Один сценарий, в который нельзя внести изменения.

— Так, через сколько вы приедете? Да, встречаемся в 23:00. Вы все вместе? Точно? Хо, чёрт тебя подери, я серьёзно! Жду. — Сынок, всё хорошо? — Да, мам, они уже едут. Ханна успевает выиграть нам время. Надеюсь, они тоже не опоздают. Так, папа готов? А Лукас? — Они уже в машине, идём.

***

— Что-то я сомневаюсь в вашей затее. Она любит сюрпризы, конечно, но... — Ён, успокойся, — Чан усмехнулся и провёл рукой по прохладному борту частной яхты, покачивающейся на тёмной воде залива. — Она говорила, что лучший день рождения в её жизни — в семь лет, когда отец свозил её на пароме. Палуба была украшена гирляндами, а в салоне ждали торт и подарки от всей команды. Хёнджин и Минхо возились с последними деталями угощений, а Феликс зажигал свечи в стеклянных шарах. Луна проливала на воду дорожку из жидкого света. — Она будет в восторге, — прошептала Мира, поправляя узел на верёвке с флажками, которую они растянули. Внезапно раздался сдержанный свист. Это был сигнал. Фары двух машин разрезали темноту набережной. Чан почувствовал, как сердце забилось чаще. Он видел, как Ханна вышла первой, ведя за руку ничего не подозревающую Джи, глаза которой были завязаны шелковым шарфом цвета морской волны. — Готовы? — прошептал Чанбин, и вся команда замерла в ожидании. Джи смеялась, чувствуя под ногами неустойчивый трап. — Куда ты меня ведёшь? Пахнет солью и свободой. Чан шагнул вперёд, его пальцы коснулись завязки на её глазах. — Для той, чьё сердце всегда было моим самым желанным берегом. Под лунным серебром Шёлковый шарф упал в дрожащую руку Чана. Джи замерла, глаза расширились, отражая миллиарды лунных искр на воде и сияние гирлянд на яхте. — О, Боже, — сорвалось с её губ шёпотом, в котором смешались восторг и неверие. Её взгляд скользнул по знакомым лицам, сияющим в полумраке — Хёнджин, Мина, Феликс с его улыбкой до ушей, Мира, сжимающая верёвку с флажками, родители Чана и тётушка Аын. Затем упал на торт, на шары со свечами, на огромный бант на капитанском мостике. — Вы… все вы… Чан не дал ей договорить. Он притянул её к себе, и его губы нашли её губы в первом, солёном от морского ветра и сладком от обещанного счастья, поцелуе. Аплодисменты и свист команды потонули в рокоте прибоя. — С днём рождения, режиссёр, — прошептал он ей в уголок губ, ощущая, как она дрожит. Хёнджин, не терпящий нежности, громко стукнул ложкой по бокалу. — Ребята! Торт ждёт, а шампанское стынет! Вводи именинницу в курс дела! Джи, всё ещё цепляясь за Чана, позволила провести себя в салон, где пахло ванилью, морем и дорогой кожей. Её пальцы скользнули по полированному дереву, по холодному металлу рамы иллюминатора. — Это безумие, — смеялась она, пока Минхо разрезал торт. — Вы арендовали целую яхту? — Не просто арендовали, — тихо сказала Майя, подливая ей игристого. — Мы уплываем. До рассвета. Только мы, звёзды и эта бездна под килем. В её словах была лёгкая, едва уловимая дрожь. Джи встретилась с ней взглядом, и между ними пронеслась молния какого-то старого, детского секрета. Чан наблюдал, как свет свечи играет на скуле Джи. Он поймал её взгляд поверх бокала, и в воздухе повисло невысказанное. — Девочка моя, тебе теперь 24 года... Куда бежит время? — на глазах тётушки Аын были слёзы счастья, а рядом стоявший Уиль лишь улыбался от это картины. — Ты у нас совсем взрослая, поэтому, держи, — он протянул ей игрушечного кенгуру. Джи рассмеялась от иронии дяди, а Чан лишь недоумевал — зачем дарить его второй раз? — На самом деле, всю любовь этого мира мы уже подарили тебе. Мы хотим, чтобы ты была счастлива и любима, а в случае чего — мы всегда ждём вас дома. Джи, возьми ещё один маленький подарок от нас, — Уиль вручил ей маленькую коробочку, в которой находились красивые и изящные серьги, а затем и вторую, — твоя мама любила этот возраст и очень хотела подарить тебе любимый браслет. Аын старалась подобрать серьги специально под него, поэтому, носи с удовольствием. Джи прижала браслет к губам, чувствуя холод металла и тепло памяти. Слёзы, наконец, пролились по её щекам, смешиваясь со вкусом солёного ветра. — Спасибо, — выдохнула она, обнимая тётю и дядю. — Это… бесценно. В салоне воцарилась тёплая тишина, нарушаемая лишь плеском волн о корпус. Вскоре, когда семья Бан также вручила свой подарок, яхты наполнилась смехом и звоном бокалов, но Джи, разглядывая браслет матери, почувствовала странную тяжесть в ладонях. — А это что? — её голос прозвучал тише. — Открывай, — мягко улыбнулась тётя Аын, но в её глазах мелькнула тень. Джи отщёлкнула маленькую серебряную застёжку. Внутри лежал потёртый, сложенный вчетверо, лист бумаги. Развернув его, она увидела знакомый почерк матери — строчки из старой песни, которую та часто напевала. «Моя дорогая, моя единственная Джи. Если ты читаешь эти строки, значит, звезды распорядились иначе, и я промахнулась с твоим любимым шоколадным тортом в двадцать четыре свечи. Прости за эту горькую шутку – твой папа всегда говорил, что с моим чувством юмора беда. Но знай: я готовилась к этому дню, с тех самых пор, как ты впервые взяла в руки папину камеру, превратив наш старый плед в плащ супергероя, а кота — в грозного дракона. Ты снимала свой первый «блокбастер» в семь лет, помнишь? Сценарий был на салфетке, а я исполняла роли всех принцесс и злодеек одновременно. Твои глаза горели тогда таким огнем, таким безудержным желанием создать целый мир из ничего, что я поняла: это не просто детская игра. Это призвание. Моя девочка, с ее неукротимым любопытством и умением видеть магию в обычной пылинке в луче света, была рождена, чтобы рассказывать истории. Я надеюсь всем сердцем, что у тебя хватило духа пронести эту мечту через годы. Что ты стала тем режиссером, который не просто снимает, а зажигает в других тот самый огонь. Пусть камера в твоих руках будет продолжением взгляда — чуткого, глубокого, того самого, каким ты смотрела на мир, всегда замечая то, что скрыто от других. Девочка моя, я видела, как ты впитывала, как губка, историю меня и твоего отца — нашу тихую поддержку, наши споры за ужином, как мы находили друг друга в толпе взглядом. Это и есть главный сюжет. Если рядом с тобой есть человек, чье прикосновение заставляет тебя чувствовать себя дома, — не бойся быть уязвимой. Позволь ему оберегать твой пылкий, творческий дух, как зеницу ока. А ты оберегай его. Строй свою историю. Пусть в ней будут и страсть, и нежность, и те моменты, о которых говорят только шепотом, в темноте, когда мир сужается до двоих… Твои глаза всегда сверкали, как две самые яркие звезды в моей вселенной. Пусть они сверкают всегда. Мы с папой — в каждом твоем кадре, в каждом луче проектора. Сильнее держись за свою мечту, крепче обнимай тех, кто дорог. И съешь кусочек шоколадного торта за меня. Твоя мама. ღ» Руки тряслись сильнее обычного, в груди не хватало воздуха, а из глаз хлынули слёзы. — Детка, здесь есть ещё, — тётушка протянула ещё один конверт. «Моя боевая, моя Джи. Если ты держишь в руках это письмо, значит, мой расчет оказался верен, и я не смог лично вручить тебе коробку, что стоит сейчас рядом. Не сердись на старика за эту тайну — твоя мама всегда говорила, что я пересмотрел шпионских триллеров. Надеюсь, она, не нашла мой тайник с конфетами. Я проспал твое самое важное свидание с будущим. На двадцать четыре свечи. Прости. Знаю, как ты это ненавидишь – опоздания. Помнишь, как в шесть лет просидела у окна три часа, потому что я пообещал приехать в шесть, а попал в пробку? Больше я никогда не опаздывал. Я пишу это в тот день, когда тебе исполнилось восемнадцать. Мы с мамой только что вернулись с твоего выпускного, где ты, вся в черном, с камерой на шее, была похожа не на школьницу, а на полководца, готовящегося к завоеванию мира. Мама плакала, глядя, как ты ловишь свет на лицах друзей, превращая прощание в эпос. А я молчал. Гордость сжимала горло тисками. Ты унаследовала не только мою камеру, Джи. Ты унаследовала мой взгляд. Тот самый, который видит не лицо, а историю. Помнишь, как мы с тобой в шесть утра ехали на заброшенный вокзал снимать рассвет? Ты сказала тогда: «Пап, смотри — старые рельсы. Они же как шрамы, которые помнят свист всех ушедших поездов». В тот миг я понял, что ты — главное мое творение, и его сюжет мне неподвластен. Мама писала тебе о свете. А я скажу о тени. Не бойся ее. Самые сильные кадры рождаются на грани. Если найдешь человека, который не ослепнет от твоего внутреннего огня, а захочет разжечь его еще ярче — держись за него. Пусть он будет твоей тихой гаванью, когда шторм в голове сносит мачты, и смелым соратником, когда ты решишься штурмовать новые берега. Дай ему увидеть тебя без камеры — уставшую, сомневающуюся, ту самую девочку, которая плакала, когда у нее не получался первый монтаж. И береги его, как редкий кадр, который больше никогда не повторится. Твоя мама писала о камерах, о свете, о магии. А я напишу кое-о-чём другом. О шраме на коленке, который ты получила, гоняясь за тем «идеальным кадром» бегущего по луже пса. О том, как ты в четырнадцать, после первого разбитого сердца, монтировала ролик так яростно, что клавиши клавиатуры летели прочь. Ты не просто видела магию, Джи. Ты хватала ее голыми руками, даже когда она обжигала. И в этом твоя настоящая сила – не в том, чтобы видеть красоту, а в мужестве донести ее, даже если для этого нужно залезть в грязь или вступить в бой. Я всегда знал: ты будешь сражаться. С миром, с сомнениями, с пустым листом. И я надеюсь, что у тебя хватило пороха. Но, доченька… самая важная битва – та, после которой можно сложить оружие. Где тебя не будут судить за твои «странные» ракурсы и ночные бдения. Где тебя будут любить не вопреки твоему безумному огню, а за него. Пусть он найдется. Тот, кто будет стоять с чашкой кофе в четыре утра, когда ты будешь выгорать. Чье молчаливое присутствие будет крепче любых слов. Дай ему шанс. Дай себе шанс. Пусть в твоей личной саге будет место не только эпическим баталиям, но и тихим передышкам в крепких, надежных объятиях. И еще. Помни наш секрет? Самый лучший звук – не «мотор!», а тихий щелчок затвора, когда объектив ловит правду. Лови свою. Всю. Без страха. Любил, люблю и буду любить каждую твою следующую «невозможную» задумку. Твой старый снайпер, папа.» Аын видела, как с глаз медленно и тихо спускаются слёзы. — Рин и Бичон соревновались, всегда. Они хотели дать тебе всего и как можно больше. Они любили друг друга и тебя, больше жизни. — Папа написал это ровно... за год... Сердце каждого присутствующего пропустило сильный удар. Уиль вручил ей продолговатую коробку, обтянутую выцветшим бархатом. Джи дрожащими пальцами развязала шнурок. Внутри, на мягком ложе, лежал винтажный объектив Carl Zeiss, а рядом — чистовая кассета с надписью на боку: «Без названия. Для Джи, когда будет готова». — Они рядом, здесь, — Майя обняла кузину и ткнула прямо в сердце, — как и мы. Мир поплыл, тепло и любовь, что передавалась в строчках родителей, ощутилась вновь с большей силой, словно они стоят рядом. Кристофер обнял её. Как и говорилось — он был её тихой гаванью, которую видел без камеры по-другому. Тихую и слабую, уставшую и злую. Любую. Мемберы решили не отставать и тоже обняли подругу. — Мы все здесь, нуна, — тихо, со слезами на глазах сказа Хёнджин. — Джикки, давай успокаивайся, в праздник нельзя столько плакать, даже от счастья, — Ён потрепал её по голове, стоя рядом.

***

Яхта мягко покачивалась на бирюзовых водах залива, её палуба, украшенная гирляндами и шарами цвета заката, превратилась в остров праздника. Воздух пах солью, жареными креветками на гриле и сладким шоколадным тортом, который с любовью испекла тётя. Музыка — смесь ностальгического поп-рока и свежих битов от Чанбина — лилась негромким фоном, перекрываемая взрывами смеха. Джи, прижав к груди бархатную коробку с объективом и кассетой, чувствовала, как щемящая грусть постепенно таяла, растворяясь в тепле окружавших её людей. Слёзы высыхали, оставляя на щеках легкую соль, похожую на морские брызги. Чан стоял за её спиной, его подбородок касался её макушки, а руки обнимали за талию, крепко и надежно. Он молча наблюдал, как Минхо и Сынмин с азартом спорят о правильном способе разжечь угли для барбекю, в то время как Хёнджин и Хан уже устроили импровизированный танцевальный баттл под улюлюканье Феликса. — Выпей это, — Мира, с рыжими волосами, развевающимися на ветру, сунула Джи в руку бокал с холодным мохито. — Когда ты покрасилась? — недоумевающе спросила Джи, забирая бокал. — В туре. Это был сюрприз, — звонко рассмеялась Мира. Ёнджун рядом ловко открывал бутылку шампанского, из которой пена тут же рванулась на свободу, обрызгав визжащего Лукаса. Тётушка Аын, Уиль и Джессика умиленно наблюдали за молодежью с кормового диванчика и Джеком, который мастерски управлялся с огромным грилем. — Кассету посмотрим позже, — тихо сказал Чан на ухо Джи, его губы коснулись её мочки, вызывая знакомый трепет. — Когда будет совсем тихо. Только мы. Чанбин, заметив этот интимный момент, подмигнул Джи и повысил громкость трека, ритмичный бит захлестнул палубу. Феликс потянул за собой слегка смущенного Чонина, показывая ему затейливые па. Вечер только начинался, и в воздухе, пропитанном запахом моря, свободы и близости, витало обещание долгой, теплой ночи. Ритм музыки пульсировал в палубе под босыми ногами. Джи отхлебнула из бокала, чувствуя, как холодная мякоть лайма бьёт по нёбу кислотой и свежестью. Его руки на её талии были якорем, тёплым и твёрдым. Она откинула голову ему на плечо, наблюдая, как последние лучи солнца цеплялись за мокрые пряди волос Хёнджина после его нелепого прыжка за борт. — Держи пари, он сейчас потянет кого-нибудь за собой, — прошептала она, и Чан засмеялся прямо у неё над ухом, звук низкий и вибрирующий. Она не ошиблась. Через секунду Хёнджин, рыча от смеха, вынырнул у трапа и схватил за лодыжку Хана, который от неожиданности грохнулся на палубу с визгом. Завязалась водная война, брызги летели на торт и на диван к возмущённой, но смеющейся тёте Аын. — Пока мы здесь отдыхаем, твоя уютная студия уже готовится к приезду, — тихо прошептал Чан на ухо. Глаза девушки засияли и она развернулась к нему полностью. — Ты шутишь? — Нет, осталось заселить хозяйку, — он нежно поцеловал её в лоб и притянул в крепкие объятия, — я счастлив, что нахожусь рядом с тобой. Ты — моё маленькое вдохновение, смысл жизни, ради которого я сверну горы и достигну любых высот, — его мечтательный взгляд устремился вдаль за широкий горизонт, на котором уже появились звёзды, — Я буду твоим верным спутником в жизни, который не оставит не на секунду. Хочу, чтобы в нашем будущем была маленькая девочка, полностью похожая на тебя, и милый, несносный, но с твоим характером, мальчик. — Ты собрался делать мне предложение? — Это будет наш момент и наш особенный день. В твой личный праздник я не захотел этого делать, хотя мама настаивала, — его смех разжигал огонь, возвращая к жизни. Это и называется «счастье».

***

Последние дни в Сиднее пролетели в вихре смеха, солёных брызг и безумных фотосессий на Бонди-Бич. Чанбин и Минхо устроили эпическое соревнование по поеданию местных пирогов с мясом, закончившееся всеобщим пищевым коматозом. — Я никогда больше не увижу фарш без слёз, — простонал Феликс, закутавшись в пляжное полотенце с изображением коалы. Хёнджин, вечный провокатор, устроил «случайный» маршрут прогулки мимо витрин с откровенным кружевным бельём, подмигивая Джи и Мире. «Для сувениров, — бормотал он, — чисто культурный интерес!» Ёнджун тем временем мастерски уговорил всех на ночное плавание, где в тёплой воде Тихого океана под звёздами завязывались тихие, интимные разговоры, а пальцы невольно переплетались под водой. В самолёте обратно в Сеул царила ленивая, сонная атмосфера. Ханна осталась дома, а Мира улетела обратно в тур, пообещав прислать «горячие» фото со следующего концерта. — Скучаю уже, — шепнула она Джи на прощание, — Жди сюрприза. В бизнес-классе, за опущенными ширмами, царила своя жизнь. Чан, наконец-то без камер, расслабился, положив голову на плечо Чанбина. Минхо, найдя в барной стойке шампанское, устроил тихий тост за «незабываемые виды Сиднея», многозначительно глядя на Хёнджина. Сынмин и Чонин задремали, сплетённые в один клубок под одним пледом. А Джи, укутанная в мягкий авиационный плед, ловила на себе задумчивый, тёплый взгляд Хана через проход. За окном плыла ночь, а в салоне самолёта, на высоте десяти километров, витало обещание чего-то нового, такого же безграничного, как тёмное небо за иллюминатором. — Если я ещё раз увижу тот вид Сиднея в телефоне Минни, — тихо бубнил Чанбин, поправляя спящего на его плече Чана, — я конфискую его фотоаппарат. Навсегда. — А мне нравится, — с наглой ухмылкой парировал Хёнджин, принимая из рук Минхо очередной бокал. — Особенно ракурс. Через проход Хан притворно закатил глаза. Чанбин фыркнул, но пальцы его невольно вцепились в прядь волос спящего Чана. — Ракурс, — проворчал он, — у тебя один ракурс на всё, и он всегда снизу вверх. Хёнджин рассмеялся, звонко чокнувшись бокалом с Минхо, чья улыбка стала опасной и знающей. — О, Бинни, ты просто не видел всех файлов, — прошептал Минхо, откинувшись в кресле, — Есть парочка… с тобой в главной роли. Спящая красавица на балконе. Тишина между ними стала густой и сладкой, как мёд. Чанбин покраснел, но не стал отрицать. Бокалы звякнули снова. Феликс, протирая глаза, выглянул из-за спинки кресла. — Вы опять за своё? — его голос был хриплым от сна. — Мне приснилось, что вы устроили вечеринку в багажном отсеке. — Почти угадал, — хихикнул Хёнджин, ловко доставая из кармана кресла миниатюрную бутылку виски. — Только мы пока ещё здесь. В проходе мелькнула Ёнджун в стопке одеял, направляясь в хвост самолёта. Джи приподняла бровь. — И куда это ты? — спросила она тихо, когда он поравнялся. — Выпроводить любопытного стюарда, — он скривил губы в усмешке. — Он уже пятый раз проходит мимо, «проверяя температуру». Думает, я не вижу, как он на Чана пялится. Джи фыркнула, но благодарность промелькнула в её взгляде. Она знала, что Ёнджун — её лучший щит в этой игре на публику. Чан, почувствовав движение, слегка приоткрыл глаза. Его тёмный, затуманенный взгляд нашёл Джи через проход, и на долю секунды в его глазах вспыхнуло что-то голодное и намеренное. Он умышленно потянулся, майка задралась, обнажая полоску кожи на животе. Джи подавила вздох. — Этот невыносимый… — пронеслось в голове. Она нарочито медленно провела языком по нижней губе, наблюдая, как его зрачки расширяются. Игра была опасной и восхитительной. Минхо, заметив этот безмолвный обмен, тихонько свистнул, обращаясь к Хану: — Хани, ставлю на то, что они не продержатся и до паспортного контроля. — Береги свои деньги, — сухо парировал Хан, но уголок его рта дрогнул. — Он уже выжимает из этой ситуации всё, как из последнего припева на энкоре. Жди фейерверков в лимузине. А в это время Сынмин, внезапно проснувшись, потянулся к пледу Чонина. — Холодно, — простонал он, зарываясь носом Чонину в шею. Чонин, не открывая глаз, пробормотал: — Если твои ноги снова ледяные, я тебя вышвырну в иллюминатор, — но рука его обвила Сынмина и притянула ближе. Воздух в салоне стал густым, как сироп, заряженным невысказанными обещаниями. Чан, поймав дерзкий взгляд Джи, медленно провёл большим пальцем по ободку своего стакана, повторяя траекторию её языка. Он откинулся глубже в кресло, нога его в дорогом кроссовке намеренно протянулась через проход, едва касаясь её лодыжки. — Неосторожно, — прошептала Джи, но не отодвинулась. Её нога ответила лёгким давлением. В хвосте самолёта Ёнджун, прислонившись к занавеске служебного отсека, блокировал путь молодому стюарду с подносом. — Всё в идеальном порядке, — голос Ёнджуна был стальным, хотя губы растянулись в вежливой улыбке. — Мы ценим заботу. Но сейчас не беспокойтесь. За его спиной, в слабо освещённой нише у аварийного выхода, слышался приглушённый смех — Минхо и Хёнджин, судя по всему, нашли батарею мини-барных напитков. — Играешь с огнём, — беззвучно прошептал Чан, видя её реакцию. — А ты — с лезвием, — так же беззвучно ответила она, наконец повернув к нему голову. — Майку поправь. А то Ёнджун этого стюарда уже, наверное, запугал до смерти, а тут ты… Он лишь усмехнулся и нарочито медленно потянул ткань вниз, обнажая ещё сантиметр кожи. Хан, наблюдавший за этим из-за книги, вздохнул и швырнул в Чана свернутыми носками. — Убью, — лаконично пообещал он. В хвосте самолёта Ёнджун, скрестив руки на груди, нависал над стюардессой. — Серьёзно, идиот, — его голос потерял всю вежливость. — Следующий круг — за мой счёт, если ты исчезнешь до приземления. Из-за шторки донесся сдавленный смех Хёнджина и звон разбитого стекла. — Ой, — прозвучал фальшиво-невинный голос Минхо. — Кажется, шампанское взбунтовалось. Феликс, накрывшись с головой одеялом, простонал: — Я хочу домой… Где тут кнопка катапультирования? Хёнджин, вытирая пролитое шампанское рукавом, ловил на себе убийственный взгляд Чанбина, а Минхо катался по полу со смеху. — Это был несчастный случай, клянусь! — Несчастный случай, который летит прямиком в твой инстаграм? — проворчал Чанбин, но пальцы его разжались, мягко расправляя смятые волосы Чана. Тот приоткрыл один глаз, — Спи, — тихо приказал Чанбин. — Ты же хотел выспаться. — Не могу, — прошептал Чан, его губы почти касались шеи Чанбина. — Кто-то не даёт. Кто-то очень отвлекающий. Через проход Джи видела, как мышцы на шее Чанбина напряглись. Она уткнулась носом в подушку, скрывая улыбку. Над головами возник звук, который говорил пассажирам пристегнуться. Самолёт шёл на посадку. Ёнджун в тот же момент оказался на своём месте, теперь уже перекрыв весь обзор для Чана. — Поиграли и хватит, — он по-дружески подмигнул Джи, а та в свою очередь пристегнулась и положила голову на его плечо, тыкнув под ребра. Уже на после того, как ребята вышли из аэропорта, Джи и Ёнджун шли позади так, чтобы папарацци не поняли, что Stray Kids были не одни. На улице было прохладно, поэтому все быстро разбежались по машинам. Последних забрал водитель компании Ёнджуна и отвёз по домам. Джи отправилась в свою квартиру, так как нужно было собрать вещи. Кристофер: «Детка, ты уже дома? Я выехал.»

Джи:

«Только зашла в дом. А мои вещи уместятся в твоей комнате???»

Кристофер: «Мы выселим Чонина.»

Джи:

«Я не Минхо, силу применю только в крайнем случае. Другие варианты?»

Кристофер: «Шучу, полегче хаха...» «У меня большая гардеробная, больше половины свободно. Возможно, стафф думал, что для сожителя Йени потребуется такая же большая гардеробная...»

Джи:

«Тогда будь готов к собственному переезду, оппа~»

Кристофер: «Я рассчитывал на продолжение после успешного переезда. Не раздевайся, я сделаю это сам.»

Джи:

«Не отвлекайся дороги, милый. Я собираю вещи!»

Кристофер: «Можно я выкину Чонина где-нибудь у подъезда? Ему явно ближайшие пару часов нечего будет делать...»

Джи:

«Ну уж нет. Я жду.»

В следующее мгновение в общий чат стали приходить фотографии со дня рождения.

Джи:

«Компромат в работе запрещён. Все, живо, удалили фотографии с моими слезами!!»

Неизвестный рэпер: «Извините, ваш запрос не принят в работу» Байкер: «АХАХАХАХАХАХАХА БОГИ ЭТО ПРЕКРАСНО» «Я РАСПЕЧАТАЮ И БУДУ НОСИТЬ ПЛАКАТЫ НА КАЖДУЮ СЪЁМКУ» Джинни: «Нуна, ничего личного. Ты просто слишком красива, даже когда плачешь! Я с этим ничего не сделаю...» Сынмо: «Ну да, и руки у тебя из того места растут :)» Джинни: «Вот именно!»

Джи:

«Удалите. Последний раз говорю, по-хорошему.»

В чате повисла тишина. Раз её замечания не были учтены, значит, последствия будут необратимы. Джип подъехал к подъезду, что было слышно даже из окна. Два чёрных силуэта направились ко входу и через пару минут уже стучались в квартиру. Джи, уверенная, что это Чонин и Чан, поспешила открыть, но голоса, что раздавались за дверью оповестили, что это совершенно нежеланные гости. — Открывай, я знаю, что ты здесь, — сердце ушло в пятки. Думать было некогда, поэтому, быстро схватив биту в коридоре (подарок Ёнджуна, как раз для самообороны) и спряталась на балконе. Она выключила звук на телефоне и принялась слушать. Мурашки носились по телу как бешенные, и дверь распахнулась. Тяжёлые шаги раздавались по коридору. Признаков того, что кто-то находился дома, не было. Неизвестные люди ходили, казалось вечность. Они разгромили часть дома в поисках жильца. — Да она точно здесь, ты ведь слышал шаги, — голос второго нежеланного гостя был грубым и низким. Их разговор напоминал сцену перед убийством. — Щибаль, где ты, сука?! — тумбочка, что стояла в соседней комнате, с грохотом врезалась в стену. Они были близко. Балкон был широкий, в углу находились коробки со старыми вещами, которых оказалось не так много, что позволило в них скрыться. Шаги приближались к кухне. — Окно открыто. Внизу никого нет, она бы разбилась. — А по краям? По краям смотри, сказал! — Да нет её. Ищем дальше. Балконный воздух был холоден, но Джи не чувствовала ничего, кроме липкого, животного страха, впивавшегося в горло. Шаги отдалились вглубь квартиры, сопровождаемые скрежетом опрокидываемой мебели и приглушёнными проклятиями. Её пальцы, побелевшие от силы хватки, впились в рукоять биты. — Соми сказал: живой или мёртвой. По заказу Ян Соми. Эти слова, брошенные как сор, жгли сознание. Он должен был быть за решёткой, его длинные, ухоженные пальцы, ломавшие ей запястье, должны были сжимать прутья тюремной камеры. А не нанимать каких-то ублюдков. Ненависть, горькая и острая, на миг пересилила страх. В квартире наступила звенящая тишина, нарушаемая лишь отдалённым городским гулом. Потом — тяжёлые шаги к выходу. — Ничего. Передадим, что пусто. Но он настырный, ещё пришлёт кого-нибудь. Дверь захлопнулась. Джи не двигалась, считая секунды, превращавшиеся в минуты. Тело дрожало мелкой, неконтролируемой дрожью. Только когда на улице раздались ругающиеся голоса и хлопающая дверь автомобиля, а после, и вовсе, звук мотора, она вылезла. Квартира была перевёрнута с ног на голову: диван распорот, шкафы разгромленны, фотографии с Чаном, с родителями и ребятами оказались на полу. Она подняла разбитую рамку, проводя пальцем по смеющимся лицам. Они должны были быть уже здесь. Где же они? Телефон вибрировал в кармане, как пойманная птица. Десятки пропущенных от Чана. Она набрала номер, и едва он взял трубку, её голос сорвался в шёпот, хриплый от сдержанных слёз: — Крис..? — Джи? Всё в порядке? — Н-нет... В-вы где? — Подъезжаем. Я сам открою, никого не пускай. Она стояла посреди разрухи, сжимая биту, и её страх начал кристаллизоваться во что-то иное. Что-то опасное. Они думали, что сломали её. Но они лишь показали, что боятся. Значит, у неё есть рычаг. Шальная мысль, тёплая и манящая, пронзила ледяной ужас: когда Чан приедет, ей нужно будет не просто утешения. Ей нужно будет его ярость, его абсолютная, всепоглощающая готовность стереть угрозу в порошок. Она поймала своё отражение в осколке зеркала: испуганные глаза, раздувающиеся ноздри, взъерошенные волосы. Искусство требовало жертв. Совершенная картина беззащитной жертвы, в чьих глазах зажёгся первый уголёк мести. Она слышала, как на улице резко затормозил знакомый джип. Через две минуты в проёме стояли Чан и Чонин. — Нуна... — он не был испуган, скорее, зол. — Что здесь произошло? — Он оглядывал пространство коридора: грязные следы на полу, из-за угла виднелось отражение разгромленной комнаты. — Ты цела? — Чан осмотрел девушку. Его глаза были чернее тучи. Ярость окутывала, но он умел это контролировать, особенно при ней, — Звони адвокату. Чонин, не оставляй следов, возьми документы, а я возьму нужные вещи. Джи, — молнии летали из его глаз, он больше пугал, чем кто-либо, — прошу, сядь и никуда не ступай. Мы возьмём всё и уедем. Она лишь кивнула и осознание ситуации стало приходить. Адвокат. — Господин Ко, добрый вечер. У нас появились отягощающие обстоятельства. — Добрый вечер. Что-то случилось? — Да, Ян Соми отправил ко мне двух людей, которые разгромили квартиру. Я спряталась, не пострадала, — нога, то и дело, дрожала от этого происшествия. — Вы уверены, что это был он? — Они назвали его боссом. — Ясно. Камеры подъезда записали происходящее, я запрошу записи. Пожалуйста, ничего не трогайте и немедленно уходите оттуда. Сейчас направлю людей для фиксации разрушения. — Конечно, я уже уезжаю. Следов не оставим. — Примерное время, во сколько это произошло... — В период с 20:16 и... Не помню, сколько они находились в квартире. — Хорошо. Я ещё запрошу камеры с улиц, отследим автомобиль. Они же не пешком пришли? — Нет. — Вы видели машину, на которой они приехали? — Да, чёрная «Тойота». Номеров не видела. — Отлично, спасибо. Будьте осторожны, мы его посадим надолго. Хорошего вечера. — И вам. — Мы готовы, едем? — первым показался Чонин со стопкой бумаг, а за ним появился Кристофер. — Едем. Надень, — он накинул свою кожаную куртку на хрупки плечи, и, приобняв, вышел из квартиры. — Нужно, чтобы Юнсу приехал сюда. Ко Минсок отправит людей, чтобы все зафиксировать, — сказала Джи, попутно отправляя помощнику сообщение, не вдаваясь в детали. Когда вещи были загружены, ребята уселись в машину. Чан открыл ей дверь и быстро сел за руль. — У меня есть вещи, но я взял только ноутбук с планшетом, зарядки и пару вещей. — Я всё выброшу. Давно пора было перебрать одежду, — она горько усмехнулась и взгляд опустился на теребящие куртку пальцы. — Завтра сходим в магазин, купим новую одежду. — Не стоит, я закажу доставкой. В течение дня доставят. — Хорошо, отправишь мне ссылку на оплату, — рёв мотора загудел и машина тронулась, — моя женщина не должна ни в чём нуждаться, — он кротко и тепло посмотрел на неё и подмигнул. — А мне? Как сыну, тоже что-то полагается! Хотя бы игрушка. — Йени, ты взрослый мальчик. Купи «папе» новую гарнитуру. — Зашибись. Думал, мне перепадёт, в итоге — оказался в долгу, — машину заполнил искренний смех Чана. Машина неслась по ночному шоссе, оставляя за собой разгромленную квартиру и тяжёлые мысли. Чан одной рукой уверенно держал руль, другой не отпускал ладонь Джи, лежавшую на его колене. — Значит, так, — нарушил тишину Чонин, оборачиваясь с переднего пассажирского сиденья. — У нас есть свободная комната с видом на сад, которая, кстати, сделана под твою студию. Но там живёт дух предыдущего владельца, который по ночам ищет свои потерянные носки. Ты не против призраков, нуна? Джи фыркнула, чувствуя, как ледяной ком страха в груди понемногу тает. — Только если он не будет воровать мои. У меня и своих мало осталось, после сегодняшнего. — Договорились, — Чонин кивнул с деловой серьёзностью. — Я его проинструктирую. И да, завтрак в нашем доме — святое. Хёнджин пытается жарить яичницу так, чтобы желток смотрел на тебя с укором. Это его фирменный стиль. Чан тихо засмеялся, проводя большим пальцем по её костяшкам. — Не слушай его. Просто у Хёнджина талант — превращать еду в перформанс. Иногда съедобный. Ну, и когда появляется в нашем доме. Они свернули на приватную дорогу, ведущую к закрытому посёлку. Высокие ворота с камерами медленно открылись перед ними. В темноте вырисовывался контур современного двухэтажного дома с панорамными окнами, из которых струился тёплый свет. — Welcome to the madhouse, — прошептал Чан, паркуя машину в гараже. Войдя внутрь, Джи ощутила запах соснового мыла, свежего лавандового лимонада и… слегка подгоревшего попкорна. В гостиной на огромном диване, обложенный подушками, лежал Феликс, а возле дивана — Хан. — Боже, наконец-то! — воскликнул он, увидев их. — Мы уже думали, вы по пути решили кафе открыть. Всё в порядке? — Его взгляд, полный искренней тревоги, метнулся к Джи. — Теперь да, — она постаралась улыбнуться. — Отлично! — Феликс оживился. — Значит, правила дома: обувь — у входа, душа — в ванной, а секреты Чана — в его дневнике, который он прячет под матрасом. Но мы все уже их знаем. Чан покатил глазами, снимая куртку с Джи. — Игнорируй. Комната наверху. Пойдём, я помогу. А ты тут вообще не живёшь, — в Феликса полетела новая подушка. Он взял её чемодан и повёл по лестнице. В воздухе витала лёгкость и ощущение безопасности, которое не купишь ни за какие деньги. Здесь, среди этого хаотичного тепла, её страх наконец начал отступать, уступая место новой, незнакомой и пока ещё шаткой надежде. Пахло корицей и мужским смехом. Хан, устроившись на кухонном острове, ловко нарезал овощи для рамена, пока Феликс пытался открыть банку с квашеной капустой, издавая драматичные стоны. — Австралийская сила подвела? — поддел его Чонин, выхватывая банку и открывая её одним щелчком запястья. — Это не сила, а техника! — Феликс тут же обиженно надул губы, но глаза смеялись. — Кстати, Джи-нуна, у нас тут традиция: новичок рассказывает самый позорный случай из жизни Чана. У меня в запасе три истории про пьяные танцы. Чан, наливая в кружки сок, бросил на Феликса убийственный взгляд. — Лучше я расскажу, как ты в Лос-Анджелесе принял декоративный кактус за… экзотическое растение. Грохот смеха потряс стены. Джи, прислонившись к дверному косяку, впервые за вечер расслабила плечи. Страх отступил, оставив после себя странную, почти пьянящую лёгкость. Ужин прошёл в хаотичном обмене шутками и воспоминаниями. Тарелки с дымящимся раменом быстро опустели. После еды все переместились в гостиную с мягкими пуфами и гирляндой тёплого света. Хан запустил на проекторе смешные тиктоки с их ранних выступлений. — Смотри, смотри! — тыкал пальцем Феликс в экран, где юный Чан в ярко-розовой кофте пытался сохранять серьёзное выражение лица во время танца. — Наш холодный лидер! Мороженое в человеческом обличии! Чан швырнул в него печеньем, но уголки его губ дёрнулись. Он сидел на полу, прислонившись спиной к дивану, где устроилась Джи. Его плечо тёплым грузом давило ей на ногу, и это простое прикосновение было красноречивее любых слов. — Ладно, старички, — Чонин потянулся, вставая. — Мы с Феликсом заказываем пиццу на второй ужин. Хан, ты помогаешь выбирать начинку или продолжишь копаться в нашем цифровом прошлом? Вскоре в доме воцарилась приятная, уставшая тишина. Оставшись вдвоём, Чан обернулся, его тёмные глаза в мягком свете гирлянды казались бездонными. — Ты в порядке? — спросил он тихо, его пальцы медленно обвили её лодыжку, большой палец начал рисовать медленные, успокаивающие круги на её коже. Прикосновение было простым, но в нём читалась целая вселенная заботы и невысказанного вопроса. Его взгляд скользнул с её глаз на слегка приоткрытые губы, задержавшись там на долю секунды дольше необходимого. Её лодыжка под его пальцами казалась хрупкой, как фарфоровая статуэтка. Джи кивнула, слова застряли где-то в горле комом. — Я в порядке, — выдохнула она, и это прозвучало почти правдоподобно. Он не стал давить, лишь его большой палец продолжил свой гипнотический путь по её коже. — Эй, чур я не играю! — внезапно рявкнул из кухни Феликс, и тишина разбилась вдребезги. — Хан положил на пиццу ананасы! Это объявление войны! — грохот, топот ног и драматичный вопль Чонина, защищавшего гастрономический выбор. Джи невольно рассмеялась, и напряжение окончательно ушло из плеч. Чан поднялся, потянулся так, что хрустнули позвонки. — Иду разнимать детей, — буркнул он, но перед уходом накрыл её пледом, который пах его одеколоном. — Держи. А то Феликс вечно включает кондиционер на максимум. Через полчаса они все сидели на полу, вокруг трёх коробок с пиццей. Спор о фруктах на тесте утих, сменившись жаркой дискуссией о самом неудачном сценическом костюме за всю историю Stray Kids. — Помнишь танец Чанбина? — Да, его булки... Я не мог оторваться от них, — сказал завороженно Хан, когда увидел нарезку танцев. Джи слушала, укутавшись в плед, и её смех стал настоящим, звонким. Хан, заметив это, незаметно пододвинул к ней коробку с той самой «ананасовой» пиццей. — На, пробуй. Это секретное оружие против плохого настроения. — Она откусила кусочек. Было… на удивление вкусно. — Видишь? — Чонин щелкнул пальцами. — А ты сомневался. — А я всё ещё сомневаюсь, — сказал Чан и взял кусок пиццы с другим вкусом. Позже, когда гирлянда мерцала, а глаза слипались, Феликс неожиданно зевнул и повалился головой на плечо Хану. — Всё, я тут усну. — Только не храпи, — буркнул Хан, но не стал отодвигаться. Чан поймал взгляд Джи. Его глаза в полумраке говорили яснее слов: Ты не одна. Мы здесь. Мы — твоя крепость. И в этой тишине, среди дыхания спящих друзей, она впервые за долгие дни почувствовала себя по-настоящему в безопасности. Тишина растянулась между ними, густая и сладкая, как мёд. Мерцание гирлянды рисовало золотые дорожки на щеке Чана. Его рука, лежавшая на полу рядом с её бедром, мизинцем едва касалась пледa. Это едва уловимое прикосновение жгло сильнее открытого пламени. Он не смотрел на неё, глядя в потолок, но каждый мускул его тела был обращён к Джи. Его большой палец начал движение — не по её коже, а по грубому волокну пледа, медленно продвигаясь к тому месту, где под тканью угадывался изгиб её талии. Джи затаила дыхание. Смех Феликса, посапывающего на плече у Хана, звучал где-то в другой вселенной. Весь мир сузился до пространства между его мизинцем и её телом, до сантиметра шерсти, который вот-вот должен был исчезнуть. Его палец наконец коснулся её. Не ткани. Тепло сквозь плед, твёрдое и уверенное, легло на её бок. Она чуть вздрогнула, и его губы дрогнули в едва заметной улыбке. Чан медленно повернул голову. В его взгляде не было вопроса. Было знание. Тёмный, глубокий омут, звавший нырнуть без оглядки. Рука развернулась ладонью вверх, приглашающе. Инструкция, выжженная одним лишь взглядом: Сними это. Дай мне почувствовать тебя. Джи, движимая пульсом, стучавшим в висках, сделала первый шаг. Её пальцы, дрожа, подобрали край пледа. Она не набрасывала его, а стягивала с плеча, открывая тонкую ткань футболки. Затем её рука, холодная от волнения, скользнула под плед в поисках его. Их пальцы сплелись под шершавой тканью — жаркие, влажные, живые. Его захват был твёрдым, почти болезненным, и это заставило по её коже пробежать знакомый, забытый трепет. Больше ни слова. Только тяжёлое дыхание Феликса, да бешеный стук двух сердец под одним, украденным у ночи, одеялом. Чей-то телефон упал на пол с глухим стуком. Феликс всхрапнул и пробормотал что-то про танцующих креветок. Хан фыркнул. — Он всегда так, — прошептал Чан, его пальцы все еще сжимали ее руку под пледом. — А потом просыпается и отрицает. Она выдавила улыбку, а в горле стоял ком. Чан заметил. Всегда замечал. — Эй, — его голос стал еще тише, только для нее. — Если хочешь молчать — молчи. Но если захочешь рассказать… У нас уши большие. Особенно у Чонина. Из кухни донесся возмущенный вопль: — Я слышу! И они идеального размера! Натянутая тишина разбилась вдребезги. Джи рассмеялась — и на этот раз смех вышел без осколков, чистый. Она вытерла незаметно щеку о плечо. — Может, кино? — предложил Хан, протирая глаза. — Что-нибудь ужасно страшное. Чтобы Джи могла наконец закричать по-настоящему. — Только не твой трэш-хоррор про поющих зомби, — застонал Чан, наконец отпуская ее руку, чтобы схватить подушку. — Он гениальный! В кульминации они танцуют хореографию из «God’s Menu»! Спор перерос в легкую потасовку подушками. Перья летали. Феликс, просыпаясь, тут же получил по голове и с рыком нырнул в бой. Джи отползла к стене, наблюдая, как четыре взрослых мужчины с криками «бан-г!» валятся в кучу. Хан получил несколько раз по голове от мемберов, но и сам давал сдачи. Чонин был юрким и успевал увернуться от падения Чана, в то время как Феликс пытался скрыться от него. Внезапно все затихло. — Сдаюсь, — донесся снизу приглушенный голос Чана. — Феликс, ты... Задыхаюсь в твоей кофте. Они расползлись, запыхавшиеся, сияющие. И в этом безумии, среди перьев и смеха, страх Джи отступил. Не исчез. Просто дал передышку. — Ладно, серьезно, — Чонин встал, отряхиваясь. — Комедию. Со Стивом Кареллом. И попкорн. Много попкорна. Они устроились втроем на диване, втиснув Джи в безопасный угол между подлокотником и Чаном, который тут же накрыл ее тем же сосновым пледом. Феликс включил фильм. На экране заиграли заставки. Тяжелая рука Чана на спинке дивана за ее головой, смешок Хана над какой-то шуткой. Это была не романтика. Это была крепость. И пока на экране смеялся Стив Карелл, она потихоньку позволяла стенам внутри себя — кирпичик за кирпичиком — превращаться в пыль. — О, меня уже хён потерял, — вздрогнул Хан от нового сообщения, — Ликс, едем? Завтра, кстати, надо будет дописать твою песню! — Последние слова были адресованы Чану, на что Джи удивлённо посмотрела. — Новая песня? А я о ней не знаю? — Это было тогда, когда мы перестали общаться с тобой. Она очень... Тяжёлая? Да, но ты поймёшь её. Хочу выпустить в ближайшем Mixtape. Сейчас рано слушать. Договорились? — Так и быть. Пойдём, — Джи встала, чтобы проводить Феликса и Хана, и протянула руку Кристоферу, на что он притянул её обратно и нежно поцеловал, обхватив двумя руками лицо. — Может, заберёте меня с собой? А то каждый день это видеть... И слышать... — Чонин наигранно испугался и упал на колени перед старшими. — Да подожди ты немного, скоро они съедут. — Не скоро, — сказал Феликс, разглядывая себя в зеркало, — Такси-то вызвал? — А ой... — Хён, тебя точно дома ждут? — Да, точно, — в дверях появился Минхо, немного раздражённый, что долго приходится ждать. — О, милый, ты приехал за мной! — Нет, я к Чану. — Что-то случилось? — Пак не смог дозвониться до тебя, мне набрал. Что у вас в квартире случилось? — встревоженный взгляд старшего Ли можно было увидеть редко. — Да, я расскажу, — шёпотом произнёс Чан и вышел с ребятами на улицу. — Ты остаёшься в доме, детка. Там холодно. — Хоть куртку надень, — Джи принялась обнимать друзей. Новый дом, новые правила. После этого спокойного вечера, если его можно было таковым назвать, комната, совмещённая с кухней, выглядела также, как и её квартира. Хаос. Она быстро убрала пустые коробки из-под пиццы, разложила подушки на диване и помыла посуду, чтобы скорее отправиться спать. Чана и Чонина всё ещё не было.

Джи:

«Ты завтра свободен?»

Истеричка: «Да, но желательно после обеда.»

Джи:

«Ён-а, я просто позвонить хочууу»

Истеричка: «Всё равно после обеда. Никто не умер?»

Джи:

«Ну... Если не брать квартиру в счёт, то нет. Я завтра тебе расскажу!

Сладких снов~»

— Да, завтра Хан приедет, мы допишем трек и потом на тренировку. Решился? — Хён, это не моя инициатива... — Ясно, без Чанбина ты не нач... — Чан зашёл в комнату и увидел порядок, что немного ошеломило его. — Малышка, не стоило. Мы бы убрали. — Раз уже это и мой дом, то готовьтесь к постоянному порядку. Спать? — Да, — Чонин потянулся и быстро направился в свою комнату, — сладких снов, голубки. Комната Чана была совсем другой — уютной и аккуратной, с мягким светом лампы на прикроватной тумбочке и большим окном, через которое в вечернее время проникал тёплый свет уличных фонарей. Здесь царила атмосфера спокойствия и уюта, словно сама комната оберегала покой своих обитателей. Но помимо этого, она была ещё и его рабочим пространством. На массивном столе у окна располагался ноутбук и монитор, окружённые наушниками, микрофоном и различными кабелями. Рядом стояли колонки, готовые в любой момент наполнить комнату музыкой, а стены были звукоизолирующие, что позволяло работать иногда на полную громкость. Это было место, где рождались мелодии, где Чан творил, погружаясь в мир звуков. Раньше, когда они с Джи только ночевали, эта комната была их маленьким убежищем от всего мира. Здесь стояла большая кровать с мягким пуховым одеялом и множеством подушек, на которых они часто устраивались вместе, чтобы просто поговорить или посмотреть фильм. Комната Чана стала для неё вторым домом, где она могла чувствовать себя в безопасности. После долгого вечера, наполненного разговорами и смехом, они наконец ложились спать. Джи аккуратно убрала последние вещи, оставшиеся после хаоса в её квартире, но осадок от того беспорядка всё ещё висел в воздухе. Она тихо вздохнула, садясь на край кровати, и Чан подошёл к ней, обнял за плечи. — Ты устала, — прошептал он, гладя её по волосам. — Немного, — ответила Джи, прижимаясь к нему. — Но здесь... здесь спокойнее. И твой голос помогает. Чан улыбнулся и помог ей лечь на подушку, сам устроился рядом, осторожно обнимая её за талию. Они лежали так, слушая тишину комнаты, которая казалась такой родной. Свет от лампы на тумбочке отбрасывал мягкие тени, а ноутбук на столе тихо мерцал, напоминая о творческом процессе, который всегда был частью их жизни. — Знаешь, — тихо сказал Чан, — я рад, что мы здесь. Вместе. Даже когда ты, теперь, будешь убирать мой творческий беспорядок. Джи тихонько рассмеялась, прижимаясь к нему ещё ближе. — Это теперь и мой дом, помнишь? Так что готовься к порядку. Но твои треки... они всегда будут здесь, — она кивнула в сторону стола. — И это главное. Они не спешили засыпать, наслаждаясь моментом близости и тепла. Нежные прикосновения, лёгкие поцелуи в щёку и тихие слова поддержки — всё это создавалось для того, чтобы забыть о суете и тревогах. Чан иногда тихонько вздыхал, вспоминая о предстоящей работе, но сейчас его мысли были заняты только Джи, её спокойным дыханием и ощущением её тепла. В соседней комнате уже спал Чонин. В этом доме, несмотря на все сложности и перемены, наконец-то воцарился порядок — не только в вещах, но и в их отношениях. Джи улыбнулась во сне, чувствуя, что теперь всё будет хорошо, под защитой его объятий, где никто не найдёт.

***

Солнце уже давно скрылось за горизонтом, уступая место бархатной темноте, усыпанной мириадами звезд. В доме царила тишина, нарушаемая лишь легким шелестом ветра за окном. Джи, лежа в объятиях Чана, чувствовала, как его ровное дыхание ласкает волосы. Впервые за долгое время он уснул так быстро, так глубоко. Беспокойства, которые обычно терзали его, отступили на второй план, уступив место покою. Джи рядом, она в безопасности. Эта мысль, словно мантра, убаюкивала, позволяя погрузиться в мир сновидений. Джи же, напротив, не могла уснуть. Ее мысли роились, словно пчелы, не давая покоя. Она осторожно высвободилась из объятий Чана, стараясь не разбудить. Его лицо, расслабленное во сне, выглядело таким умиротворенным. Она нежно поцеловала его в лоб, немного задержав взгляд на приоткрытых губах, а затем тихонько встала с кровати. Босые ноги бесшумно ступали по прохладному деревянному полу. Джи прошла мимо комнаты Чонина, из-за двери которой доносилось легкое сопение. Он тоже спал крепким сном. Путь лежал в новую комнату, которую Кристофер так заботливо обустроил для нее. Это было ее убежище, ее творческая мастерская. Крис, с присущей ему дотошностью, лично контролировал рабочих, чтобы все было идеально. Из бывшей гостевой комнаты он создал для любимой настоящий рай для творчества. Войдя, Джи включила приглушенный свет настольной лампы. Комната была наполнена мягким, теплым свечением. В центре стоял большой, удобный стол, заваленный гаджетами: графический планшет, ноутбук с огромным монитором, профессиональные наушники. На стене висела пробковая доска, на которой скоро будут развешаны новые идеи, наброски вариации раскодровок и фотографии, вдохновляющими на новые проекты. Рядом с рабочим столом стоял мольберт, пока пустой, но уже готовый принять на себя новые краски. Джи подошла к мольберту и достала из ящика холст, кисти и палитру. Она не думала, что будет рисовать, руки сами стали двигаться в произвольном порядке. В такой момент мозг отключался, давая волю чувствам. Портрет Кристофера — его профиль, который так часто мелькал в ее мыслях. Она хотела запечатлеть его в тех тонах, которые видела в нем чаще всего — в чёрно-белых, тёмных. Не яркие, а приглушенные, полные глубины и скрытых эмоций. Она взяла угольный карандаш, его мягкость идеально подходила для создания теней и полутонов. Натянув холст, Джи начала с лёгких, едва заметных линий, очерчивая контур лица. Пальцы двигались уверенно, но в то же время с нежностью, словно боялись потревожить хрупкость образа. Линия скулы, на изгибе губ, которые так часто складывались в улыбку, но сейчас, в её представлении, были чуть приоткрыты, словно в полусне. Тёмные тона угольного карандаша ложились на холст, создавая ощущение глубины. Она не стремилась к фотографической точности, скорее к передаче его внутреннего состояния. Тени под глазами, которые иногда появлялись после долгих ночей работы, она изобразила более выразительно, но не как признак усталости, а как свидетельство страсти и самоотдачи. Лёгкая линия носа, чуть приподнятая, придавала профилю решительность. Джи работала в полной тишине, погруженная в процесс. Её дыхание стало более размеренным, а мысли, которые ещё недавно роились, теперь обрели чёткое направление, следуя за движением руки. Она чувствовала, как каждая линия, каждый штрих приближает её к пониманию Чана, к тому, что видит в нём, когда не пытается быть сильным и уверенным для всех. Это был его настоящий профиль, увиденный сквозь призму её любви и восхищения. Несколько штрихов, чтобы подчеркнуть линию подбородка, придавая ему твёрдость, но при этом сохраняя мягкость, затем перешла к волосам, изображая их чуть растрёпанными, как будто он только что проснулся или провёл по ним рукой в задумчивости. Чёрный уголь создавал контраст с белым холстом, подчеркивая объём и текстуру. Джи чувствовала, как портрет оживает под её руками, как в нём появляется та самая искра, которую она так любила. Внезапно, тишину нарушил тихий скрип двери. Джи вздрогнула, но не испугалась. Он проснулся. Кристофер стоял в дверном проёме, прищурившись от приглушённого света. Его взгляд скользнул по комнате, остановившись на Джи, склонившейся над мольбертом. Он увидел её спину, её сосредоточенное лицо, освещённое лампой. Затем взгляд упал на холст. На нём был он. Его профиль, выполненный в тёмных, глубоких тонах. Он узнал себя, но в то же время увидел себя иначе. Не таким, каким привык себя видеть, а таким, каким, видимо, видела его Джи. В глазах, которые ещё не были нарисованы, но которые уже чувствовались в общем настроении портрета, была какая-то особая мягкость, какая-то уязвимость, которую он редко позволял себе показывать. Крис медленно подошёл к ней, его шаги были тихими, чтобы не нарушить сосредоточенность. Он остановился рядом, наблюдая за тем, как появляются последние штрихи. Он не произнёс ни слова, просто стоял и смотрел, чувствуя, как сердце наполняется теплом. Когда Джи наконец отложила карандаш и повернулась, она встретилась с его взглядом. В его глазах не было удивления или осуждения, только нежность и глубокое понимание. Уголки губ чуть приподнялись в мягкой, почти незаметной улыбке. — Не спится? — прошептал он, его голос был хриплым от сна, но таким родным. Джи кивнула, её щеки слегка порозовели. Она чувствовала себя немного смущенной, что он застал её за таким личным занятием, но в то же время была рада. — Я… я просто не могла уснуть, — ответила она, указывая на холст. — И мне захотелось… Чан перевёл взгляд с неё на портрет, затем снова на неё. Он протянул руку и нежно коснулся щеки. — Это… это потрясающе, милая, — его голос был полон искреннего восхищения. — Я… я даже не знал, что ты так рисуешь. Джи улыбнулась, её смущение улетучилось, сменившись гордостью. — Ты же знаешь, я люблю рисовать. Просто… ты никогда не видел. Только технические наброски. — И почему именно я? — спросил Чан, его взгляд снова задержался на портрете. Он видел в нём не просто своё отражение, а что-то большее – её взгляд на него, её восприятие его души. — Потому что… — Джи запнулась, подбирая слова и стала изучать собственное творение, — Потому что ты был рядом. И потому что… я вижу тебя таким. Не всегда ярким и громким, а… глубоким. И сильным, но с такой нежностью внутри. Кристофер почувствовал, как сердце сжалось от её слов. Он обнял Джи, прижимая к себе. Её тепло, её запах, её присутствие – всё это было самым ценным. Они стояли так какое-то время, в тишине, нарушаемой лишь их дыханием. Кристофер чувствовал, как усталость, которая ещё недавно сковывала его, отступает, сменяясь новым приливом энергии, вдохновения. Он был благодарен за эту ночь, за эту женщину, которая видела его таким, каким он сам себя не всегда видел. — Пойдём спать? — наконец предложил Чан, отстраняясь, но не выпуская её из объятий, — Уже поздно. Джи кивнула. Она чувствовала себя умиротворенной. Творческий порыв утих, оставив после себя приятное послевкусие. Она посмотрела на портрет, который теперь казался ей завершенным. — Я потом его повешу, — сказала она, улыбаясь, — Здесь. Чан улыбнулся в ответ. — Обязательно. И я буду смотреть на него каждый день. Они выключили свет в мастерской, оставив портрет Чана в чёрно-белых тонах в мягком полумраке. Рука об руку они вернулись в спальню, где их ждала тёплая кровать. Чан снова обнял Джи, и на этот раз она уснула быстро, чувствуя себя в полной безопасности, зная, что рядом с ней человек, который видит её, понимает и любит такой, какая она есть. Настоящей. А Кристофер, глядя на её спящее лицо, думал о том, как много ещё не знает о девушке, и как сильно хочет узнать всё. И о том, что этот портрет – лишь начало их общей истории, написанной не только красками, но и чувствами.