Superheros Never Die.

///

Шарль не может остановить дрожь в пальцах, пока ведёт машину, уезжая от департамента так далеко, как только можно. Он не думал, что это вечер так закончится. Это переворачивает его жизнь с ног на голову. Это вообще всё делает странным. Необъяснимым и понятным одновременно. Будто бы он был пешкой в чьей-то большой игре, в которой вообще нет никаких четких полей и правил, и вдруг осознал клетчатый пол под ногами. Merde. Огни ночного Лос-Анджелеса противно оранжевые, едва освещающие дорогу. Сердце заглушает тихое бормотание радио, гулко отражаясь от черепной коробки. Как он ненавидел это. Как же ненавидел этот город с его бесконечными секретами. Телефон разрывается слишком громкой мелодией посреди салона. Шарль тормозит у обочины, тени от пальмы падают на капот. Он не глядя берёт трубку, прижимая к влажному уху и стараясь подавить раскалённый вздох. — Докладывай. — рокочет динамик. Леклер едва ловит дрожь в горле, чтобы не звучать слишком разбито. Ему хватает секунды, чтобы выбрать стратегию. — Они ничего не знают о Проводнике. — хрипит он, откидываясь ноющим затылком на подголовник. — Он показал мне хим-отчет. Тишина. Только тяжёлое дыхание говорит о чьём-то присутствии по ту сторону. — Это не то… что мы обсуждали. Совсем не то. — Шарль стискивает телефон, оглядывая пустующую улицу и неоновую вывеску спорт-клуба. Сердце стучит в висках болезненным ритмом. — Это убийство. Пару таких впрысков и… — Я не спрашивал твоего профессионального мнения. — Словно огромная горячая волна мазута вылилась в ухо. Шарль сглотнул. — Ты не должен был создавать проблем. — Ты мог бы сказать, для какой цели я крал эти чертовы чертежи! — Леклер не сдерживается. Ударяет по рулю, будто это поможет. Ему нужно было выпустить пар. Пускай даже на него. После стольких лет он имел право хотя бы иногда срываться. — Я не подписывался на это. Не на такое. — Тебе напомнить, благодаря кому ты и твой спиногрыз не валяетесь по разным помойкам? Шарль сжимает зубы. Челюсть сводит. — Я жду ответ. — Нет. — кидает Шарль уже на порядок покорнее. В горле встаёт ком. — Нет, я помню. — Тогда будь умницей и не вмешивай свою умную голову в мои дела. — Он удерживает злое фырканье внутри. — Твоя задача — выполнять приказы и быть незаметным. Одно правило ты уже нарушил. Твоя удача, что этот прокол может быть полезным. Шарль тянется к синяку на лице — пестрящему напоминанию о том, что он облажался, втянув себя в эту связь с капитаном Ферстаппеном. Позволив ему увидеть своё лицо. — Не разочаровывай меня, Чарли. — это выходит из чужих уст почти мягко. Леклер не верит ничему. Не после сегодняшнего. — От тебя сейчас слишком многое зависит. Слишком многое зависит. Слишком многое. Слишком… — Шарль? Это ты? — доносится подрагивающий, недоверчивый голос из глубины квартиры. Артур появляется в проходе, и его лицо тут же озаряется уставшей улыбкой. Шарль выдыхает. Наконец-то выдыхает после этой ночи. — Ты чего не спишь, а? — Он ерошит волосы на его макушке под веселоё бурчание и затем крепко обнимает. Слишком крепко и долго, но брат не против. — Уже поздно. Он притирается носом, вдыхая запах, родной им обоим, и тревоги на время отпускают. На лице брата снова лучистая улыбка, заставляющая его быть похожим на щенка. Шарль невольно улыбается сам и тискает того за щёку. — Я приготовил ужин. — Ужин. Это простое слово чуть ли не доводит до слез. Похоже, он и вправду ужасно устал сегодня. Хорошо, что младший не заметил в его глазах чего-то пугающего. Пугающе уязвлённого. — Звучит отлично.

В груди глухо. Он опускает голову, подбородок ныряет под воду, затем нос и лицо. Кран поскрипывает, лампа размазывает блики по ванной. Шарль тянется к затылку, чуть ниже — к шее. Прощупывает никогда полностью не заживающий шрам, лежавший до седьмого позвонка. Невесомо царапает. Черт. — Ты же не боишься, poussin? — Вода заливает уши. Он выпускает воздух, считая секунды. Под веками пляшут жёлто-зелёные нити. Звуки уплывают, расслаиваются. Он под водой, но она ледяная, словно лужа после дождя. — Ну же, держи папу за руку… Кашель отражается от стен ванной. Шарль быстро протирает глаза, покрасневшие от воды и зажимает нос. — Блять. — он прячет лицо в холодных коленях. Это сильно. Больно, много. У него всё ещё есть обязанности. Ноги потряхивает, приходится до крови вцарапатся в кожу, чтобы вернуть пульс в норму. Нужно думать о деле. Об Артуре. Он сам подождет.

///

Макс хотел бы поехать сейчас к Марко и выбить всё, как есть. Даже если бы пришлось применить силу к этому старикану, он бы стал, потому что, какого хуя, Хельмут? Если бы не валился с ног и не боролся за жизнь, еле удерживая байк в вертикальном положении. Нужно было отдохнуть. Он, блять, этого заслуживал сейчас. Он заслуживал спрятаться от всего этого в руках Джорджа и ничего не говорить. Блять. Джордж. Он останавливается рядом с высокоэтажкой, выставляя ногу вместо подножки. Тяжело трёт нос, уши, пытаясь вернуть тепло к лицу после поездки. Что он скажет Джорджу? Что ебаный Хельмут Марко двадцать лет вел вокруг него какую-то схему? Что он встретил своего органического близнеца — такое термин существует вообще? — который тоже нихера не знает? Дичь. Абсолютная, полнейшая дичь. Макс решает, что найдёт более подходящее время. Он боится, что Джордж его не поймет. Это вообще трудно понять. Он вновь заводит двигатель, отъезжая от своего дома. Ветер бьёт в лицо скалкой, но это даже к лучшему: держит в сознании. Фонари нависают длинными шеями по тротуарам. Этот район ему знаком гораздо лучше. В окнах современного коттеджа горит свет. Макс кидает байк, отряхивает пиджак. Делает глубокий вдох, прежде чем нажать на кнопку звонка. — Макс? — девушка выглядит так, словно битый час пыталась заснуть. На ней была пижама, застегнутая наискось, а на голове гнездом лежал пучок. Голубые глаза щурились на него с тревогой. — Можно? — Макс переминался на пороге, обтирая модный коврик. Нужно было бы ехать домой, но душа туда не тянула. Тянуло к чему-то беспрецедентно родному. Сестра подозрительно вытянула губы, но отступила с прохода.

///

Виктория скользила по кухне — бонус бескостных конечностей, — и при этом неизменно находилась рядом с братом, не сказавшим ни слова со своего прихода. Он просто сидел за круглым столом, отстукивая пальцем капающий на мозги ритм, повторяющийся снова и снова, как джингл в надоедливой рекламе. Его взгляд смотрел куда-то сквозь пелену реальности. Макс выглядел… Выжатым. Нет, не просто от усталости. Будто из него выскользнула какая-то важная частичка, пока непонятно какая. Вик надеялась, что это лишь последствия тяжелого дня. — Макси-плакси? — Кличка содрогнула воздух, как упавший лист. Макс остановил постукивания, в зрачках наконец появились блики. Виктория вздохнула с надеждой, подталкивая к нему кружку с тёплым молоком и медом, что всегда готовила мать, когда им снились кошмары или просто было грустно. Иногда девушке хотелось вернуться в то время. Когда они были беззаботными сиблингами, делившими двусторонние подколы и радости взросления вдвоём. Когда единственной проблемой и поводом для ссор было переднее пассажирское в папиной машине. Брат вздохнул со свистом и снял ложкой пенку с поверхности молока. Вик душещипательно улыбнулась: каким был, таким и остался. — Что случилось? — тихо спрашивает девушка, теребя перламутровую пуговицу рубашки. Лицо Макса искривилось болезненно, и она поспешила добавить: — Если не хочешь, не говори. Можем заняться чем угодно. Ферстаппен был рад, что выбрал этой ночью дверь дома сестры. Тот натиск, что сковывал голову, понемногу ослаблялся под родным взглядом. Было тяжело начать — но когда он всё-таки открыл рот, не мог уже остановится. Он выложил всё на блюдце: и его мысли про двуличие Марко, про какие-то подпольные игры ученого, про поиски «клада» из записки, про нового знакомого, оказавшегося тем, кого Макс даже и не мыслил встретить, пока, собственно не встретил, и это сломало в нём что-то очень важное. Про чип. Про скорбящую женщину, увидевшую в нём героя. Про то, что он теперь не мог понять, кому стоит доверять, а кому нет, и не замешаны ли в этой семейной тайне родители? Что они на самом деле скрывали? Или не скрывали? И кто скрывал? И что скрывал?.. К концу его монолога, когда его сбивчивые мысли больше походили на словесный понос, Виктория уже не скрывала влажного блеска в глазах и осторожно держала подбородок, задумчиво вглядываясь в лицо брата. Макс выпил полкружки залпом, голос сел. Приторная сладость вернула в реальность. Девушка глубоко втянула воздух, осаждённая потоком информации. Она методично пыталась вырвать из этого самое важное и заострить внимание. — Прости, ты не должна была этого слышать… — Макс зарывается в волосы пальцами, создавая плотную преграду между своим стыдом и сестрой. — Эй, эй… — Виктория скрипит ножками стула, подъезжая ближе, чтобы коснуться его плеча в успокаивающем жесте и поднять за подбородок. — Это ничего. Всё хорошо, Макси. — Я просто… Господи. Я в каком-то болоте. Это невыносимо. Я не вижу выхода, и чем больше я узнаю — тем глубже увязаю в том, что не могу понять! — Сдавленный выдох заставляет его замолчать и закрыть лицо руками. Она давно не видела его таким запутавшимся, и это колет девушке сердце. — Я такой идиот, видимо. Конечно, Макс был для всех скалой: но Вик была одной из единиц, кто могли увидеть в этой скале сквозные щели. — Ты не идиот. — перечит она с яростным вздохом и крепким ударом по чужой руке. — Я не знаю, кем надо быть, чтобы это так быстро переварить. И не сойти с катушек от вселенского заговора в процессе. Макс усмехается. Вик ловит этот звук как выпавшего птенца, бережно сохраняя в руках. — Ладно, может ты и тупенький у меня. Немножко… — Она стискивает его в плетёные объятия, с облегчением слушая возмущенное кряхтение и раскачивая брата, как младенца. — Но мы же на то и семья, чтобы помогать более уязвимым членам нашего сообщества… — Хочешь сказать, я — слабое звено? — Вик неопределённо мычит. Макс протискивается из переплетений её рук. — Ах так, ну спасибо, сестра. — А кто тебе кроме меня ещё скажет правду в лицо? — Она наконец его отпускает, убедившись в стабильности его недовольного выражения на лице. — Джордж в тебя влюблён, у него ещё розовые очки, так что, даже если ты превратишься в гремлина — он вежливо промолчит. Улыбка, до этого робко проскользнувшая на его лицо, тут же исчезает. — Вик. По поводу… — Девушка склоняет голову в бок. Руки Макса сжимают стенки кружки. — Не говори ничего из этого Джорджу. Тишина звенит непониманием. Виктория складывает пальцы в замок. Ждёт, просверливая его своими небесными радужками. Макс, пожалуй, не знает, как адекватно это прокомментировать. Поэтому выбирает свою любимую стратегию: таращится и молчать, будто он не сказал чего-то странного. — У вас двоих… проблемы? — осторожно начинает она, и лицо Макса приобретает вид оскорблённого овоща. — Что? Нет, с чего ты взяла? — Он искренне не видит ничего странного в том, чтобы оградить Джорджа от некоторых сомнительных вещей. — Просто не хочу, чтобы он волновался. Повисает пауза. Теперь очередь Вик изображать какой-нибудь фрукт лицом. — Макс, скажи, те реально дебил, или просто хорошо притворяешься? — Сестра трёт лоб и закрывает глаза, словно он — её худшая головная боль в жизни. Отчасти это правда. Ферстаппен поджимает губы. — Матерь Божья, те реально дебил… — Слышь, может хватит? — Макс. — Она берёт его ладони в свои, смотрит прямо в глаза и выглядит как мать, которая только что услышала, что её сын гей. Туше. — Максик, Максуточка, Максозавр: послушай меня внимательно. Ферстаппен немного отклоняется от бешеного взгляда сестры. — Джордж волнуется за тебя. Очень. Ты в курсе, что оставлять людей в неведении — самый отвратительный способ спасти их спокойствие?.. — Вик. — Нет, нет. Замолчи сейчас. — Она вдавливает когти в его кисти, отчего он ойкает. — Что, если тот парень решит навредить тебе? Или случится что-то похуже, прости, моё воображение не работает в три ночи, что бы как следует тебя запугать... — Откашливается. Продолжает. — Кто-то приближённый должен быть в курсе твоих незаконных расследований… — Они не незаконные. — шипит Макс, выдергивая руки и тут же растирая. — Ты приближённая. Ты знаешь. Этого достаточно. Виктория отвисла челюсть в шоке. Подняла нижнюю губу. Свела брови у переносицы. — Это не шутки, Вик. — Мужчина щёлкнул зубами. Почему она не может понять простых вещей и не вмешиваться, будто она старшая? — Я не хочу подвергать никого опасности. То, что я сказал тебе — уже было рискованно. Девушка искривилась, будто это ущипнуло её за ребра. Закусила щёку. — Джордж поднимет балаган, и тогда ключевой связующий со Стрелами сбежит, поджав хвост. — Её взгляд посерел. Пальцы нашли забытую кружку. — Это последнее, что нам всем нужно. Макс замолчал, подчёркивая окончание разговора. Атмосфера испортилась, но он ни о чем не жалел: он мыслил здраво, и готов был доказывать свою точку зрения до зубной пыли. — Макс? — неуверенно протянула девушка, заискивающе смотря на брата. Её плечи чуть вздыбились. — Обещай, если что-то пойдет не по твоему плану… Ты мне скажешь. Или Джорджу, или кому угодно… Ферстаппен прижал язык к небу: эта стычка себя исчерпала. Сестра действительно выглядела взволнованно. Челюсть сжата, пальцы на босых ногах перекрещены. — Обещаю. — твердо успокоил он. Видеть родного человека, так переживающего из-за него, было худшей вещью для Макса. Худшей. Он готов был солгать, лишь бы не видеть этот содрогающийся взгляд. — На мизинчиках? Макс протягивает палец с тёплой усмешкой. Сестра воспринимает это как клятву, и делает колечко в ответ. — Я тебя прибью, Ферстаппен. Если не сдержишь… — Вик. Клятва на мизинцах. — Театрально серьезным тоном бухтит он. Сестра кивает, на лице растягивается неуверенная улыбка. Когда-то в детстве это был для них святой грааль, нерушимое обещание, грозящее за несовершение смертную казнь (диванными подушками и целую неделю без Нинтендо-свитч). Теперь же лишь было хрупким инструментом, чтобы успокоить чужую тревогу. Даже если план Макс уже шёл не так — он бы ни за что не сказал ей.