Исходная погрешность

С того дня в туалете между ними что-то окончательно сломалось — та самая невидимая стена. И на ее обломках начало строиться что-то новое, теплое и по-настоящему интимное. Минхо стал часто приходить к Джисону в квартиру. Сначала под предлогом помощи с тем самым проектом по анализу набережной. Он садился на широкий диван, а Джисон располагался рядом, поджав под себя ноги, и они часами разбирали чертежи и конспекты, разложив их на низком журнальном столике. Но вскоре учеба отошла на второй план. Теперь Минхо приходил просто так. С пакетом какой-нибудь еды — пиццей, вонющими раменами из любимой забегаловки Джисона, или даже с ингредиентами, чтобы попробовать приготовить что-то вместе на его небольшой, но уютной кухне. Их совместные ужины за столом, заваленным бумагами и скетчами, стали самым долгожданным ритуалом. Джисон смеялся, когда Минхо, обычно такой собранный, пытался есть рамен, не испачкав дорогую рубашку, а Минхо в ответ с удивлением обнаружил, что пицца с ананасами — это на самом деле не преступление против человечности. После еды они обычно перемещались на диван и смотрели фильмы. Джисон настаивал на боевиках или дурацких комедиях, Минхо — на артхаусном кино или документалках. В итоге находили компромисс — один вечер за Джисона, другой за Минхо. Они усаживались в углу дивана, и большой телевизор отбрасывал мерцающий свет на их расслабленные лица. Но фильмы редко досматривались до конца. В какой-то момент Минхо протягивал руку и мягко отворачивал лицо Джисона от экрана. — Хватит уже этого шума, — говорил он тихо, его пальцы скользили по его щеке. Их поцелуи на диване в гостиной Джисона были совсем другими — не такими яростными, как в туалете университета. Они были медленными, исследующими, такими сладкими, что от них перехватывало дыхание. Джисон любил чувствовать вес Минхо, прижимающий его к мягким подушкам, любил, как его большие, умелые руки скользили по его спине, под футболкой, заставляя кожу гореть. Иногда они просто засыпали так, в сплетении рук и ног, под мерный голос диктора с телеэкрана. Джисон просыпался среди ночи от того, что Минхо ворочался, и прижимался к его спине, вдыхая его запах — дорогого мыла, кожи и чего-то неуловимого. По утрам Минхо готовил кофе на его кухне, и Джисон, все еще сонный, сидел на столешнице и болтал ногами, наблюдая за ним. В эти моменты, в лучах утреннего солнца, заливающего его небольшую квартиру, все «недопустимые расстояния» казались смешными и неважными. Здесь, в его личном пространстве, они были просто Минхо и Джисон. Два человека, которые нашли друг в друге то, чего даже не знали, что ищут.

***

Недели текли своим чередом, наполненные тихим, бытовым счастьем. Но Минхо начал замечать перемены. Джисон приходил с пар все чаще уставшим, с синяками под глазами. Он валился на диван с тихим стоном и мог проспать несколько часов подряд, прежде чем Минхо будил его ужином. — Что случилось? — спросил Минхо как-то раз, гладя его взъерошенные волосы.— Ничего страшного, — бормотал Джисон, утыкаясь лицом в его плечо. — Дополнительные занятия по структурному анализу. И... испанский. — Испанский? — удивился Минхо. — Нравится он мне, — Джисон слабо улыбнулся. — Звучит красиво. Минхо не стал допытываться, но начал действовать. Теперь он приходил не с пустыми руками, а с чем-то вкусным и сытным — домашней пастой в контейнерах, пирожками из лучшей пекарни в городе, горячим шоколадом. Он как будто пытался накормить его усталость. Но самым действенным лекарством оказались его руки. Однажды вечером, видя, как Джисон корчится от напряжения в плечах, Минхо просто подошел к дивану, сел сзади и сильными, уверенными пальцами начал разминать его зажатые мышцы. Джисон застонал — сначала от боли, а потом от облегчения. — Откуда ты это умеешь? — пробормотал он, расслабляясь под его прикосновениями. — Жизнь, — уклончиво ответил Минхо, чувствуя, как под его ладонями напряжение постепенно уходит. С тех пор это стало ритуалом. Минхо делал ему массаж после особенно тяжелых дней. И вот что стало его смущать: последнее время, едва процедура заканчивалась, Джисон бормотал смущенное «спасибо» и почти бегом исчезал в своей спальне, причем уши у него были огненно-красными. Минхо ломал голову. Он проверял силу нажатия, старался быть еще нежнее, думал, не причиняет ли он случайно боль. Но Джисон только краснел сильнее и убегал быстрее. Однажды вечером, когда его пальцы в очередной раз работали с напряжением в плечах Джисона, Минхо почувствовал не просто расслабление мышц. Все тело Джисона под его руками внезапно стало неестественно напряженным, застывшим. Его дыхание, ровное минуту назад, сбилось. И это была не боль. Это было что-то другое. Минхо замер, его руки все еще лежали на плечах Джисона. И тут его осенило. Он наклонился так, чтобы его губы оказались рядом с его ухом, и прошептал: — Джисон? Тот вздрогнул всем телом, но не ответил.— Это... потому что больно? — тихо спросил Минхо, уже догадываясь об истинной причине. — Или потому что приятно? Джисон резко обернулся. Его лицо было алым, губы приоткрыты, а в глазах стояла такая смесь паники и стыда, что все сомнения Минхо развеялись. Дело было не в боли. Дело было в возбуждении.