Один сценарий, в который нельзя внести изменения.

Прошло пару лет, у Stray Kids вышел новый альбом «KARMA», который буквально взорвал чарты. Джи, также, вложилась в эту работу с душой и была удовлетворена итогом — фанаты, буквально пищали от клипов и песен. Предстояла работа клипа для Ёнджуна, пока Чан был занят постоянными съёмками и интервью после камбэка. Желание Ёна было простым — передать внутренне состояние, показать, что он тоже живой человек и умеет любить. Последние отношения, о которых публике не было известно, сильно пошатнули уверенность, но дали сил и изменили его. — Чхве Ёнджун, если ты так и продолжишь пялиться в небо, я уйду отсюда и не буду тебя снимать. — Да я думаю... Ты уверена, что снять клип на телефон — лучшая идея? — Твои требования были услышаны, остальное за мной, поэтому встань, наконец, пока машина не едет, — Джи потянула его на мокрую трассу на склоне горы, туман окутывал и приятно освежал после жарких дней Сеула. — Не двигайся — дыхни в камеру, чтобы стекло запотело, — командовала Джи, поднося телефон так близко, что Ёнджун видел свое отражение в объективе. Он выдохнул, и мир на экране расплылся в молочной дымке, — Идеально. Это твоя тоска. Между ними проскочила давняя шутка — Джи криво усмехнулась, а он фыркнул, но боль в уголках его глаз не исчезла. Она ловила эти моменты: как его пальцы сжимались, когда он смотрел вдаль, как горло двигалось при глотке воздуха. — Теперь беги за мной. Будто догоняешь призрак. Они носились по мокрому склону, смех Джи звенел, как разбитое стекло, а его шаги были тяжелыми, отчаянными. Она развернулась, снимая его на бегу — лицо, искаженное не усилием, а внутренней бурей. — Ты же помнишь хореографию для припева? Покажи мне здесь, на траве. Пусть будет неидеально. И он показал. Без музыки, под шепот ветра и щелчок камеры телефона. Каждое движение было рубцом, каждое падение на колени — покаянием. Пыль и капли воды взметались вокруг него. Джи, забыв о съёмке, медленно повела камерой в такт его танцу, ее собственное дыхание сбилось. — А теперь, — сказала она тихо, отложив телефон на валун. Она встала напротив. Их танец был диалогом — ее поддержки ловили его падения, ее повороты отражали его агрессию. Ладони встречались и отталкивались, в этом не было романтики, только чистая, грубая энергия понимания. Он смотрел на нее, а она ловила его взгляд, позволяя камере на валуне видеть все: как по ее щеке скатилась слеза, не от горя, а от силы этой откровенности. — Чан будет ревновать к кадру, где ты так на меня смотришь, — выдохнула она, отстраняясь, но ее рука еще держала его запястье. — Только если поймет, что это взгляд не на тебя, а сквозь тебя, — прошептал Ёнджун, и в его глазах впервые за весь день вспыхнул не огонь боли, а тихий, слабый свет надежды. Джи медленно навела камеру на его лицо, палец замер над кнопкой записи. — Ну, всё, едем дальше, я замёрз уже, — он отпихнул от себя камеру, скрывая свои истинные эмоции и ощущения, которые так давно жили в нём. Будто она была ещё здесь. — Ты навещаешь её? — Джи осторожно села на пассажирское сиденье и накинула на свои холодные плечи кофту, пропахшую одеколоном Ёнджуна. — Нет. Я так... И не смог. — Ён, Сумин ждёт тебя, — её холодная рука обжигала, приводя в чувства, — не забывай её, но живи дальше, прошу. Уже столько лет прошло. — Ты кофе хочешь? — И кто ещё так умело уходит от разговора, — Джи скрестила руки на груди и демонстративно отвернулась смотреть в окно. — Явно не я. Так, хочешь? — Да, по пути будет заправка, там и возьмём. Следующей локацией стала заброшенная фабрика на окраине Инчхона. Джи вела его вглубь цеха, где свет из разбитых окон падал полосами, режущими темноту. — Здесь не будет бега. Здесь будет падение, — её голос эхом раскатился под сводами. — Ложись на бетон. В пыль. Ёнджун без колебаний упал на спину, подняв облако пепла и воспоминаний. Камера на телефоне скользнула вверх по его ногам, торсу, остановилась на лице. Он зажмурился, челюсть напряглась, словно от удара. — Дыши так, будто не можешь вдохнуть. Покажи, как воздух обжигает изнутри. Его грудь затрепетала, губы приоткрылись в беззвучном крике. Джи снимала с колен, почти касаясь его щеки объективом. Она ловила каждую прожилку на его шее, дрожь век. Это была не игра. Это была аутопсия чувства. — Теперь встань. Медленно. Будто кости свинцом налиты. Он поднимался, словно преодолевая гравитацию боли. И пошёл — не танцевал, а шёл сквозь цех, а его тело начало двигаться. Плечи выписывали круги отчаяния, кисти рук ломали невидимые преграды. Это был танец-столкновение: резкие выпады сменялись обмякшими падениями к стенам, удары ладонями по ржавым листам металла высекали ритм. Джи дышала в такт, преследуя его. Она снимала крупно его спину, мышцы игрой под кожей рассказывали историю напряжённее любого монолога. Он развернулся, и их взгляды скрестились через экран. В его движении внезапно появилась агрессивная тяга — он шагнул к ней, рука метнулась, будто чтобы схватить, но замерла в сантиметре от объектива. Дрожала. — Вот эта страсть, — прошептала Джи, не останавливая запись. — Вот это желание, которое некуда деть. Дай ему волю. Ёнджун отшатнулся и взорвался финальной частью хореографии — стремительные обороты на пятке, падение на колени с ударом кулака о пол. Пыль взметнулась золотым нимбом в луче света. Он замер, голова низко опущена, плечи ходили ходуном. Джи опустила телефон. Тишина фабрики поглотила их. Она видела, как по его спине, под мокрой от пота футболкой, пробежала судорога. Не физическая. Та, что выворачивает душу. Она сделала последний кадр — его силуэт на фоне разбитого окна, одинокий и разбитый, но всё ещё прекрасный в своей надломленной силе. Идеальный кадр для припева. Кадр, после которого её собственное горло сжал ком. Локация третья — дождь на набережной реки Хан. Туманом окутанный мост, фонари, размытые в мокром мареве. Джи промокла до нитки, но это было возбуждающе. Она ставит телефон на парапет, включает замедленную съемку. — В дождь все чувства обнажаются, — говорит она, и вода стекает по её лицу, смешиваясь со слезами от предыдущей локации, — Танцуй со мной. Но не касайся. Они начинают движение под беззвучный счет Джи. Это танец-избегание. Ёнджун тянется к ней, его пальцы в сантиметре от её талии, но она делает винт корпусом, ускользая. Он повторяет па с хореографии, где когда-то партнершу поднимали на руки, — его ладони сжимают пустоту, а она в это время приседает, снимая снизу, как его лицо кривится от боли. Капли дождя на линзе создают эффект размытого взгляда, мира сквозь слёзы. Она подходит ближе, почти касаясь лбом его груди, ведя камеру вдоль его мокрой рубашки, прилипшей к телу. Мышцы живота вздрагивают. Внезапно она кладет холодную ладонь ему на сердце, чувствуя, как оно бешено колотится. Он замирает, закрывая глаза, и его рука невольно ложится поверх её руки, прижимая её к себе. Дрожь проходит сквозь них обоих. Это не страсть. Это жажда соединения, которое невозможно. Камера ловит эту немую сцену: их сплетенные руки на его груди, её взгляд, полный сострадания, его лицо, обращенное к небесам, с открытым ртом, ловящим капли дождя вместо поцелуев. — Теперь беги от меня, — выдыхает Джи, вырывая руку, — Беги так, будто от себя самого. Он разворачивается и бежит вдоль набережной, а она следует за ним, снимая его спину, которая постепенно сгибается под невидимым грузом. Он останавливается, падает на колени на мокрый асфальт, и его тело содрогается в беззвучных рыданиях, которые съедает шум дождя. Джи медленно приближает камеру, чтобы крупно снять слезу, смешивающуюся с дождём на его щеке. Идеальный переход для бриджа. Финальная точка — пустая квартира-лофт с панорамными окнами в ночной Сеул. В пустом пространстве лофта, где стёкла отражают ночь, Ёнджун стоит спиной к окнам. Его тело — напряжённая струна, готовую лопнуть. Джи с телефоном в руке движется вокруг него беззвучно, как хищница вокруг жертвы. Она знает: теперь она не просто друг. Она — Сумин, призрак, якорь его боли. — Только ты и память, — говорит она голосом, который не её. Ёнджун начинает движение. Это не танец — это битва. Каждое резкое вращение, каждый прыжок, который завершается падением на колени, это попытка вырваться из объятий, которых нет. Он хватает воздух, его пальцы сжимаются вокруг пустоты, лицо искажается мукой, когда он имитирует поднятие партнерши — той, которую уже не поднять никогда. Джи становится его тенью. Она входит в его пространство, повторяя его па зеркально, но всегда оставаясь на расстоянии вытянутой руки. Она снимает крупно: его глаза, застывшие в момент, когда он, казалось, увидел её в отражении окна. Она приседает, ведя камеру вдоль его ног, когда он выполняет сложную последовательность вращений, демонстрируя всю свою технику и всю свою раздавленность одновременно. — Представь, что я здесь. Прямо перед тобой. Ёнджун замирает. Его рука медленно протягивается к лицу Джи. Он не касается её. Он касается воспоминания. Камера ловит дрожь его пальцев, его закрытые глаза, его губы, что беззвучно формируют имя «Сумин». Он падает на пол, его тело выгибается в последнем, страстном спазме — это кульминация танца, кульминация невысказанной любви и вины. Джи медленно приближается. Она кладет телефон на пол, включает замедленную съемку и садится рядом с его лицом. Она протягивает руку и почти касается его влажной от слёз щеки, позволяя камере зафиксировать этот момент почти-прикосновения между живым и тем, кто должен быть призраком. — Это её последнее касание, — шепчет она для будущего монтажа. — Мы закончили? — Да. Тяжело? — Неимоверно. Едем. Ёнджун схватил её за руку и повёл к автомобилю. Эта работа выжала все соки, задела за живое, за самое сокровенное, что он так давно прятал. Только Джи знала Сумин, только она пережила утрату вместе с ним. Он словно почувствовал её рядом, здесь, но так далеко. Машина неслась по мокрому асфальту, оставляя за собой след из брызг и уходящего дня. Ёнджун вёл машину с такой сосредоточенной тишиной, что Джи боялась пошевелиться. Его пальцы, только что дрожавшие в кадре, теперь мертвой хваткой впились в руль. Он не плакал. Он был пустотой, в которую втягивалось всё: шум двигателя, мигающие огни, тени прошлого. Кладбище встретило их сырым холодом. Воздух пах прелой листвой, влажной землёй и вечностью. Ёнджун шёл впереди, чёрная футболка снова промокла, не успев высохнуть до конца, сливаясь с наступающими сумерками. По пути росли её любимые полевые цветы, которые он собирал при первой возможности. Он знал дорогу. Знакомство с этим путём било в виски – он прокладывал его в кошмарах каждую ночь. Та ночь. Её сообщение: «Я уже скучаю, дома тебя ждёт сюрприз». Он ушёл на съёмки. Она вышла в магазин. И не вернулась. Нашли через три дня. В другом районе. Это было изнасилование и убийство. Он остановился перед скромным чёрным камнем. «Чон Сумин. Любимая дочь, верная подруга и единственная сестра. 2017.03.09». Её улыбка светилась ярче, чем луна. Ёнджун опустился на колени, не обращая внимания на ледяную сырость, проступающую сквозь ткань. Он прикоснулся ладонью к граниту, как тогда касался её щеки. Камень не отдавал тепла. — Я снял танец для тебя, — его голос был хриплым шёпотом, украденным ветром. — Тот, что ты хотела увидеть. Он закрыл глаза, и память нахлынула не картинкой, а ощущением: её смех, вплетённый в шум города, запах её шампуня – яблоко и корица, острые углы её локтей, когда она обнимала его слишком крепко. Она вышла за ним. Этот факт жёг изнутри, как раскалённая игла. Джи стояла в отдалении, наблюдая, как его спина сгорбилась под тяжестью невысказанного. Она видела, как его плечи напряглись, а пальцы впились в землю у основания камня. Это была не просто скорбь. Это был долгий, немой разговор с призраком, полный упрёков к самому себе и тихой, безумной надежды, что где-то в эфире между мирами она всё же слышит. — Прости, — вырвалось у него, словно стон. — Прости, что не удержал. Прости, что живу. Ветер усилился, завывая в ветвях голых деревьев, срывая с его щеки единственную, предательскую слезу, которая успела скатиться. Он не вытирал её. Пусть впитывается в землю. Пусть долетает до неё. Он пробыл там, казалось, вечность, пока темнота не стала абсолютной, и только дальний фонарь отбрасывал длинную, дрожащую тень от одинокой фигуры у камня. Тени, которая, наконец, начала медленно подниматься. — Сумин, — Джи присела рядом на корточки, плотнее укутываясь в его кофту, — привет, дорогая. Я тоже скучаю по тебе. Не волнуйся за этого идиота, он под надзором, — её взгляд нежно осмотрел сгорбившегося рядом парня, который вздрогнул и со страхом посмотрел в ответ, — Он молодец, знаю, ты гордишься им, и знаю, что... ты бы не хотела увидеться с ним так скоро. У нас много планов, кстати, мы отдохнули на Чеджу, в твоём любимом месте. Ты была права, это место становится удивительным с нужными людьми. Ён, — она прижалась к замерзшему телу и попыталась укрыть, — не вини себя, вы оба знаете, что виновники уже несут наказание, и если там наверху есть правосудие, то они будут гореть уже там, внизу. Едем домой, я поведу. Крис и Чонин заказали еду, — в груди что-то защемило, не от того, каким был перед ней Ёнджун. Боль. Острая. Он лишь молча кивнул, поставил цветы в пустующую вазу рядом с фотографией и нежно, оглянул её лицо, будто в последний раз. Давно стоило приехать, теперь это стало исцелением. Джи взяла ключи из его дрожащей руки, пальцы Ёнджуна были холодными, как гранит надгробия. Она уступила ему пассажирское место, словно осознавая, что сейчас он не мог управлять даже собой, но и её физическая боль не унималась. Машина завелась с тихим урчанием, и мир за окнами снова начал движение. Ёнджун сидел неподвижно, глядя в стекло, где его отражение сливалось с потёками дождя и мелькающими огнями. Его дыхание было медленным, глубоким, как у человека, только что вынырнувшего из глубины. Каждый вздох казался усилием. Джи не включала музыку. Этот путь требовал своей собственной симфонии — шума шин на асфальте, мягкого жужжания двигателя, редких гудков других автомобилей. Она вела машину осторожно, оберегая не только их физическую безопасность, но и тот хрупкий, сырой покой, что окутал Ёнджуна после долгого молчания у камня. Его глаза, полузакрытые, отслеживали мелькающие тени за окном. Иногда его пальцы слегка шевелились на коленях, будто повторяя па из танца. Свет фонарей прорезал салон, освещая на мгновение его профиль: резкую линию скулы, влажный след на щеке, который он всё ещё не стёр. Он выглядел разбитым и прекрасным, как старинная фарфоровая ваза, восстановленная из осколков, но всё ещё хранящая память о каждом ударе. Тепло печки постепенно отогревало ледяную скорбь, висевшую в салоне тяжёлым покрывалом. Ёнджун чувствовал, как дрожь, сковавшая его мышцы у могилы, медленно отступает, сменяясь глухой, ноющей пустотой. Он машинально провёл пальцами по шраму на тыльной стороне ладони — подарок от падения во время съёмок трюкового дубля. Тогда Сумин три часа сидела с ним в больнице, читая вслух глупые мемы из интернета, пока ему накладывали швы. Джи наблюдала за дорогой, но внимание всегда возвращалось к нему. Она видела, как его плечи постепенно расслаблялись, опускаясь с высоты скорби в тяжелую, но более мягкую усталость. Видела, как он вдруг глубоко вздохнул и повернул голову, чтобы смотреть прямо перед собой, уже не в прошлое, а в разворачивающуюся перед ними дорогу домой. Это был маленький шаг. Она ехала медленно, давая ему время. Когда они въехали в более оживлённые районы, свет стал ярче, цвета — насыщеннее. Боль утихла. Ёнджун следил за жизнью за стеклом: за парой, смеющейся под одним зонтом, за ребёнком в окне верхнего этажа, за кошкой, перебегающей улицу. Его взгляд постепенно наполнялся не болью, а простым наблюдением. Возвращение в мир живых было постепенным, как согревание после долгого пребывания на льду. Машина свернула на их улицу. В окнах их дома горел свет — тёплый, жёлтый, живой. Чан, наверное, расставил контейнеры с едой по столу. Чонин включил какой-нибудь глупый комедийный сериал для фона. Мир, несмотря ни на что, продолжался. И эта поездка домой, эта тихая, сорокаминутная траурная процессия вдвоём, стала мостом между миром мёртвых и миром живых — мостом, по которому Ёнджун наконец сделал первый шаг обратно. — Я тебе доверяю. — Молчу, но сильно не притворяйся, что всё хорошо. Твоё состояние читается по глазам, — крепко, словно боясь упустить этот момент, Джи обвила свои руки вокруг его шеи, притягивая в объятия, — что бы не произошло, мы друг у друга есть, я рядом. — Да, Джикки, да, — в голосе прозвучала нотка счастья. Эта девушка дарила незабываемые эмоции — от злости до испанского стыда, от слёз негодования до истерического смеха, — Я тоже тебя люблю, — она легко поцеловала его в щеку и вышла из машины. — Идём уже, любящий. Нас ждёт вкусный ужин. Ёнджун вышел из машины и, словно вернулся в реальность, отпустил всю горечь из сердца. Он осмотрел дом своих друзей и знал, что здесь ему всегда рады, поддержат и помогут, а ещё и вкусно накормят. Джи, всё же, готовит лучше любого повара из ресторана со звездой Мишлен. — Опять Чани-хёну ревновать надо? — Чонин проходил мимо входа, когда Ёнджун вошёл под руку Джи. — Да, хён, меня стоит ревновать, а то эта дама заберет у тебя такого мужчину, — он наигранно вытянул губы вперёд, как будто это его должны целовать. Кристофер двигался плавно, его руки, привыкшие к струнам и клавишам, сейчас были воплощением нежности. Он аккуратно расстегнул молнию промокшей кофты Ёнджуна, игнорируя влагу, которая тут же перекочевала на его домашнюю футболку. Его поцелуй был коротким, но в нём чувствовалось всё: и беспокойство за её долгую поездку, и негласная поддержка того, что она сделала для Ёнджуна. — Привет, детка, — прошептал он ей в самые губы, прежде чем отстраниться и заглянуть в глаза. — Ты совсем замёрзла. Иди скорее в душ, я приготовил полотенца. Ёнджун, наблюдая за этой сценой, картинно вздохнул и прислонился к косяку двери. Его недавняя меланхолия уступила место привычному амплуа «третьего лишнего», которое он так любил разыгрывать в этом доме. — А как же я? Я тоже промок, я тоже замёрз, и моё сердце разбито тем, что Джикки любят больше! — он снова вытянул губы уточкой, заставляя Чонина, который как раз проходил мимо с тарелкой кимчи, громко фыркнуть. — Ён, если ты сейчас же не перестанешь кривляться, я заставлю тебя есть острую лапшу без воды, — усмехнулся Чан, наконец-то обращая внимание на друга. Он подошёл и крепко обнял Ёнджуна, похлопав его по спине. Это не было просто приветствие. Это было мужское признание того, что он знает, где они были, и ценит силу друга. — Спасибо, хён, — уже тише ответил Ёнджун, на мгновение прикрыв глаза. В этом доме даже воздух казался лечебным. Джи, уже скинув обувь, обернулась к ним. Её волосы всё ещё были влажными от дождя, а в глазах читалась усталость, смешанная с облегчением. Она видела, как Кристофер и Ёнджун обмениваются понимающими взглядами. Это была её семья — не по крови, а по выбору. — Так, мальчики, хватит драм! — скомандовала она, пытаясь вернуть себе профессиональный тон режиссёра. — Чонин, надеюсь, ты не съел всё мясо до того, как мы сели за стол? Крис, если на кухне опять беспорядок после твоих кулинарных экспериментов, я заставлю тебя монтировать новый влог. — Слушаюсь, босс! — хором ответили парни, и дом наполнился тем самым живым шумом, который окончательно вытеснил тишину кладбища. Но когда Джи проходила мимо зеркала в прихожей, ей на мгновение показалось, что её собственное отражение осталось там, в дожде, всё ещё глядя на холодный гранит. Под глазами были большие синяки. От недосыпа? — Ёна, иди в душ, полотенце в ванной, вещи выбери сам — можешь мое платье, можешь что-то у Чана взять. — О, хорошо, да, — он где-то витал, всё ещё приходил в себя и быстро удалился. Это не осталось незамеченным. — Что случилось? — первым вопрос задал Чонин. — Я не буду говорить. Это его личное, когда будет готов, расскажет, — парни лишь понимающе кивнули, — Как прошёл день? — Мне кажется, Хани уже отточил хореографию для Ceremony, хоть Минхо его не от... — Да, а сам-то выучил? — Чан усмехнулся от комментария своего любимого макнэ. — Ну явно лучше. — Ладно, — выдохнул Крис, притягивая Джи к себе за талию и усаживая на диван. — Если наш «Золотой мальчик» решил уйти в астрал, мы вернём его оттуда самым проверенным способом — едой и твоим ворчанием, Ли Джи. — Моим ворчанием? — Джи прищурилась, шутливо толкая лидера в бок. — Между прочим, это называется... — Ой, началось, — хохотнул Чонин, закидывая в рот кусочек маринованного редиса. — Хён, ты сам виноват. Никогда не спорь с женщиной, которая тебе готовит. Через пятнадцать минут из ванной показался Ёнджун. Он выглядел... специфически. На нём была безразмерная чёрная толстовка Чана с логотипом «3RACHA», которая висела на нём, как на вешалке, и серые спортивные штаны, которые он явно подвернул раза три. Волосы, влажные и растрёпанные, делали его похожим на промокшего лисёнка. — О, смотрите-ка! — воскликнул Чонин, указывая палочками на гостя. — К нам пришёл мерч Stray Kids! Ён-хён, тебе идёт. Только не забудь вернуть, а то Чан в этом спит, ест и, кажется, иногда даже принимает душ. — Заткнись, — беззлобно отозвался Ёнджун, усаживаясь на пол рядом с низким столиком. — У Чана самые мягкие вещи. И пахнут они... — он принюхался к рукаву, — ...кофеином и бессонницей. Очень аутентично. Джи внимательно следила за ним. Тень в его глазах никуда не исчезла, но она стала мягче, припорошенная домашним уютом. Она пододвинула к нему самую большую тарелку с пулькоги. — Ешь. И не вздумай говорить про диету. Сегодня калории не считаются, это приказ. — Да, мам, — Ёнджун слабо улыбнулся и впервые за вечер потянулся к еде. — Кстати, Йени, ты там что-то говорил про хореографию Хана? Неужели он наконец перестал путать право и лево? — Он старается, но Минхо сегодня был в настроении «я превращу вас в фарш, если пятка будет не под тем углом». Так что Хани танцевал так, будто от этого зависела его жизнь. А Чан просто сидел в углу и записывал их крики для нового бита. — Это был органический звук! — вставил Крис, подкладывая Джи лучший кусочек мяса. — Очень экспрессивно. Вечер потёк своим чередом. Они обсуждали новые камбэки, смеялись над нелепыми слухами из социальных сетей и спорили, какой сериал включить на фоне. Ёнджун постепенно втягивался в разговор, его шутки становились острее, а смех — громче. Однако, когда в телевизоре заиграла лирическая мелодия, он на секунду замер, уставившись в одну точку. Джи незаметно коснулась его колена. Ёнджун вздрогнул, посмотрел на неё и едва заметно кивнул. «Я в порядке», — говорил этот взгляд. Но Джи знала: сегодня он не уедет. Она уже расстелила ему в гостевой комнате, положив рядом ту самую старую игрушку-подушку, которую он всегда тискал, когда приходил к ней в моменты творческого кризиса. — Ён, — мягко сказала она, когда ужин подошёл к концу. — Ты сегодня спишь здесь. Ключи от машины я спрятала в сейф, код от которого знает только моя кошка, а она не говорит по-корейски. — Но я... — начал было он. — Никаких «но», — отрезал Чан, поднимаясь и собирая пустые тарелки. — Завтра суббота. Мы выспимся, а потом Джи приготовит свои фирменные блинчики. Если уедешь — лишишься завтрака. А это, мой друг, преступление против человечества. Ёнджун посмотрел на своих друзей — на сонного, но довольного Чонина, на заботливого Чана и на Джи, которая смотрела на него с такой бесконечной нежностью, что в груди стало тесно. — Ладно, — сдался он. — Но чур я сплю с той подушкой-авокадо. Она меня понимает лучше всех вас. И какая кошка, напомни?

***

Субботнее утро начиналось с запаха свежемолотого кофе и тихих разговоров. Но не в этот раз. В восемь утра тишину разорвал звук электронного замка, а следом — грохот, будто в прихожую ввалилось стадо очень весёлых и очень голодных слонов. — Сюрприз! Мы принесли завтрак и свои прекрасные лица! — голос Хана прорезал сонную дымку, как бензопила. — Чан-и, мы знаем, что ты не спишь, выходи и делись вдохновением! Джи, стоявшая у плиты в рубашке Чана и коротких шортах, замерла с лопаткой в руке. Через секунду в кухню влетел Феликс, сияя ярче утреннего солнца, за ним вальяжно зашёл Хёнджин, поправляя повязку на волосах, а замыкал шествие Минхо с пакетом, из которого подозрительно пахло острыми крылышками. — О, доброе утро, нуна! — Ликс затормозил прямо перед ней. — Ты чего такая бледная? Мы решили, что вам скучно втроём, и привели... — он осёкся, увидев выходящего из гостевой комнаты Ёнджуна. Ёнджун выглядел как человек, который только что вернулся из другого измерения. Волосы торчали во все стороны, глаза были полузакрыты, а огромная толстовка Чана сползла на одно плечо. Он замер, глядя на шесть пар удивлённых глаз. — Ого... — протянул Хёнджин, оглядывая Ёна с ног до головы. — А я и не знал, что у нас в группе пополнение. Ёнджун, ты теперь официально девятый мембер или просто решил украсть гардероб Чана? — Я... я просто... — Ёнджун попытался пригладить волосы, но сделал только хуже. — Я спал. А вы почему не на репетиции? — Репетиция? — Минхо поставил пакет на стол и прищурился. — Сегодня суббота, Ён. День, когда мы проверяем, не сошёл ли наш лидер с ума от любви и работы, и не достал ли младшего. Но, судя по тому, что ты здесь в его вещах, ситуация серьёзнее, чем мы думали. — Доброе утро, — Крис вышел из спальни, на ходу надевая футболку. — Я только уснул. Вы как сюда попали? Джи наконец пришла в себя и громко стукнула лопаткой по сковороде: — А ну-ка тихо! Раз уж вы здесь, марш мыть руки. Хёнджин, помоги накрыть на стол. Феликс, сделай всем какао. Минхо, если ты ещё раз назовёшь Ёнджуна «девятым мембером», я заставлю тебя переснимать твой сольный клип десять раз! Хаос мгновенно стал организованным. Ёнджун, глядя на эту суету, вдруг почувствовал, как тяжёлый ком в груди, который не давал ему дышать вчера, окончательно рассыпался. Невозможно грустить, когда Джисон пытается доказать, что он может съесть три панкейка за раз, а Феликс обнимает тебя просто потому, что «ты выглядишь так, будто тебе нужно объятие». — Спасибо, Джикки, — шепнул Ёнджун, проходя мимо неё к столу. — Это лучший будильник в моей жизни. В восемь утра. В субботу. — Не только тебе поспать не дали, — отозвался Чанбин, проходя мимо. — Чанбин-а, — Минхо звал откуда-то сверху, но та громко, что слышно было и на улице. — Откуда в нём столько сил с утра пораньше? Чего-о? — также громко спросил Чанбин. — Нуна, это блины? — Да, но нужно ждать. Я забыла, что у меня столько голодных детей. Не каждое утро вы врываетесь с воплями. — Ты ещё не ложилась? — Феликс подошёл и увидел, как сильно хотели спать её глаза. — Угадал. — Давай доделаю, а ты ложись. — Я тоже хочу блины, так что нет. Сделал какао? — Да, Сынмин уже... Эй, это не твой стакан! — Парни волнуются за тебя. Кристофер и Чонин увидели, какой ты вчера был, — Ёнджун стоял рядом, уперевшись в кухонную тумбу. — Я знаю, не сейчас, Джи. Не время, — его лицо выражало спокойствие, без единого намёка на вчерашний день. — Но тебе ведь понравилась моя задумка? — Я бы ещё сделал. Хочу немного счастливых воспоминаний добавить. Когда у тебя свободное время есть для меня? — Всегда, а если для съёмок — я напишу Юнсу, согласуем, — получив одобрительный кивок, он быстро стащил блин и убежал к парням. Она не могла ругаться, в этих мужчинах всегда будут жить дети, сколько не исправляй. Когда завтрак был готов, все расселись за столом. Обсуждая предстоящую неделю, Чан ехидно улыбнулся, что не прошло мимо глаз Джи. — Чего ты так улыбаешься? — У нас будет время. Только я и ты. — У вас же ещё столько интервью, когда мы успеем? — Есть съёмка, где я не присутствую, — он лукаво подмигнул и с удовольствием взял еду, — Малышка, это прекрасно. Давай откроем ресторан? И назовём его твоим именем? — Ты хочешь, чтобы кто-то ещё пробовал мою еду? Тогда времени жить не останется, а тем более — готовить для вас. — Если ты этого захочешь, я помогу. Плевать на всё, — одной рукой он нежно провёл по колену, незаметно для всех, — Я сделаю для тебя всё, только скажи. Завтрак превратился в весёлое побоище. Сынмин и Чанбин спорили о том, чья очередь мыть посуду, используя при этом такие сложные логические цепочки, что даже Чан начал путаться. Хан пытался накормить Ёнджуна панкейком, утверждая, что «сольные артисты питаются только амбициями и слезами фанатов, а ему нужны углеводы». Джи чувствовала, как тепло от руки Чана на её колене разливается по всему телу, прогоняя остатки ночной бессонницы. Его слова о ресторане заставили её сердце пропустить удар. Он всегда был таким — готовым перевернуть мир ради её улыбки, даже если сам валился с ног от усталости. — Ресторан «У Джи»? — подал голос Хёнджин, изящно откусывая кусочек яблока. — Я могу нарисовать логотип. Но только если мне будут полагаться бесплатные обеды пожизненно. И никакой острой капусты по понедельникам! — Мечтай, Джинни, — рассмеялась Джи, качая головой. — Если я открою ресторан, вы все будете там работать официантами в костюмах зверят. Представь: Минхо-кот разносит заказы и шипит на клиентов, которые не оставляют чаевые. — Я бы на это посмотрел, — подал голос Ёнджун. Он выглядел гораздо лучше. В кругу этих шумных парней его собственная боль казалась не такой оглушительной. — Джи, насчёт съёмок... Юнсу сказал, что у тебя есть время в среду. Если ты не будешь слишком строгим режиссёром, я готов воплотить любую твою безумную идею, — он протянул ей телефон. — Я всегда строгая, Ён, ты же знаешь, — она подмигнула ему. — Но мне пора сменить пароль на телефоне. Чан сжал её колено чуть крепче, привлекая внимание. Его взгляд стал серьёзным, хотя на губах всё ещё играла улыбка. — В среду, значит? — переспросил он. — Отлично. Значит, вечер вторника мы проведём только вдвоём. Я уже всё забронировал. И нет, это не интервью и не рабочая встреча. — О-о-о! — заулюлюкали парни хором. Чонин даже прикрыл глаза руками, притворяясь смущённым. — Хён, пощади наши одинокие души! Мы тут пытаемся выжить в мире шоу-бизнеса, а ты устраиваешь дораму прямо за завтраком! Джи покраснела, что случалось крайне редко. Она посмотрела на Чана, потом на Ёнджуна, который искренне улыбался, глядя на них. В этот момент она поняла: какими бы сложными ни были вчерашние сумерки, это утро стоило каждой пролитой слезы. — Так, стоп! — Чанбин резко выставил вилку, преграждая путь Хану к последнему золотистому блинчику. — Джисон-а, ты уже съел пять. Пять! Твои щеки скоро станут больше, чем твоё эго. — Это не щёки, это хранилище для вдохновения! — парировал Хан, пытаясь объехать препятствие своими палочками. — И вообще, я растущий организм. Мне нужны калории, чтобы... чтобы просто существовать! Минхо, сидевший с самым невозмутимым видом, внезапно и молниеносно провёл рукой над столом. Блинчик исчез. Через секунду Ли старший уже меланхолично жевал его, глядя в окно с видом философа. — Пока вы спорили, хищник нанёс удар, — прокомментировал Сынмин, попивая какао, забирая последний панкейк из тарелки соседа, — Учитесь у профессионалов. Ёнджун, который до этого просто наблюдал, вдруг прыснул со смеху. — Это выживание в дикой природе. — У нас правит тот, кто первый добежал до душа и кто не забыл купить молоко. Кстати, Чанбин, в холодильнике живёт что-то странное в синем контейнере. Оно на меня посмотрело, когда я искал сок, — Хёнджин наигранно потёр затылок, добавляя драму к своим словам. — Это мой научный эксперимент по выращиванию новой цивилизации, — отозвался Со, — Не трогай его, Джинни, оно может укусить. Джи наконец-то расслабилась. Она откинулась на спинку стула, чувствуя, как утренняя суета смывает остатки ночной тревоги. — Слушайте, — сказала она, обводя всех взглядом. — Раз уж вы все здесь и никто не собирается уходить... Кто-нибудь видел пульт от приставки? Я вчера хотела поиграть в гонки, но нашла только носок Чонина за диваном. — О! Гонки! — глаза Феликса загорелись. — Нуна, давай на вылет! Кто проигрывает — тот идёт в магазин за мороженым для всех. Сынмо, ты участвуешь? — Я буду судьёй, — Крис хитро улыбнулся. — И буду подсуживать Джи, потому что она мой любимый гонщик. — Фу-у-у! Коррупция! — закричали парни, вскакивая из-за стола и наперегонки бросаясь в гостиную. Ёнджун поднялся последним. Он задержался на секунду, глядя на Джи. — Знаешь, — тихо сказал он, — я вчера думал, что мир остановился. А сегодня понял, что он просто сменил ритм. Спасибо, что затащила меня сюда. Джи улыбнулась ему — тепло и искренне. — Иди уже, «девятый мембер». Феликс тебя порвёт в первом же заезде, если не поторопишься. — Так, операция «Мягкое приземление» началась! — скомандовал Феликс, вытряхивая на пол охапку пушистых пледов. — Сынмин-а, не стой как столб, тащи те подушки из спальни. Да, те самые, которые пахнут лавандой и спокойствием! — Они пахнут твоим шампунем, Ликс, — проворчал Сынмин, но послушно поплёлся за «снаряжением». — И если кто-то прольёт на них колу, я заставлю виновника пересчитывать все ворсинки на ковре. Гостиная превратилась в уютное гнездо. Хёнджин и Чанбин, как истинные эстеты, пытались разложить подушки по цветовой гамме, но пришёл Хан и просто рухнул в самый центр, разрушив всю композицию. — Эй! Моё творение! — вскрикнул Хёнджин, картинно хватаясь за сердце. — Твоё творение мешает моему комфорту, — отозвался Джисон, уже открывая пачку чипсов. — Ён, падай сюда, тут самое мягкое место. Я их прогрел. Минхо лишь хмыкнул, усаживаясь по-турецки и притягивая к себе тарелку с фруктами. — Я прогрел его своим величием, — уточнил он. — Если хочешь выжить в этом хаосе, держись поближе к еде и подальше от локтей Чанбина, когда он начинает смеяться. Джи помогала ребятам, перетаскивая подносы, но вдруг почувствовала, как пол под ногами на мгновение стал ватным. В ушах возник тонкий, едва слышный звон, а яркие цвета толстовок парней слились в одно пёстрое пятно. Она тряхнула головой, списывая всё на бессонную ночь и эмоциональное истощение после поездки с Ёнджуном. — Нуна, ты чего зависла? — Чонин потянул её за край рубашки. — Садись скорее. Джи заставила себя улыбнуться и опустилась на ковёр. Холодный пот выступил на висках, но она быстро смахнула его ладонью. «Просто усталость», — твердила она себе. Вокруг кипела жизнь. Феликс и Сынмин устроили шуточную борьбу за последнюю дольку мандарина, Чанбин громко пародировал какой-то мем, а Ёнджун впервые за долгое время хохотал до слёз, глядя, как Хан пытается засунуть в рот сразу пять маршмэллоу. — Я — белка-летяга! — прошамкал Джисон, раздувая щеки. — Ты — белка-недотёпа, — парировал Минхо, лениво подталкивая его ногой. Чан был так увлечён спором с Чанбином о том, какой фильм лучше посмотреть — ужастик или комедию, что не заметил, как рука Джи, лежащая на его колене, стала ледяной. Она чувствовала, как комната начинает медленно вращаться. Голоса ребят доносились словно из-под воды. «Нужно просто посидеть... сейчас пройдёт», — подумала она, закрывая глаза всего на секунду. Но темнота за веками оказалась слишком тяжёлой и манящей. — Бин-и, если ты наденешь это, нас не пустят даже в круглосуточный магазин, — Чан залился смехом, оборачиваясь к Джи, чтобы увидеть её реакцию. — Правда же, малышка? Джи не ответила. Её голова мягко опустилась ему на плечо, но это не было похоже на привычное ласковое движение. Она была слишком тяжёлой. Слишком неподвижной. — Минхо тогда сказал, что если я ещё раз назову его «кошачьим папой», он заставит меня чистить лотки Суни, Дуни и Дори зубной щёткой! — Хан заливался смехом, размахивая руками и едва не задевая Сынмина, который в этот момент сосредоточенно строил башню из пустых жестяных банок. — Я не шутил, Джисон-а, — отозвался Минхо, лениво перекатываясь на бок и кладя голову на колени Хёнджину. — Щётка уже куплена. Розовая, как твои несбывшиеся мечты о просмотре того аниме. Хёнджин машинально перебирал пальцами длинные пряди волос Минхо, одновременно споря с Чанбином о том, стоит ли заказывать пиццу с ананасами или это преступление против человечества. — Бин-и, ананасы — это эстетика. Это кисло-сладкий баланс! — доказывал Хёнджин, драматично вскидывая свободную руку. — Это извращение! — гремел Чанбин, пытаясь отобрать у Феликса пульт. — Ёнбок, подтверди! Ты же австралиец, вы там должны есть нормальное мясо, а не фруктовый салат на тесте! Феликс лишь хихикнул, прижимаясь к плечу Ёнджуна. — В Австралии мы едим всё, что не пытается съесть нас первым, — подмигнул он гостю. — Ён? Ананасовый бунт или мясная классика? Ёнджун открыл рот, чтобы ответить, но его взгляд случайно скользнул мимо Феликса на диван, где сидели Кристофер и Джи. Смех Чана всё ещё вибрировал в воздухе, он только что закончил какую-то шутку и повернулся к своей девушке, ожидая колкого ответа. — Малышка? — Чан легонько боднул её плечом. — Ты чего, уснула прямо на ходу? Джи не шелохнулась. Её голова безвольно скатилась с его плеча на грудь. Рука, которая секунду назад безжизненно лежала на подлокотнике, соскользнула, задев пустую чашку из-под какао. Керамика со звоном упала на ковёр и покатилась по полу. Этот звук стал точкой обрыва. Сынмин замер, его башня из банок с грохотом рассыпалась. Чонин, сидевший на полу у ног Чана, резко обернулся. — Нуна? — позвал макнэ, и в его голосе прорезалась непривычная тревога. — Хён, она... она дышит? Чан мгновенно побледнел. Весь его расслабленный вид испарился за долю секунды. Он подхватил Джи под затылок, приподнимая её лицо. Оно было пугающе белым, с синеватой тенью под глазами, а губы — совсем бесцветными. — Джи! Ли Джи! — голос Криса сорвался на хрип. Он легонько похлопал её по щекам, но ответа не последовало. — Включите свет, откройте окно, быстро. В комнате воцарился хаос, но уже не весёлый. Минхо вскочил на ноги, отбросив лень, и в два прыжка оказался у окна, распахивая его настежь. Феликс замер с расширенными глазами, прижав ладони к лицу. Ёнджун, который сам ещё вчера был на грани, первым бросился к кухне за холодной водой. — Она всю ночь не спала, — глухо произнёс Чанбин, подходя ближе и кладя руку на плечо дрожащему Чонину. — Она следила за Ёном, потом готовила на всех нас... Мы идиоты. Мы просто ели и орали. — Джи, милая, очнись, — шептал Чан, прижимая её к себе и чувствуя, какая она холодная. — Пожалуйста. — Отойди. Дай ей дышать, — голос Минхо прозвучал как выстрел, заставив лидера вздрогнуть и невольно ослабить хватку. — Хёнджин, принеси полотенце, смоченное в ледяной воде. Живо! Минхо опустился на колени рядом с Джи, отодвинув в сторону тарелку с недоеденными фруктами. Его движения были точными и лишёнными суеты. Он аккуратно уложил её голову на плоскую подушку, расстегнул верхнюю пуговицу её рубашки и приложил два пальца к сонной артерии. Секунды тянулись вечностью. Весь дом, казалось, перестал дышать вместе с ней. — Пульс есть, но слабый и частый, — выдохнул он, и по комнате пронёсся коллективный вздох облегчения. — Это обморок от истощения. Она просто выключилась, Чан. Организм сказал «хватит». Хёнджин прибежал из ванной, разбрызгивая воду. Минхо выхватил полотенце и приложил его к вискам и шее Джи. — Сынмин, найди в аптечке нашатырь. Если нет — неси крепкий кофе, прямо под нос. Чан, подними её ноги чуть выше, положи на ту стопку пледов. Кровь должна прилить к голове. Чан сделал всё быстро. Он смотрел на Джи так, будто весь его мир сейчас лежал на этом диване среди крошек от чипсов и разлитого какао. — Я не заметил... — прошептал он. — Я сидел рядом и просто смеялся. — Потому что она мастерски притворялась, хён, — мягко сказал Феликс, присаживаясь рядом и кладя руку Чану на спину. — Она хотела, чтобы нам было хорошо. Минхо тем временем продолжал растирать ладони Джи своими тёплыми руками. — Ну же, вредная девчонка, — негромко пробормотал он, и в этом «вредная» было больше нежности, чем в любом признании. — Очнись, а то я съем твою порцию мороженого. И твою, и Чана. Веки Джи дрогнули. Она издала тихий, едва слышный стон и медленно открыла глаза. Мир перед ней плыл, лица парней казались размытыми акварельными пятнами, но первым, что она увидела, был сосредоточенный и непривычно серьёзный взгляд Минхо. — Доброе утро, спящая красавица, — Минхо чуть заметно улыбнулся, не прекращая растирать её пальцы. — Ты только что сорвала нам финал гонок. Штраф — неделя без мотоциклов. — Что... что случилось? — прохрипела она, пытаясь подняться, но Чан тут же перехватил её, прижимая к себе уже осторожно, как хрупкую фарфоровую вазу. — Лежи, — приказал лидер, и в его голосе смешались облегчение и строгий запрет. — Ты никуда не пойдёшь. Никаких съёмок, никаких ресторанов, никакой готовки. Сегодня ты только дышишь и спишь. Ёнджун, стоявший в дверях с кружкой воды, облегчённо прислонился к косяку. Он видел, как эти восемь парней, которые только что вели себя как дети, в одну секунду превратились в единый механизм спасения. И в центре этого механизма была она — их общая душа. — Так, — Чанбин хлопнул ладонью по кухонному острову, едва не опрокинув солонку. — Наша миссия — «Обед для мамы». Джи должна проснуться от запаха изысканных блюд, а не от запаха гари. Кто главный по мясу? — Я, — вызвался Минхо, уже засучивая рукава. — Но если кто-то тронет мой нож, я не гарантирую сохранность ваших пальцев. Хёнджин, ты отвечаешь за эстетику. Нарежь овощи так, чтобы они выглядели как произведение искусства, а не как корм для кроликов. — Будет сделано, — Хван с энтузиазмом схватил морковку и начал вырезать из неё нечто, напоминающее розу, но больше похожее на заточенное копьё. Чан в это время сидел в гостиной, прижимая к себе сонную Джи. — Спи, маленькая, — шептал он, целуя её в макушку. — Там парни... они справятся. Наверное. Из кухни донёсся подозрительный грохот. — ФЕЛИКС! ПОЧЕМУ МУКА ВЕЗДЕ?! — взревел Сынмин. — Я просто хотел проверить, достаточно ли она рассыпчатая! — оправдывался Ликс, чихая так сильно, что облако белой пыли накрыло и Ёнджуна, который пытался помочь с рисом. — Рис... он должен быть пушистым, верно? — Ёнджун с сомнением заглянул в кастрюлю, где белая масса медленно превращалась в клейстер для обоев. — Ребята, кажется, я перелил воды. Или рис решил стать кашей. — Добавь туда сыра! Сыр исправляет всё! — посоветовал Хан, который в этот момент пытался перевернуть стейк, используя две вилки и столовую ложку. Стейк сорвался и с сочным шлепком приземлился прямо на белую футболку Чонина. — Моя любимая футболка! — взвизгнул макнэ. — Хён, ты целился в меня?! — Это был несчастный случай! Гравитация — жестокая штука! — оправдывался Джисон, пытаясь поймать мясо обратно. — Я за вами не услежу, — Минхо отвернулся и решил делать вид, что он отдельная часть кухни, где точно будет приготовлена съедобная пища. Через десять минут кухня напоминала поле битвы. На потолке красовалось пятно от соуса, Феликс случайно включил блендер без крышки, и теперь все стены были в зелёном смузи, а Минхо с ледяным спокойствием пытался спасти то, что осталось от овощей Хёнджина. — Джинни, это не салат, это оригами из огурцов. Мы не можем это съесть, мы можем только выставить это в галерее. Джи, разбуженная криками и запахом чего-то подозрительно напоминающего жжёный сахар, приоткрыла глаза. — Крис... там что-то горит? — Нет-нет, это... это аромат высокой кухни, я... — Чан попытался удержать её на месте, но Джи уже медленно поднималась, ведомая инстинктом самосохранения своего дома, — Сам. Ну да. Когда она вошла в кухню, наступила гробовая тишина. Восемь парней замерли в самых нелепых позах: Ликс в муке, Хан с мясом на вилке, Ёнджун с кастрюлей-клейстером. — Ребята... — выдохнула она, глядя на хаос. — Я хотела просто какао. — Мы хотели как лучше! — хором ответили они, и в этот момент с плиты раздался финальный «пшик» убегающего молока. — Так, всем замереть! — голос Джи, хоть и тихий, прозвучал как гром среди ясного неба. Парни застыли: Хан с вилкой в зубах, Феликс с полотенцем на голове, а Ёнджун с кастрюлей клейстера. — Если вы продолжите в том же духе, нам придётся вызывать не доставку, а пожарных и клининговую службу одновременно. Чан осторожно подвёл её к высокому барному стулу в центре кухни. — Тебе нужно лежать, — прошептал он, но Джи лишь решительно качнула головой. — Я не смогу уснуть, зная, что вы пытаетесь поджарить лёд. Крис, принеси мне фартук, пожалуйста. Остальные — слушай мою команду! Она взяла в руки деревянную лопатку, словно дирижёрскую палочку. — Кот, ты — мозг этой операции. Забудь про оригами из огурцов, нарежь их соломкой для салата. Хёнджин, ты его ассистент, делай заправку: масло, лимон. И не вздумай туда добавлять блёстки для «эстетики»! — Есть, мам! — Хёнджин шутливо отдал честь и принялся за дело с неожиданным рвением. — Чанбин и Хан, — Джи прищурилась. — Вы двое отвечаете за мясо. Бин-и, следи за огнём, чтобы стейки не превратились в подошву. Джисон-а, твоя задача — не съесть их до того, как они попадут на стол. Это самое сложное, я знаю, но я в тебя верю. — Я постараюсь, — торжественно пообещал Хан, прижимая руку к сердцу, хотя его взгляд всё ещё косился на аппетитный кусок говядины. — Феликс, Сынмин, — продолжила Джи, — ваша миссия — спасти рис. Слейте лишнюю воду, добавьте немного сливочного масла и шафрана. Ёнджун-а, помоги им с сервировкой. Нам нужны большие тарелки и много салфеток, учитывая, как вы едите. Под чётким руководством Джи хаос начал обретать форму. Воздух наполнился не запахом гари, а божественным ароматом чесночного масла и жареного мяса. Чан стоял рядом с Джи, готовый подхватить её в любой момент, но видел, как к ней возвращаются краски. Работа и забота о своих мальчиках всегда были для неё лучшим лекарством. — Знаешь, — тихо сказал Чан, наблюдая, как Сынмин и Феликс слаженно накрывают на стол, — ты действительно наше сердце. Без тебя мы бы просто развалились на части. — Без меня вы бы просто умерли с голоду в окружении нераспечатанных коробок с хлопьями, — усмехнулась Джи, чувствуя, как тепло разливается по телу. — Смотри, кажется, у них получилось. На столе, прямо среди остатков муки и капель соуса, выстроились блюда: сочные стейки, золотистый рис и яркий салат. Это был не просто обед, это был триумф дружбы над кулинарной безграмотностью. Обед на полу оказался куда вкуснее любого похода в мишленовский ресторан. Парни сидели в кругу, передавая друг другу тарелки и громко чавкая — высшая степень похвалы для поваров. Джи, укутанная в огромную кофту на молнии Чана, медленно жевала кусочек стейка, чувствуя, как силы возвращаются к ней с каждым глотком тёплого чая. — Знаете, — начал Хан, обгладывая косточку, — я никогда не рассказывал, но в первый месяц нашего общежития я так боялся Минхо, что прятал свои любимые чипсы в наволочке подушки. Я думал, если он их увидит, то сочтёт меня недостойным звания рэпера из-за любви к вредной еде. Минхо поперхнулся соком и уставился на него. — Джисон-а, ты серьёзно? Я-то думал, почему от твоей кровати всегда пахнет паприкой... А я сам прятал под кроватью пачку печенья, потому что думал, что Чан заставит меня тренироваться лишний час, если увидит лишние калории. Чан рассмеялся, прижимая Джи ближе. — Ребята, я сам тогда питался одними энергетиками и надеждой на светлое будущее. Если бы я знал про ваши заначки, мы бы устроили пир горой ещё в 2017-м. — А помните, как Хёнджин пытался научить Чанбина танцевать контемпорари в три часа ночи? — вставил Сынмин, хитро прищурившись,— Бин тогда запутался в собственных ногах и снёс торшер. Мы всем миром врали менеджеру, что это был сквозняк, — последние слова были адресованы Джи, так как эта история не была столь известна. — Эй! Это была экспрессия! — возмутился Чанбин, но тут же расплылся в улыбке. — Зато теперь я могу сделать грациозный взмах рукой, когда тянусь за гантелями. Ёнджун, который до этого внимательно слушал, тихо произнёс: — Джи, ты правда их всех объединяешь. Я смотрю на Чана — он же буквально светится, когда ты рядом. Даже когда ты падаешь в обморок, он превращается в супергероя, хотя у самого поджилки трясутся. Чан смущённо опустил взгляд, перебирая пальцы Джи. — Я просто не представляю этот дом без её ворчания по поводу разбросанных носков, — признался он. — Кстати о носках! — Феликс подпрыгнул на месте. — Чонин-а, я знаю, что это ты стащил мой левый носок с уточками. Я видел его в твоей корзине для белья! — Это была военная необходимость! Мои все закончились! — закричал макнэ, прячась за спину Сынмина. Джи слушала их перепалку, и на душе становилось так спокойно. Все тревоги последних дней, усталость и страх перед будущим отступили. Здесь, на полу в гостиной, среди крошек и смеха, была её крепость. — Завтра к врачу, это не нормально, — Минхо сидел с другой стороны от Джи. Он всё ещё был озабочен ситуацией, этих обмороков становится всё больше и больше. — Да, я уже записал тебя. Юнсу тоже предупредил, что после обеда будешь на работе. — Мне вроде бы не пятнадцать лет, что ж вы как курицы-наседки? — Это их обычная среда, — сказал Хёнджин, уплетая кусок мяса, — Но нуна, они правы. Мы за тебя переживаем. Сквозь эти восемь пар обеспокоенных глаз, Джи увидела взгляд Ёнджуна, который уже понимал причину этих обмороков. Это была не усталость, не недомогание. Ёнджун замер с палочками в руке, и кусок мяса соскользнул обратно в тарелку. Смех парней вокруг стал для него лишь фоновым шумом, неразборчивым гулом. Он смотрел на Джи, и перед его глазами всплыла картинка из выпускного класса: школьный коридор, запах мела и Джи, прислонившаяся к холодной стене, бледная, как лист бумаги. Тогда врачи списали всё на стресс перед экзаменами, но один старый кардиолог долго хмурился над результатами её ЭКГ. «Синдром блуждающего ритма» — так он это назвал. Редкая особенность, когда сердце внезапно решает «отдохнуть» и замедляется до критической отметки, если человек испытывает сильный эмоциональный перегруз или физическое истощение. Это не было смертельно, если соблюдать режим, но Джи никогда не умела беречь себя. — Джикки... — тихо произнёс Ёнджун, перебивая весёлый рассказ Чонина о потерянном носке. Он не стал продолжать фразу. Он не выдал её секрет перед восемью парами любопытных глаз, но его взгляд стал тяжёлым, почти грозным. Это был взгляд человека, который поймал тебя на опасной лжи. Джи почувствовала, как по спине пробежал холодок. Она знала этот прищур — так Ёнджун смотрел на неё, когда застукал её за попыткой выпить пятую чашку кофе за ночь. Джи резко опустила голову, делая вид, что очень заинтересована своим рисом. Она кожей чувствовала, как Ёнджун буквально сверлит в ней дыру. Он понял. Он всё понял. И то, что он промолчал сейчас, означало лишь одно: серьёзный разговор с глазу на глаз неизбежен. — Нуна, ты чего замолчала? — Феликс легонько толкнул её локтем. — Тебе всё ещё плохо? Минхо, смотри, она опять бледнеет. — Я в порядке, — быстро ответила она, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Просто... задумалась о завтрашнем визите к врачу. Крис, ты сказал, что уже записал меня? — Да, на десять утра, — Чан внимательно посмотрел на неё, а затем перевёл подозрительный взгляд на Ёнджуна. Лидер Stray Kids обладал звериным чутьём на недосказанность. — Ёнджун, ты что-то хотел сказать? Ёнджун медленно выдохнул, возвращая на лицо привычную мягкую маску, но в глубине его глаз всё ещё полыхало предупреждение. — Хотел сказать, что Джи всегда была упрямой. Если она говорит, что в порядке — проверяйте её дважды. А лучше трижды. Минхо хмыкнул, отставляя пустую тарелку. — Поверь, в этом доме у неё нет шансов что-то скрыть. Джи сглотнула. Она понимала, что кольцо сжимается. С одной стороны — заботливые, но ничего не подозревающие о старом диагнозе мемберы. С другой — Ёнджун, который знает правду и не даст ей снова спустить всё на тормозах.

***

Входная дверь захлопнулась за последним мембером — кажется, это был Хёнджин, который напоследок пытался стащить ещё один мандарин. В доме воцарилась тишина, нарушаемая только мерным гулом холодильника и тиканьем часов. Ёнджун ушёл последним, задержав взгляд на Джи чуть дольше обычного, словно передавая эстафету ответственности Чану. Чан не спешил. Чонин уже методично убрал со стола оставшиеся чашки, сполоснул их и отправился в комнату, поставив чайник по просьбе Чана. Джи сидела, подтянув колени к подбородку и завернувшись в плед, как в кокон. Она чувствовала себя улиткой, которая пытается спрятаться в раковину от надвигающейся бури. — Ромашка или мята? — раздался голос Чана из кухни. Он звучал спокойно, слишком спокойно для человека, который только что видел, как его близкий человек чуть не упал в обморок во второй раз за неделю. — Мята. И побольше сахара, — буркнула Джи в коленки. Через минуту Чан появился в гостиной с двумя дымящимися кружками. Он поставил их на кофейный столик и сел рядом, но не вплотную, давая ей пространство. Он устало потер переносицу — жест, который всегда выдавал его крайнюю степень обеспокоенности. — Итак, — начал он, делая глоток. — Давай поиграем в игру «Честность». Я начну. Я сегодня испугался так сильно, что на мгновение забыл, как дышать. Твоя очередь. Джи вздохнула, высунув нос из-под пледа. — Я... я просто не хотела портить всем вечер. Вы так старались с этим обедом. Чанбин даже не сжёг мясо, это же историческое событие... Чан слабо усмехнулся, но взгляд его остался серьёзным. — Бин-и молодец, мы обязательно занесём это в хроники историй группы. Но давай вернёмся к тебе. Тот взгляд Ёнджуна... Джи, я лидер группы из восьми неуправляемых парней. Я научился распознавать ложь по тому, как Минхо моргает, когда говорит, что не трогал пудинг Хёнджина. Ёнджун что-то знает. Джи замерла. Она знала, что Чан не отступит. — Это просто старая история, Крис. В выпускном классе у меня нашли небольшую аритмию. Врачи назвали это «синдромом блуждающего ритма». Звучит как название инди-группы, правда? — она попыталась слабо пошутить, но Чан даже не улыбнулся. — И в чём заключается этот «блуждающий ритм»? Кроме того, что он заставляет тебя бледнеть и пугать нас до полусмерти? — Моё сердце иногда... берёт выходной, — Джи начала ковырять ниточку на пледе. — Если я слишком много нервничаю или не сплю, пульс падает. Это не опасно, если просто лечь и полежать. Но в последнее время... работы было много. Камбэк, съёмки, ваши графики... я просто забыла, что не железная. Чан поставил кружку на стол с глухим стуком. — «Забыла»? Джи, ты серьёзно? Ты носишься с нами, следишь, чтобы Ликс выпил свои витамины, чтобы Хёнджин не забыл поесть, а сама... — он замолчал, подбирая слова. — Ты понимаешь, что если с тобой что-то случится, никакие чарты и награды не будут иметь значения? Мы — семья. А в семье не скрывают, что сердце решило «взять выходной». — Прости, — прошептала она. — Я просто не хотела быть обузой. У вас и так столько давления. Да и это было не подтверждено! — Обузой? — Чан резко придвинулся ближе и взял её ладони в свои. Его руки были тёплыми и надёжными, — Ты — наш фундамент. Если фундамент треснет, весь дом рухнет. Завтра мы идём к врачу. И я пойду с тобой в кабинет. И не вздумай подкупать доктора, я знаю все твои уловки. — Даже ту, где я делаю «щенячьи глазки» как у Сынмина? — с надеждой спросила она. — Особенно эту. На меня она больше не действует. Ну... почти, — он наконец улыбнулся, притягивая её к себе и укладывая её голову на своё плечо. — Идём спать. Завтра начнётся новая жизнь. С восьмичасовым сном и без литров кофе. Я лично прослежу. — Ты будешь ужасным тираном, Кристофер. — Самым заботливым тираном в истории K-pop, — пообещал он, целуя её в макушку, и, взяв на руки, унёс в спальню.