Superheros Never Die.

///

Зал был большим. Обвешанный шторами цвета индиго с белоснежными кисточками, бесконечными рядами стеклянных столов с каким-то блюдами на один зуб, лёгким алкоголем и небольшой площадкой для выступлений за трибуной. Макс недовольно потискал галстук, начинавший давить на горло слишком сильно в этом душном помещении. — Успокойся. — Джордж сводит брови, перехватывает руки. Поправляет элемент гардероба так, чтобы тот и не бесил Макса, и не выглядел так, словно Ферстаппен проехался грудью по канаве. — Нужно собраться. — Да, я помню. — хмуро соглашается он, неуловимо для лишних глаз обводя ладонью чужую талию, немного заземляясь. На таких мероприятиях он чувствовал себя мухой, подвешенной за крылышки к потолочному вентилятору: неудобно, постоянно мутит, но не свалить, а делать вид, что он насаждается аттракционом — необходимо. Рассел заглядывает ему в лицо: гораздо глубже, чем можно было любому другому, расшифровывая состояние мужчины за секунды. — Ты не обязан этого делать. — он ободрительно растирает его плечо. — Речи Йоса будет достаточно, никто… тебя не осудит за твоё молчание. Все понимают. Макс скуксил лицо: ну, конечно, эта кучка бизнесменов и понятия не имеет, какого чувствовать себя беспомощным говном, следя за тем, как толпа людей превращается в запеканку. Но да, они «понимают». — Я в порядке. — Джордж ломает брови. — Правда, Джи, я смогу. Я должен. Джордж отступает, примирительно кивая. Слова о чувстве долга всегда его задевали, как сейчас, например. Он знал его слишком хорошо, чтобы втолковывать другим, тем более Максу, что что-то такое высокое можно предать. Его черёд приходит быстро. Он даже не успевает перездороваться со всеми знакомыми лицами в зале, как его отец поднимается на сцену. — Добрый вечер. — спокойным голосом говорит он. Светлые глаза блестят под отблесками люстр, выражая мягкость и сосредоточенность. Плечи, покрытые тёмным смокингом, опущены. — Я безмерно благодарен каждому, кто присоединился к нам сегодня. По залу прошлось одобрительное шуршание, глухие хлопки. Максу в глаза бросались исключительной роскоши платья и смокинги — пайетки рябили, словно разноцветные блесны в море искусственного сострадания. Пузырьки в бокалах поднимались к поверхности и лопались слишком громко. — Хочу выразить свои соболезнования семьям погибших, которые нашли силы прийти сюда и вместе почтить их память. — Он плавно, совсем коротко вскидывает руку к кучке людей, разительно отличавшихся от основной массы народа. Те стояли в гробовом молчании, с тихой ненавистью глядя на директора Департамента, но всё же кивнули. — Эти люди потеряли самое ценное. Мы, увы, не в силах восполнить эту дыру в сердцах, но можем попытаться облегчить все материальные проблемы. Макс отвернул голову. Рука в брюках сжалась в кулак: отец любил красивые, ничего не значащие речи. Сколько бы грусти он не попытался придать своему лицу, всё равно звучало неутешительно. — Хочу передать слово человеку, кто, не смотря на загруженный график, смог присутствовать сегодня, — Джордж тревожно оглядывается на Макса: тот недоволен. Как бы лишнего не сказал, на эмоциях. Ферстаппен одним длинным движением выдыхает злость в душистую смесь дорогих парфюмов. — моему сыну, по совместительству, капитану Государственного Супергеройского Департамента — Максу Ферстаппену. Зал разражается волной аплодисментов, которые почти переходили грань уместности. — Добрый вечер. — откашлявшись, хрипит Макс. Его грузный голос заставляет пространство погрузится в уважительную тишину. Он глубоко вздыхает, не поднимая глаз от кафедры и цепляясь холодными пальцами в её край. Макс не видит — чувствует на себе взгляды нескольких семей погибших. Они острые, резкие, как белый свет в больничных палатах, проникающие в кости. Он решает отойти от плана, напечатанного бездушными чернилами сегодня утром. — Хочу начать с того чтобы… Извинится. — Мужество толкает его подбородок вверх. Смотрит только в ту сторону, где собрались те, кому весь этот театр доставлял больше всего боли. — Ваши дети, мужья, жены, братья и сестры пострадали. Я не могу представить того, что вы чувствуете, глядя на всё это сборище… Скрип. Длительный, обескураженный, местами оскорбленный, проскальзывает среди людей. Людей, понятия не имеющих, какие раны они ковыряют этим шоу трагедии над человеческой смертью. Макс чувствует взгляд отца, взгляд Джорджа. Не двигает голову. — Поэтому приму это на себя. Извинения, возможно, не принесут вам облегчения, но, я надеюсь, будут иметь хоть какую-то ценность. — Ферстаппен оглядывает одну женщину, сжимающую пустой бокал, смотрящую на него во все глаза. В них не было ненависти. В них была усталость размером с земной шар, и тихая, скупая благодарность. — Мы пытались. Сделали всё, что… Чёрт. Он прижимает тыльную сторону запястья ко рту, на секунду поднимая глаза вверх и сглатывая. Ложь не хотела слетать с языка. — Я виноват. И вы должны винить меня во всём, что произошло. — Костюм ощущается тесным, как клетка. Красивая, удушающая клетка. Но несмотря на это, Макс чувствует себя абсолютно голым. — Я буду делать всё возможное, чтобы этот кошмар быстрее закончился. Чтобы смерти ваших близких не были напрасны. Я вам клянусь. Вакуум задерживается ещё на мгновение. А потом лопается с одним решительным хлопком из угла зала. Потом ещё. И ещё. Этот маленький, обособленный град помогает ему воспрять и взглянуть. Это семьи. Семьи выражают ему свою признательность. Макс едва может вздохнуть и перевести взгляд на привилегированную сторону зала. Бизнесмены, журналисты, известные личности — они словно замерли в восковых копиях себя же, глядя на него стеклянными глазами. Шлейф озадаченности осел терпким запахом. Он знал, что ему не следовало открывать рот и хоть как-то намекать на слабости департамента. Знал, что это повлечет за собой особый интерес и липкое внимание к его отцу, ко всем тем, кто управлял ГСД. Но еще он не мог подпитывать красивую картинку перед невинными людьми, потерявшими своих любимых. Они имели право знать, что герои тоже совершают ошибки, стоящие слишком дорого. Слабость в ногах в мгновение превратилась в сталь — он, глядя в пол, протиснулся к выходу. Ещё секунда без кислорода убила бы его. Ему нужно выбраться.

///

Вечер был тёплым. Ватным, тихим. Такая тишина, которая не пропитана насквозь взаимным желанием выслужится перед кем-то, задонатив огромную сумму в фонд. Здесь дышалось легче: Макс вяло откинулся на ближающую стену закрывая глаза. Где-то далеко, за закрытыми дверями с золотистой обводкой, был слышен отзвук голоса отца — он явно принимался сглаживать ситуацию перед спонсорами. Плевать. Он наконец стаскивает галстук, кидая его куда-то в сторону, расстегивает пуговицы у горла и взъерошивает волосы. Так-то лучше. Стена под затылком холодная, отрезвляющая. Внутренний голос подсказывает, что он сделал всё правильно. Макс не спешит ему верить слишком быстро. Он обнимает ладонями заднюю сторону шеи, расслабляя мышцы. — Простите… — Голос сначала тонет в его мыслях, сливаясь с другими голосами-призраками, маячившими внутри. — Мистер Ферстаппен? Макс распахивает глаза. Перед ним стоит та самая женщина, что он приметил в начале. Она в бирюзовом, приталенном платье, волосы струятся свежими локонами, а щёки напоминают форму сердца, когда она мягко улыбается. Макса озаряет болезненным ударом тока. Блять, нет. Только не она. Пожалуйста… — Кхм. Да… — Он отряхивается, выпрямляет спину, силясь смотреть в глаза. Нужно что-то ещё сказать, но он застывает, как рыба, с приоткрытым ртом. — Я миссис Килман. — Женщина прижимает к себе дамский клатч. Макс нелепо кивает. — Мои соболезнования. — Все-таки выдавливает он, потирая нос. Она склоняет голову к плечу, глядит на перекресток с мигающим оранжевым светофором. Закатные лучи делают её лицо моложе, но не стирают грусть. — Знаете, сколько раз в день я это слышу? Миллион, если не больше. — тихо, с сухим смешком начинает Килман. — От соседей. От родственников. От незнакомцев. Ферстаппен поджимает зубы с тихи скрипом. — Это не помогает. Не успокаивает… — Женщина сморщила нос. — Больше раздражает. В каждом их слове такая отстранённость, что лучше бы они молчали. Они не могут скрыть свою радость от непричастности. Макс не может с этим не согласится. — Но то, что Вы сказали… — Она замирает, и в её выдохе слышно приятное удивление, почти неверие. — Это было неожиданно. От кого-то вроде Вас, неожиданно. Он поднимает глаза: женщина улыбается. Ровно, гладко, будто бы её сердце не разбивалось на тысячу осколков. — Впервые за это время кто-то взял ответственность за них. — Килман поднимает глаза к синему зеркалу неба, в глухой надежде. — По-настоящему. Спасибо Вам, Макс. Она подается вперед без предупреждения — но неизбежно. Ласково, по-матерински обнимает за широкие плечи, чуть привставая на носочки. Макс не может пошевелится, воздух отказывается выходить из легких. — Наша надежда на Вас. — шепчет женщина, выпуская его из рук. Макс так плотно сжимает губы что не может и слова вымолвить. Сердце тяжелеет, наливаясь ответственностью. Эта женщина потеряла ребенка, но нашла силы поблагодарить Макс. Поблагодарить за то, что он не смог. Это рвало здравый смысл. Рвало ровно до той нитки, что была истиной, закрученной вокруг пальцев. Она благодарила его за то, что он взял на себя груз вины. — Макс… — Джордж выглядел так, словно его душили последние полчаса: покрасневший, с взъерошенными волосами и безумным блеском в глазах. — Я всё объясню… — Ему не дают договорить, укутывая в тесные объятия. Рассел сбито дышит в сгиб плеча, прижимаясь как можно ближе, боясь, что тот растворится. Макс машинально обвивает в ответ, сбитый с толку. Джордж должен быть зол на него за самодеятельность, но почему-то почти всхлипывает в кожу и дрожит. — Ты не мог иначе. — выдыхает он в него, стискивая волосы на затылке. Конечно, его Макс не смог бы так изящно лгать в лица тех, перед кем чувствует свою вину. Ферстаппен расслабляется. Прячет глаза в чужом пиджаке, облокачиваясь на талию. Они стоят так, посреди пыльной улицы, укачивая тревогу друг друга. Макс чувствует чужой пульс, сливающийся с его собственным. Чувствует, что может укрыться в этом человеке, точно зная, что любая его выходка будет понята. — Твой отец зол. — тихо предупреждает Джордж, отлипая от него и без лишнего внимания стирает прозрачные линии на щеках. Макс кивает. Он истощен. Ему плевать на отца сейчас. Он выполнил свой долг перед тем, кто в этом нуждался. — Не сомневаюсь. — Он выдавливает улыбку, успокаивая Джорджа. Он отвечает ему слабо. Макс замолкает. Этот день ещё не окончен. Собирает себя в статую, неподвластную ветрам. — Я хочу побыть один. — просит он. В глазах Рассела загорается огонёк тревоги. — Я буду в офисе. Обещаю, без приключений. Джордж хмурится. Смягчается. Клюёт в щеку, тепло, долго. Отпускает. — Я поговорю с ним. — Макс благодарно кивает, пытаясь стряхнуть аромат прошедшего вечера. — Спасибо. Всё это лирика. У него есть ещё одно дело на сегодня, и, возможно, оно более важное, чем капитан может себе представить.

///