль... Джи задыхалась, тонула. Грудь вздымалась под рваным кружевом, а между ног пульсировало навязчивое, влажное эхо. — Громче, — прошептал Чан, и это не было просьбой. Её пальцы вцепились в волосы, когда он снова вошёл, медленно, невыносимо растягивая её. Звук, который она издала, был низким стоном отчаяния и потребности. Он подхватил его, как мелодию, и задал новый, более жёсткий ритм. Ладонь соскользнула с талии вниз, к тому месту, где они соединялись, и большой палец снова закружился вокруг её клитора, теперь уже мокрого и отчаянно чувствительного. — Крис… я не могу… — её слова распались на слоги, разбитые его мощными толчками. — Можешь, — никто не мог так звать его, только Джи. Только ей было дозволено, что сносило крышу. Дыхание обожигало её шею. Она сдалась. Волна накатила из глубины, дикая и всесокрушающая. Тело затряслось в немой судороге, но звук — глубокий, хриплый крик — вырвался наружу лишь тогда, когда он, почувствовав её пульсацию, вогнал в неё себя до конца с рычащим торжеством. Он не останавливался, ловя её на спаде, продлевая эту дрожь. Рука легла на её горло, не сдавливая, а просто чувствуя вибрацию её криков. Его собственное дыхание сбилось, движения стали резче, неправильнее. Он жаждал своего финала, но хотел утащить её за собой ещё раз. Её внутренности, ещё нежные и пульсирующие от первого оргазма, сжались вокруг него в немом протесте, когда он не дал передышки. Чан чувствовал это каждой прожилкой, каждым нервом — её тело было картой, а он безжалостным топографом, отмечавшим новые границы. — Ещё, — её голос был хриплым от напряжения, ладонь на горле ощущалась каждый прерывистый глоток воздуха. Он отстранился, чтобы видеть её лицо: жаждущие продолжения глаза, полуоткрытый рот, растрепанные, винного цвета волосы. Картина полного распада. Его. Он снова вошёл, уже не с методичной жестокостью, а с ноткой нежности. Ритм стал хаотичным, удары — глубже. Звук их тел был влажным, примитивным аккомпанементом к её сдавленным всхлипам. Его свободная рука скользнула между их животами, пальцы нашли её перевозбуждённый клитор, и Джи взвыла, выгибаясь дугой. — Вот так, — рычал он ей в губы, ловя её запах — соль, секс и дорогие духи. — Покажи мне себя. Полностью. И она показала. Второй оргазм накрыл не волной, а обвалом, сокрушив остатки мысли. Её ногти впились ему в спину, оставляя красные дорожки. Чан застонал, его собственное тело напряглось как тетива. Он впился в ее талию грубо и сильно, оставляя следы пальцев, когда контроль испарился. Горячая пульсация, глухой рёв, и мир сузился до точки жгучего соединения. Он остался внутри, тяжело дыша, чувствуя, как её внутренности ещё мелко дрожат вокруг. Джи безвольно обмякла на руках, её дыхание было хриплым свистом. Чан медленно, почти невыносимо, выскользнул из неё, наблюдая, как её тело бессознательно содрогнулось от пустоты. Он сел на диван, усадив девушку на свои колени, откинулся на спинку, проводя ладонью по лицу. Воздух был густым и тяжёлым, пахнувшим медью и разрядом после бури. — Теперь ты только моя. — Не буду сопротивляться. Он наклонился, и его губы коснулись ее, так нежно и чувственно, будто боясь, что сейчас девушка растворится в ночи. Его рука скользнула по её животу, плоскому и напряжённому, вниз, к внутренней стороне её бедра, всё ещё липкой и чувствительной. Он почувствовал, как под его прикосновением дрогнула её кожа. — Мы только начали.