Superheros Never Die.

///

Макс прикладывается губами к холодному стеклу. В заначке находится хороший коньяк, он наливает на два пальца, безо льда, естественно. Горчит. Вновь крутит в руках чип. Под светом настольной лампы он блестит металлическим корпусом. Отводит взгляд куда-то вдаль, за окно, на ночной город. Часы пробивают двенадцать часов двенадцать минут. Он не нервничает. Макс чувствует, что его гость явится в любом случае. В пустом офисе раздаётся тихий писк домофона — далеко, из пункта регистрации внизу. Служебного. Умник. — Ты опоздал. — безвкусно замечает Ферстаппен, водя глазами по тёмной фигуре. Алкоголь не может его опьянить — точно не в такой дозировке, — потому он замечает помятость Леклера. Не акцентирует, отводит взгляд и пропускает внутрь. — Не должен был. — Макс ведёт бровью. Наплевать. Он слишком устал, чтобы строить из себя плохого копа. Просто кивает. Свет кабинета ложится полосой на чёрный коридор. Капитан ведёт за собой, даже не оборачиваясь, подспудно ощущая чужую измотанность. Он не станет рисковать, даже если Макс к нему спиной. Он плюхается на низкий диван. Чарльз стоит перед кофейным столиком, на котором разложен отчёт о химическом составе и само устройство, которое стало настоящим геморроем для Макса. Надоедливым, постоянно напоминающим о себе при походе в уборную. — Ты пьёшь? — Леклер не звучит удивлённо — скорее слегка насмешливо. Капитан пожимает плечами. Тихий, красноречивый жест, намекающий на ненужность театра сегодня. Они оба любили играть и были теми ещё актерами, каждый своей сцены, но сегодня… Сегодня Макс выжал все ресурсы на ту несносную речь. Сегодня Чарльз не выглядел так, словно он полностью на противоположном берегу. — Хочешь? — Макс кивает на бутылку с янтарно-чёрной жидкостью. Отпивает ещё, следя за чужим взглядом. — Я за рулём. — Ферстаппен хмыкает. Ему кажется, что если бы не этот факт, то тот бы согласился. Почему-то ему слегка обидно от его отказа. Не то чтобы ему прельщала идея выпить в компании идейного врага, но всё же. Они молчат. Макс отрешённо смотрит на стол, Чарльз, неестественно для своей уверенной, стройной фигуры, теребит пальцами ткань куртки на локтях. Воздух пахнет намёком на сушёный инжир, тянущийся из незакрытой бутылки, тёплой бумагой, только из принтера, хлоркой и чем-то удивительно спокойным. — Так и будешь стоять? — фраза выходит не такой издевательской, как он задумывал. Реакция не получается такой едкой, как он ожидал. Леклер медленно опускается на соседний край дивана, придерживая свой вес одной рукой о подлокотник. Лицо не меняется — только брови мимолётно изгибаются. Макс не хочет спрашивать, ранен ли он. Не потому, что не видит очевидного. Чарльз тянется к листку — краткому отчёту о анализе из лаборатории. Его губы чуть шевелятся, пока он читает. Макс наблюдает за его лицом, нехотя замечая гематому на нижней части скулы. — Барбитураты? — Леклер сжимает тонкий край листочка сильнее. Его интонация идёт вверх, но ощущение того, что он удивлен, отсутствует напрочь. — Ты разбираешься в химии. — Вспоминая полевую лабораторию, что видел у него в гараже, нажимает Макс. — Немного. — Лукавит. Ферстаппен вздыхает. — Что это? Барбитурат? — Чарльз смотрит оценивающе. Будто подозревая, что его проверяют. Макс реально не знает, что это такое. Хельмут ему не особо помог разобраться. — Эти препараты угнетают нервную систему. — Говорит тот, едва шевеля ртом. Макс списывает это на замеченный след от удара. — Ими часто лечат бессонницу или эпилепсию. — Типа, успокоительные? — Ну… да. Не совсем. Но для тебя это просто сильные успокоительные. — Край губы дергается вверх, но Чарльз морщится от неудобства и возвращает нейтральность. Макс смотрит дальше. Ожидает. — На них легко подсесть. Ферстаппен пытается понять, зачем кому-то накачивать суперов наркотиками. Они слишком толерантны ко всему такому, так зачем? — Какие побочки? — он трёт подбородок. — Апатия, сонливость, снижение интеллекта… — Чарльз замолкает, оценивая состав дальше. Его глаза сверкают потрясение, когда он добирается до пункта с ключевым веществом. — Это… Макс заинтересован. Он останавливает себя от противодействия, когда Леклер слишком резко тянется к чипу. Разворачивает его к себе «спинкой»: скол капсулы остался на месте. Трёт большим пальцем корпус, пытаясь что-то найти. Тихий щелчок — и по ободку выстреливают иглы по три сантиметра длинной. Ферстаппен даже наклоняется вперёд, чтобы рассмотреть. — Это не чип. — Чарльз усмехается через нос, но без настоящего смеха. — Это инъекция. Воздух звенит. Мысли, до этого беспорядочно шуршащие по углам, с гудением заплетаются в прочную цепочку. Макс забирает устройство. — Что он впрыскивал? — дыхание чуть сбивается от нарастающего возбуждения. — Скополамин. — Кажется, Леклер едва дышал, впиваясь взглядом в вещицу в чужих руках. — Вещество, подавляющее волю. Мозг звенит, едва не скребет по стенкам черепа. Чарльз стискивает кожаную обивку дивана. Эти суперы были марионетками. Они понятия не имели, что творят. — Твою мать… — Ферстаппен знает, что подобные устройства нашли в каждом втором из преступников, нападавших на горожан. Только вот все они были настолько искривлены, что оценке подлежал только этот прототип. — Твою мать… Он глубоко зарывается в ладони, сжимая пряди у корней. Блядь, это хуже, чем он предполагал. Чем они предполагали. Все они. Кровь упирается в стенки сосудов, циркулируя на предельной мощности. Кажется, что где-нибудь в районе висков вены не выдержат и лопнут. Макс дышит через раз, поверхностно и почти не чувствуя вкус кислорода. Он забывается. Забывает, что рядом с ним не друг. — Что… — он слышит тихий, искренне удивлённый вздох. Это заставляет его поднять покрасневшие глаза на Чарльза, отползшего к краю и упёршегося спиной в подлокотник. Макс понимает, что тело потеряло контроль. Он не выглядел напугано. Он выглядел так, словно увидел что-то, во что не верил, но очень хотел бы, чтобы оно было реальностью. — Что с твоей кожей? — Ладно, может, он совсем немного напуган. Но Макс был уверен, что он бы не стал это ему показывать. Не своим побледневшим лицом, не своими потемневшими глазами, не так очевидно. Блять, он в правду напуган. Взгляд падает на кисти. Вся тыльная сторона испещрена ярко-голубыми нитями, светящимися в тёмноте помещения. Макс молчит с минуту. Слушая, как Леклер иногда сглатывает. — Ничего такого. — отмахивается мужчина. Ну, для него и вправду это было пустяком. — Эй? Чарльз смотрит в упор. В глазах загорается осознание, не сулящее ничего хорошего. — Ты не… Те не супер. — Макс стискивает зубы, испепеляя его взглядом. Что. Он не мог знать. Инстинкты думают быстрее головы: рука сама цепляет за чужое горло, вдавливая в обивку. Тело нависает, загораживая свет от лампы. — Что? — он почти рычит. Леклер кряхтит, глаза краснеют от лопающихся капилляров. Он удерживает его запястья, бесполезно пытаясь остановить давление. — Ты… н-не такой, как они? — Выдавливает парень, во все глаза разглядывая Макса. Что-то меняется в этом вечно оскалившемся, сканирующем лице — и это что-то заставляет его разжать пальцы и упасть назад. Леклер глотает воздух открытым ртом, кашляет и смотрит. Снова. Смотрит так, что у Макса всё закипает внутри. Тревога. Тревога. Тревога. Красные лампочки в голове Макса орут, слепят, но он упорно их игнорирует. Этот парень знает что-то о нём. И ему жизненно необходимо выяснить, как, ебаный в рот, он понял. Чарльз наконец ловит ровное дыхание. Его губы сжимаются крепко, а в глазах Макс почему-то читает прозрачную надежду. Что он знает?.. — Этого не может быть. — шепчет он, суетливо закатывая рукава кофты и вытягивая предплечье венами вверх. На запястье все та же татуировка стрелы. Но что-то заставляет Макса глянуть выше. Какого хрена. Какого, блять, хрена, это же не то, что он видит? Он просто словил глюк от алкашки?.. — Ну нахрен. По руке Леклера ползут ярко-бирюзовые линии, напоминающие расположение сосудов, светятся, словно ебанные неоновые палочки на вечеринке. Светятся и пульсируют ровно так же, как и у него. Мир погружается в вату. Он не дышит, не моргает, не слышит ничего, кроме бега эритроцитов в чужой крови. Или это в его?.. Кто-то из них должен сказать что-то прямо сейчас. Прямо сейчас, иначе вселенная схлопнется. Иначе максов мозг самоуничтожится от напряжения. Чарльз смеётся. Истерично, тихо смеётся, как гиена. Будто только что он тоже сошел с ума, от того что увидел. Это разрывает оболочку охуевания вокруг них. И Макс оживает тоже, но все ещё не может вспомнить, как работает язык. — Это безумие… — Леклер протирает глаза, лоб, рот. Макс впервые с ним полностью согласен. Потому что это только он был такой. Всю свою жизнь, начиная с пяти лет, ему твердили, что он единственный, кому смогли поменять сердце на механизм. Живой орган на что-то синтетическое. Что он теперь не похож ни на кого: ни на суперов, ни на людей. Это было в глубоком детстве — но Макс помнил этот день. Он оглушил его летним днём — болью, не сравнимой ни с чем. Словно его тело отказывалось от него, восставало, пытаясь свергнуть его и убить. Вокруг него был шум — белая суета, существующая слишком позади разрывающего грудную клетку ощущения. Маленький Макс думал, что, так, наверное, люди и умирают. В агонии, под звук родных голосов, плача и проблесков воспоминаний, которые нельзя было забрать с собой. — Макси, потерпи, малыш, ладно? Всё будет хорошо. — Она улыбалась, но он не верил её влажным, добрым, любимым глазам. Он не мог сделать вдох. Это бы порвало его легкие, он знал. Всё стало туманом — глухим, тёплым и соленым. То, что его вытащило оттуда — металлический холод, скользящий по его груди и покалывание, но это было ничем, в сравнение с той болью, которая была утром. В какой-то момент исчезло всё: даже ощущение лезвия на коже, вкус тумана на языке. Макс помнил темноту. Она длилась целую вечность, прежде чем он снова увидел лицо матери. Он теперь ей верил, хотя она плакала, а не улыбалась. Он видел отца, похудевшего, будто картонного. Он выдохнул. С того дня Макс не помнил, какое на вес было его настоящее сердце, пытавшееся его убить. — Ты такой же. — чужой голос вырывает его из воспоминаний. Обезвоженный, тихий. — Ça ne peut pas arriver, mon Dieu… Он говорил, что я единственный… Эта фраза — в точности такая же, что была высечена на нем годами, бьёт током и толкает его говорить. — Что ты такое? — Говорит Макс первое, что цепляется за язык. Он повторял этот вопрос постоянно, но никогда он не был направлен на кого-то другого. От этого конечности ощущались как лёд, а разум вскипал до тысячи градусов. Чарльз вздыхает. С его лица наконец исчезает удивлённая паника, вытесняясь тоской, так сильно знакомой ему самому: — Точно не человек? Макс набирает воздух. Выпускает. Чёрт, как же хочется курить. Спустя десять минут липкой тишины, когда общее недоумение затихает, и слова не спотыкаются о пугающее осознание, они смотрят друг на друга прямо, без масок. Ферстаппен не уверен, смотрели ли так на него и смотрел и он сам. — Когда это было? — тихо спрашивает Леклер, откидываясь на спинку. Устройство, управляющее сознанием, внезапно очень сильно тускнеет на фоне недавнего открытия. Фигура парня уменьшается. Он не останавливает себя: Макс никому не рассказывал это, только самым близким. Но рядом с человеком, так похожим на него самого, это ощущалось впервые правильно. — Мне было пять. — Хрипло вещает мужчина, бултыхая остатки коньяка на дне стакана. — Порок сердца… Он сглатывает. Делает долгу паузу, выпивает. — Не было другого выхода. — Выходит сухо, но глаза щиплет. Чарльз кивает. Макс не видит этого. — Что с тобой?.. Макс, честно, не ожидает, что ему ответят. Но Леклер отвечает. — Авария. Мне было десять. — Он громко втягивает воздух носом, обнимает себя. — Паралич ниже шеи. Кровоизлияние в мозг. Стоп. Стоп, стоп, стоп — он не такой же? Не полностью, вернее, тогда как?.. — Погоди. Паралич. — Макс смотрит в упор, поймав ниточку несоответствия. Леклер медленно кивает. — Доктор Ньюи заменил мне спинной мозг. — Ферстаппен, кажется, задыхается. Какого хрена… Что он знает про Ньюи? Это нихрена не смешно. Это же шутка? Ньюи занимался биоинженерией, но никогда не оперировал. Он не умел, не мог. Непонимание так сильно сказывается на гримасе, что Леклер уточняет, вновь чувствуя напряжение, которое исчезло на эти полчаса. — Тебя же оперировал Ньюи?.. Ебанные ребусы. Что вообще происходит? — Нет. — он трясёт головой, будто это упорядочит ингредиенты в башке. — Нет, меня спас Доктор Марко. Блядь, что происходит? — Макс трёт кожу головы. Мозги зудят. Минута обдумывания звенит наковальней. Что ж, они хотя бы на равных в своем неведении. Максу искренне хочется в это верить. — Это всё… — он охватывает пространство вокруг своей головы. — Какая-то херовая головоломка. Чарльз, сцепляя рука в замок, кивает. Они только и могут — кивать на очевидное по очереди. Макс выдыхает. Нужно в этом разобраться. Он настолько сильно в этом нуждается, что забывает про инстинкт самосохранения, забывает, что за человек сидит рядом. В мире исключительных быть единственным фриком — проклятье, на которое его подписали. И, возможно, только лишь возможно, судьба сжалилась. Всего один раз. — Пульсар. — хрипло выдавливает он. Чарльз склоняет голову, пряди падают на лоб. Молчит, ждет продолжения, прежде чем выдать свои карты на стол. Игра без победителей. Ставка — ещё больший интеллектуальный коллапс в попытках понять свое существо. — Доктор Марко создал аналог человеческого сердца только для меня. Мой отец попросил. — Нейро пульсар. — Леклер впервые за все минуты, начинает фильтровать речь. Это видно по тому, как дёргаются желваки на шее. — Без него я был бы овощем. Доктор Ньюи сделал его… я так понимаю, незаконно. Макс шмыгает носом. Хмурит светлые брови, напряженно растирая пальцы. Безумие. — Погоди. Чарльз, сколько тебе лет? — Ферстаппен помнил. Хотел убедится. Плечи мужчины непроизвольно поджимаются от обращения. — Двадцать четыре. — Это… — Макс делает вид, что задумывается, на самом же деле проверяя исправность работы камер видеонаблюдения. — Могло быть так, что твой пульсар был сделан на основе моего. Леклер убирает волосы назад: на виске заметна свернувшаяся кровь. Чем он занимается? — Тебе тоже двадцать четыре. Звучит логично. — Он оглядывается на панорамное окно, посверкивающее огнями города. Свет хаотично падает на его лицо, подсвечивая неестественную зелень глаз. — Сердце было сделать легче, чем мозг. Пускай и спинной. Значит ли это, что Ньюи украл чертежи, чтобы… О боже, спасти меня? Макс дает ему время свыкнутся с этим. Неужели, такой умник, как этот, не догадался за столько времени? Чарльз трёт глаза. Он не выглядит так, словно играет перед Максом понимающего человека — он просто понимает. — Где он сейчас? Вы же сотрудничаете с научным центром? — Глаза Леклера загораются надеждой, и Ферстаппен не уверен, задумал он отблагодарить учёного или упрекнуть. — Инженер Ньюи мертв. Фраза повисает в воздухе подстреленный птицей. Чужая фигура ослабевает, Чарльз стекает ниже, обескураженный новостью. Видно, как колени чуть подрагивают. — Как… как давно? — его голос сухой, будто он не пил неделю. — Почти восемь лет. — О Боже. — Видимо, эта новость слишком его подбивает. Ещё сильнее, чем всё то, что уже выяснилось. Макс почти сочувствует, но тонкая нить здравомыслия подсказывает ему, что перед ним всё ещё противник, который временно оказался заложником. — Поэтому он не приходил к вам в приют. — Леклер вскидывает на него потухший взгляд, пытаясь выглядеть грозно. — Он не успел. — Вот как ты нас нашел. Через приют. Я думал… — Чарльз закусывает губу, явно останавливая свой словесный поток, чтобы не ляпнуть лишнего. Макс не замечает — он вообще много чего сейчас не замечает. Всё это слишком энергозатратно. — Вот черт. Ебаная срань. Повисает грузное, гранитное ощущение, что они раскопали чью-то спрятанную могилу. Что они вообще не должны были узнавать всего этого, но узнали. Как тогда быть с той запиской? Марко что-то знал. Марко что-то знает. Последние сомнения в том, что это произошло случайно, покидают поле боя с белым флагом. Вопрос в другом: что за цель у этого ученого? Или у покойного Ньюи? А они вообще были коллегами? — Так, блять. — Макс останавливает поток догадок вслух. Это слишком, это всё слишком. Ему нужно время переварить. Остыть. Может, осознать, что это просто сон. — Это много… — Определённо. — Леклер складывает руки на груди. Встаёт, обходя кабинет и задерживаясь у шкафа с фотографиями. — Ты узнал… всё что нужно было? Его голос подрагивает, плечи зажаты. Макс не может считать, из-за чего. Кивает. Он не уверен, что правильно понял вопрос. Не уверен, что в нём нет подтекста. — Тогда… — Леклер оборачивается, глядя на него своими большими зелёными глазами, полными животного страха. — Прощай, Макс. И… удачи, наверное. Ферстаппен не сдвигается с места. Просто смотрит, как он ускальзывает в пустой чёрный коридор. Воспоминание о присутствие второго человека лежит на каждой поверхности в офисе, и Макс вдыхает его, чувствуя электрический ореол вокруг собственной кожи. Что-то подсказывает, что это явно не последняя их встреча.