Исходная погрешность

Прежде чем Джисон успел что-то сказать, Минхо принялся за дело. Твердой рукой он сгреб все со стола — конспекты, учебники, ручки — и отставил в сторону. Последней из пальцев Джисона он вынул шариковую ручку, отложив ее с тихим щелчком. — Эй! — возмутился Джисон. — Что ты делаешь? — Расслабляю тебя, — спокойно ответил Минхо, его голос был низким и ровным. Инстинкт самосохранения заставил Джисона отодвинуться и попытаться соскользнуть со стула, но Минхо был быстрее. Он поймал его за талию и, не прилагая видимых усилий, посадил на теперь уже чистый стол. — Нет, подожди... — начал Джисон, но его слова были поглощены. Минхо ворвался в его губы. Это был не просьба, а захват. Его язык безжалостно исследовал каждый уголок его рта, его зубы кусали его нижнюю губу, заставляя Джисона мычать от протеста и нарастающего возбуждения. Его руки скользили по его спине, бедрам, заставляя кожу гореть сквозь тонкую ткань футболки. И тогда Джисон почувствовал это — твердую, горячую ладонь, прижатую к ткани его домашних шорт, прямо между ног. Он замер, его дыхание перехватило. Минхо, не отрываясь от его губ, встал между его расставленных ног, еще больше приблизившись. Затем его палец нашел резинку шорт и начал медленно, неумолимо пролезать под нее. Джисон резко оторвался от его губ, глаза его были широко раскрыты. — Я... — начал он, голос дрожал. Минхо опередил его, его губы снова легли на его, в поцелуе, который был уже мягче, но не менее властным. — Девственник, я помню, — прошептал он прямо в его губы, и от этих слов по спине Джисона пробежали мурашки. Наклонившись вперед, Минхо заставил Джисона чуть откинуться на локти на столе. Одной рукой он начал спускать его шорты, а другой крепко держал его за талию, не давая тому вырваться или испугаться. Джисон на секунду приподнял бедра, чтобы помочь, и Минхо, сняв шорты, задержал их в руке. — Они мне нравятся, — сипло сказал он, проводя большим пальцем по мягкой ткани боксеров, прежде чем отбросить шорты на ближайший диван. — Чаще носи. И чаще снимай. Его пальцы снова нашли путь под резинку боксеров, на этот раз касаясь обнаженной кожи. Джисон вздрогнул, когда его ладонь обхватила его, уже твердого и готового. Но Минхо на этом не остановился. — Подними ножки, — тихо приказал он. — И раздвинь для меня. Джисон посмотрел на него с внезапным, животным страхом. Он боялся. Боялся уязвимости, боялся следующего шага. Увидев это, Минхо не стал настаивать. Он просто мягко положил свои ладони ему на колени и сам, не спеша, аккуратно развел их в стороны. — Вот так, — прошептал он, снова захватывая его губы в поцелуй, на этот раз бесконечно нежный. — Все хорошо. Я с тобой. Ты в безопасности. Он целовал его, шепча ободряющие слова между поцелуями, отвлекая его. Потом он поднес два пальца к своим собственным губам, смочил их, а затем, в следующем поцелуе, мягко просунул их в рот Джисона. — Оближи их для меня, — попросил он хрипло. Джисон, покорный, обволок его пальцы теплотой и влагой своего рта. Когда Минхо высвободил их, он поднес один палец к его входу. Джисон замер, его глаза снова расширились от предчувствия. Палец вошел медленно, но теснота была абсолютной, почти непреодолимой. Минхо заглушил его прерывистый вздох глубоким, успокаивающим поцелуем. — Так туго... — прохрипел он против его губ, продолжая нежно работать пальцем, растягивая его с бесконечным терпением. — Ты принимаешь это так хорошо. Потребовалось время, прежде чем он смог добавить второй палец. Джисон зажмурился, его пальцы впились в край стола. Боль была острой, но Минхо не останавливался, продолжая шептать ему на ухо ласковые слова, покрывая его лицо поцелуями, пока боль не начала отступать, уступая место странному, новому ощущению полноты. Когда он добавил третий палец, Джисон издал длинный, дрожащий стон. Его тело сопротивлялось, но Минхо был настойчив и нежен, растягивая его, готовя к тому, что должно было случиться, к окончательному слиянию, которое ждало их обоих за пределами боли. Минхо чувствовал, как каждое мышечное волокно в теле Джисона напряжено до предела. Под его пальцами он ощущал пульсацию и почти болезненную упругость. — Почти, милый, почти, — его голос был низким и успокаивающим, губы нежно касались уголков рта Джисона, век, любую часть кожи, до которой мог дотянуться. Он продолжал работать пальцами — нежно, но настойчиво, ритмично вкручивая и выкручивая их, пока мучительная теснота не начала понемногу отступать, сменяясь податливой, влажной жарой. Сквозь слои боли и страха начало пробиваться иное чувство — смутное, глубокое щекочущее удовольствие, заставлявшее бедра Джисона непроизвольно вздрагивать. — Вот так... — Минхо поймал этот едва уловимый отклик и ускорил движения, находя ту самую точку внутри него. Тело Джисона выгнулось дугой, из его горла вырвался обрывающийся, хриплый крик. Его глаза, полные слез от переполнявших его чувств, широко распахнулись. Это было... Он не мог описать это. Боль все еще была там, но теперь ее пронзали вспышки чистого, ослепительного наслаждения. Минхо наблюдал за его преображением, за тем, как его лицо искажается не болью, а экстазом. Его собственное желание было раскаленным добела шаром в низу живота. — Готов показать мне больше? — прошептал он, его губы в сантиметре от губ Джисона. Джисон, не в силах вымолвить ни слова, лишь страстно кивнул, его взгляд молил не останавливаться. Минхо медленно извлек пальцы. Звук был влажным, смущающе интимным. Он одной рукой расстегнул свои брюки, освобождая собственное напряженное, тяжелое желание. Он смазал себя, ни на мгновение не отрывая взгляда от Джисона, потом снова смазал его растянутый, сияющий влагой вход. — Смотри на меня, — мягко приказал Минхо, направляя себя к нему. — Я хочу видеть твои глаза. Первый толчок был медленным, неумолимым. Несмотря на всю подготовку, сопротивление было колоссальным. Минхо чувствовал, как его собственное тело покрывается испариной от усилия сдержаться. Он вошел лишь на самую малую часть, давая кольцу мышц сжаться и привыкнуть к новой, куда более внушительной полноте. Джисон дышал короткими, прерывистыми вздохами, его ногти впились в ладони. Но он не отводил взгляда, как его и просили. — Дыши, — снова напомнил Минхо, его голос дрожал. — Прими меня. Он двигался вперед с мучительной, почти святой медлительностью. Каждый сантиметр был завоеванием, каждое движение — договором между болью и обещанием блаженства. И когда он наконец был поглощен целиком, они оба замерли, объятые одним чувством — шокирующей, абсолютной близостью. В этом моменте не было профессора и студента. Не было наставника и новичка. Были только они — Минхо и Джисон, соединенные так, как могут соединяться только две половинки одного целого. И тогда Минхо начал двигаться. Началось с легких, покачивающих движений, позволяющих телу Джисона окончательно принять его. Но скоро ритм изменился. Он стал глубже, увереннее. Каждый толчок теперь достигал той самой точки, и Джисон уже не мог сдерживать свои реакции. Его стоны становились громче, отчаяннее, его бедра сами начали встречать движения Минхо. Стол под ними жалобно скрипел, но они уже не слышали ничего, кроме стука собственных сердец и влажного звука их соединенных тел. Воздух в комнате стал густым, насыщенным запахом секса, пота и чего-то неуловимого — чистого, незамутненного желания. Минхо одной рукой приподнял бедро Джисона выше, меняя угол, и тот взвыл, его сознание поплыло. Он был на краю, его тело взмывало к пику, которого никогда не знало. — Минхо! — его имя сорвалось с губ Джисона как молитва и проклятие одновременно. — Я знаю, — хрипел Минхо, его собственные движения стали резче, хаотичнее. Он тоже был на грани. Его рука скользнула между их тел, обхватив Джисона, и этого прикосновения было достаточно. Оргазм накатил на Джисона сокрушительной волной. Его тело вздрогнуло в серии мощных, неконтролируемых спазмов, его крик был беззвучным, его внутренности судорожно сжимались вокруг Минхо. Это сжатие стало последним толчком. С низким, животным рыком Минхо достиг пика, его семя горячей волной заполнило Джисона, его тело на мгновение окаменело, а затем безвольно рухнуло на него. Тишину нарушало лишь их тяжелое, выравнивающееся дыхание. Минхо, не выходя из него, медленно, нежно коснулся губами его потного виска. — Вот и все, — прошептал он, и в этих двух словах был целый мир — облегчение, нежность и обещание того, что это — только начало.