Superheros Never Die.

///

Офис встретил его странной аурой. Ханна сидела с лицом полного отключения от реальности; Логан был один (что, в его случае означало чрезвычайную озабоченность какой-то мыслью); Пьер мучительно вымешивал сахар в Американо, громко стукая по бокам кружки; Ландо не катался на стуле, а задумчиво сидел рядом с Пиастри, пожевывая шнурок толстовки; Оскар, в свою очередь, не пытался избавиться от его компании, а накручивал канцелярскую резинку на палец. Юки вообще не пойми где был, хотя в обычные дни его дьявольский шлейф дымился где-нибудь… везде. — Ландо? — Парень вздрогнул, будто вообще не заметил его присутствия. — Чо с вами со всеми? Вы тухлой травы накурились? — Если бы. — Гасли ядовито вспыхнул. — Что-то накрапывает. — Чо? — Макс начинал заводится: опять с ним все разговаривали намеками, как же бесит. — Сегодня утром из человеческой полиции приехали. — Рассеянно прозвучала дробь голоса Дублей, будто сломанная пластинка. — Они уже час что-то обсуждают с директором. — Эти челы были не из полиции… — возражает Норрис, и затягивает шнурки, пряча глаза в капюшоне. — Кто-то посерьёзнее. В костюмах… Вся команда синхронно поёжилась. Ферстаппен тяжело провёл ладонью по лбу. Шестое чувство заерзало. — Кажется, копы по нарушениям Протокола. — поправил Оскар, откидывая прядь назад. Блять. Только не эти кровососы. — Где они сейчас? — В конференц-зале на третьем. Пульс спешит быстрее ног — Макс едва не с ноги открывает распашные двери, заставая за длинным столом отца в окружении нескольких человек в форме, некоторые в костюмах. Мужчина ссутулился над бумагой, лежавшей на столе кровавым подношением. — Йос, это единственное решение, возможное сейчас. — Алонсо выглядит так, будто по нему проехались асфальтоукладочным катком. Его куртка была нараспашку, рубашку украшали пятна пота, словно бусины рассыпавшегося ожерелья. — Мистер Ферстаппен, мы понимаем Ваше негодование, но, увы, — Усатый человек, видимо, представитель из правительства, откидывается в кресле. — палата больше не сможет игнорировать многочисленные провалы департамента и обеспокоенность граждан… людского статуса. Петли скрипят, привлекая внимание. Отец вскидывает на него острый взгляд, толстые пальцы сжимают край стола. Поочередно, каждый из присутствующих составляет о нём своё мнение и окидывает взором. — Макс, выйди вон. — Едва не рявкает Йос. Если бы не все эти ястребы, окружившие его, он бы чем-нибудь в него запустил. — Капитан Ферстаппен. — Тот усатый черт встаёт с таким благоговением, что его чуть ли не тошнит. Он жмёт ему руку. Макс прослеживает каждый его жест. — Приятно, наконец, лично познакомиться с главной надеждой Департамента. Ферстаппен опешил. Мужчина ведёт его, аккуратно подталкивая под лопатки и предлагая сесть. Макс не двигается, склеивая губы от злости и непонимания, что, нахер, происходит? — Вернёмся к нашему обсуждению. — Этот хер выглядит так, словно заключает сделку на миллион долларов. Что вообще в этой бумажке? Отсюда не разглядеть. — Мистер Ферстаппен. Он обращается к отцу, сдувшемуся от напора. Макс закусывает уголок губ, чтобы хоть куда-то деть напряжение и просто не заорать на этих индюков. — Я понимаю, Вы здесь привыкли вести… немного другую политику. — Мужчина поправляет запонки. Точно золотые — про себя плюется капитан. — Более… так скажем, либеральную. Либеральную? То, что мы не занимаемся всякой хуйней, вроде ежедневных отчётов о каждом пуке или слежкой за настроением в коллективе, чтобы работники не чувствовали себя как в детском лагере — это теперь либерализм, а не здравый смысл? — Но ситуация в городе выходит из-под контроля. — Макс ожидает удар — усатый прищуривается, сжимает руку в кулак, до этого спокойно лежавшую. — И больше нельзя делать вид, что это не ваша вина. Это похоже на свист после взрыва. Отец сглатывает, вены вздуваются на его лице. Макс знает, он сдерживает такой массив гнева, что этим легавым даже не снился. Алонсо кладет руки на живот, горестно чертыхаясь. Комната звенит. — Мы с Вами последний час танцевали вокруг этого. Давайте будем честны друг с другом: этот приказ поступил с головы. Это приказ, а не рекомендации, которые можно засунуть в ящик. Ваша подпись — такая же формальность, как и этот визит. Йос сжимает ручку. Его глаза снова бегут по диагонали. До Макса доходит, сквозь эту пелену социальных любезностей и фарса, до него, наконец, доходит. Если отец не подпишет — их прикроют. Неважно, как они задушат отдел. Но они точно лишат их той автономности, сделают такими же марионетками, как и человеческую полицию. Отец снова вскидывает на него взгляд, в нём читается надежда, вопрос, жажда помощи. Макс стекленеет. Он не знает, что делать. Чернила впитываются в бумагу как кровь в почву. Ручка скрипит по строчке и улетает в конец стола. Усатый снисходительно улыбается. Их приговор подписан. Делегация удаляется, снимая вес численного превосходства. Фернандо тяжело хлопает Йоса по плечу, пока он бессильно оседает в своём кресле. Или уже не в своём? — Пап… — Заткнись, Макс. Не сейчас. — Он трёт надбровную кость, кожа краснеет. Грудь вздымается тяжело, будто ему трудно дышать. — Ты помог этому случится, своей тупой речью! Журналисты разнесли это дерьмо по всем колонкам, и вот, к чему это привело!.. Он со страстью бьёт кулаком по столу. Полупустой стакан подпрыгивает. Нутро Макса сжимается, парень отводит взгляд в пол, как провинившийся школьник. Тон отца содрагает стены. — Знаешь, что это за бумага? — плюёт он, начиная расхаживать по ту сторону стола. — О нашем согласии на полный переход в подчинение государственных органов. Ты, блять, понимаешь, что это значит?!.. Алонсо сочувственно смотрит на него. Макс внутренне бесится от его жалости, но на табло это не выводит. — Теперь мы будем под круглосуточным контролем, как зверюшки в зоопарке. Что наших ребят будут сканировать, как грёбаные чемоданы, проверять на приверженность к сомнительным идеям, залезать в мозги и трусы! Макс понимал, чем это может кончится. Много сотрудников без маркеров — отец брал их из соображений собственной совести, давал рабочие места и помогал не чувствовать себя отбросами, которым отказывали по причине отсутствия оценки уровня безопасности сил. Они были своеобразными беженцами, а их Отдел — единственным приютом, который не смотрит с предвзятостью. Теперь же они все пройдут принудительную проверку. Заново. И это может означать, что некоторых просто могут забрать или арестовать. Он не знает, что из этого хуже. Это может означать, что все те схемы, которые были построены для их защиты — могут всплыть. — Вот почему тебе не следует лишний раз открывать рот! — он вновь падает на стул, пытаясь отдышаться. Массирует грудь от колющей боли. Алонсо наливает ему воды. — Вот почему я просил Джорджа подготовить тебе текст, а ты, болван, опять все по-своему сделал!.. Макс не может ничего вымолвить — а что говорить то? Его сковало страхом, на стыд и срам всем его медалям и погонам, но он ничего не мог с этим сделать. На его жёстком диске нет протокола для такой ситуации. Выскакивает из помещения пулей. Голова звенит так громко, что приходится опереться о ближайшую стенку, чтоб не шлёпнутся в обморок. Это кажется бредовым кошмаром, от которого просыпаешься посреди ночи в холодном поту. Он по мышечной памяти находит кабинет Рассела, почти не дыша. Как только он видит Джорджа, скукожившегося на диване и закрывающего лицо ладонями, рассудок резко, ударом сковородки по голове, возвращает контроль над телом. — Джи? — парень вздрагивает, наклоняясь ещё ниже, почти падая на собственные колени головой. Страх простреливает Макса прямо в грудь. — Эй, что с тобой?.. Ферстаппен садиться перед ним на корточки, осторожно гладит лодыжки. Вздрагивает, когда слышит несдержанный всхлип. О Боже. О Господи. — Джордж? — он зовет, паника начинает скручивать горло. Рассел не отвечает, только вновь давиться скрипом. — Эй, малыш, посмотри на меня? Пожалуйста… Он старается оторвать его ладони от лица, но не выходит, те словно приклеены. Макс притягивает его голову к плечу, стараясь заключить в кольцо своих рук. Собственное сердце почти выпрыгивает. Он впервые видит его таким сломанным. Видимо, почувствовав знакомый одеколон, Джордж оживает. Отталкивает, словно его тело прошиб ток. Судорожно протирает лицо от слёз, пытаясь сжечь свою слабость жесткими касаниями. — Макс? — Он звучит надломлено. Макс хмурит брови, сдавливая чужие колени. — Ты не должен был… Он использует невидимость — исчезает, и только пальцы, лежавшие на бёдрах, дают понять, что тот всё ещё здесь. Макс почему-то чувствует себя мудаком. У него что-то было написано на лице? — Джи… — Он стискивает колени. Пытается по памяти вспомнить, где находится его лицо, тянет руку, натыкаясь на мокрый кончик носа. — Дай мне взглянуть на тебя. Пожалуйста. Собственный голос подводит. Джордж медленно вдыхает, возвращается в обозримый облик. Макс гладит костяшками по горячей скуле, собирая влагу, снова накрапывающую на красивые глаза. — Я всё испортил. Это из-за меня… — Он икает, поднимая голову вверх и вбок, обнимая себя рукой. — Нужно было тебя остановить. Я же знал, что ты скажешь что-нибудь резкое, но я не думал, что к этому приведёт… Горло сдавливает колючим шнуром. Мужчина поднимается, садится рядом, не отпуская чужой руки, переплетает пальцы, накрывает второй ладонью. Пустым взглядом смотрит на ковер. — Ты не виноват. Ты пытался меня остановить. — непреклонно чеканит Макс, слушая прерывистое дыхание, от которого резало душу. — Не делай себя единственным, на кого можно спустить всех собак… Лампочка осознания заливает голову белым светом. Отец. Он мог бы что-то сказать, заставив Джорджа чувствовать себя так. Блять. — Макс? — заметив резкую смену настроения, Рассел поворачивается корпусом к нему, сканирует замершее в ярости лицо. — Он что-то сказал тебе? — Голос рокочет, как гром. Джордж громко сглатывает, едва выдавив какой-то грустный звук. Макс сжимает его руку сильнее. — Так и думал. — Ты же не станешь лезть на рожон? — Голос диспетчера снова становиться выверенным, мрачным, хоть дорожки на лице ещё не высохли. Ферстаппен что-то фыркает. — Макс. Все на взводе. Вспомни кому ты нужен. Ярость Макса тухнет. «Кому нужен» — это его команда, в первую очередь. Он должен сейчас их приободрить, предупредить, действовать как капитан, а не разваливающаяся туша. Даже если внутри всё прыскает желчью сквозь трещины. — Хорошо. Да. Хорошо… — Джордж приглаживает ему волосы, дует на висок. Прижимается губами под уставший скрип из горла. Голова немного успокаивается. — Собери моих парней. Рассел кивает, на секунду прикладываясь ухом к сильному плечу. Макс целует его костяшки. Мир перестает всё ещё горит, но хотя бы не крутится так быстро.

///

Это похоже на большую, разнонациональную кастрюлю супа, кипящую на плите. Пузырьки негодования, злости и грусти всплывают на поверхность — но ещё не лопаются. Все ждут Макса. Своего капитана, который, надеются, убавит конфорку. — Это конец. — Тухло разрушает тишину Ландо, не выдерживая этой скрипучей безысходности в воздухе. С усилием проводит ладонью по столу, засаживая занозу в палец. — Ландо, ты… Не помогаешь. — Тише обычного возмущается Оскар. Ему, наверное, сложнее всех: он и полу года не проработал на новом месте, а всё уже стремится к развалу. Закутывается в рукава свитшота. Норрис виновато выпячивает губу, замечая тоску во взгляде напарника. — Прости. — Это звучит искренне. Даже Пьер, притихший на углу стола, удивлённо хмыкает. Бегун кладёт руку на чужое плечо, легко встряхивая. Оскар поджимает губы, но всё равно шепчет «ничего. проехали». — Кто-нибудь видел Юки? — Подает голос Сэнд после небольшой паузы. Он выглядит ещё мрачнее и старее, чем обычно. Хотя, не то чтобы он был стариком. — Не-а. — грустно отвечает Логан. Не привычно видеть его… в единственном числе. Эта мысль отражается на лицах. — Не слышно, не видно. Ещё с позавчера. Воздух становится ещё тяжелее. Пьер зло ковыряет ноготь. Он кажется самым встревоженным пропажей друга, но эта злость не похожа на неведение. Видимо, у него были догадки, и он очень не хотел, чтобы они подтвердились. Джордж единственный выглядит так, словно ничего не изменилось. Только Ландо замечает мелкие красные пятна в уголках глаз, но решает не озвучивать. Дверь зала для собраний распахивается. Парни неосознанно вытягиваются, наблюдая за тем, как капитан тяжело ступает к стулу во главе. Макс склоняет голову, долго не смотрит на них. И молчит. Вязко. Напрягающе. — Я не стану делать вид, что всё в порядке. — голос звучит низким гулом. В нём умерла та воздушная нотка, которой он обычно награждал подопечных, сохраняя дружескую атмосферу. Джордж неловко обнял локти. — Вы знаете, что теперь… Всё будет по-другому. Ландо не мог поверить своим ушам. Макс, выбирающий расплывчатые формулировки. Макс, сидящий так, словно за дверью прошел Афган, Израиль и все войны в мире. Макс, с надломленной осанкой. — Список обязанностей руководства ещё не сформирован. — Кто-то умер, что-ли? Бегун зажевывает щёку, чуть наклоняясь к столу. — Но могу точно сказать, что мы все подвергнемся медицинскому освидетельствованию. Комната замирает. Нет, не просто замирает — глохнет. Все звуки исчезают, оставляя огромное, назревающее негодование. С каждой секундой писк взрыва подкрадывается ближе. — Блять, какая-же это хуйня… — с досадой выругивается Пьер, прикрывая рукой глаза. Все начинают подхватывать, как по цепочке падающих доминошек. — Это значит, что на нас повесят бирки? Как на тех бедолаг из Академии? - Логан некотролируемо формирует своих дублей, превращая комнату в базар. — Нас уволят? Или арестуют? — взволнованно щебечет Оскар, пытливо оглядывая Макса и Джорджа. — Какого хрена вообще?! Какое они имеют право?! — Ландо вскакивает со своего места, бешено оглядывая команду и упираясь в стол. — Мы что, для них крысы какие-нибудь? — Мы же выполняли свою работу… — рокочет Гасли, подтягиваясь к энтузиазму Норриса разломать всё помещение к чертям. — Какого, блять хуя, они нас давят? Мы спасали их жалкие жизни, рискуя своими, и это их благодарность?.. Ферстаппен оглядывает их опустевшим взглядом, слушая возмущенные тирады и возбужденные испуганные предположения. В какой-то момент шум становится невыносимо громким, и он с оттяжкой хлопает по столу. Спор обрывается быстро. Несколько пар глаз утыкаются в его каменное выражение. Вновь повисает звенящая тишина. — Я предоставлю вам выбор. — ровно начинает он, контролируя, как все занимают свои места с иссушёнными взглядами. — Это может звучать, как предательство. Но вы заслуживаете иметь выбор. Джордж, почувствовав что-то странное и трагичное в позе Макса, навостряет уши и неотрывно смотрит на возлюбленного. — Маркер будет для многих из вас приговором. — Слова формируются легко, словно он их репетировал. От этого становится ещё неуютнее. Он смирился с чем-то. Это становится очевидно всем, как только он произносит следующее предложение: — Вы можете уйти, пока не слишком поздно. Он даёт словам впитаться. Рассел поражённо открывает рот. Гасли таращит на него глаза. Логан зарывается в волосы пальцами. Оскар тяжело вздыхает. Только Ландо не меняется в лице. Почему-то слова лучшего друга не становятся для него чем-то из ряда вон. Они звучат жертвенно, высокопарно, в стиле Макса-героя. От этого и противно. Он может представить, насколько тяжело они дались Максу-человеку, спрятанному за этой керамической маской бесчувствия. — Ты предлагаешь нам… Сбежать? — Норрис выдавливает слова с сухим смешком. Ха-ха. Да нет, это нихера не смешно. Это больно блять. — Макс, за кого ты нас держишь? Мы твоя команда, мы не бросим те… — Это разумно. — Пьер опускает плечи. Глаза устремляются на него. — Подумай, Ландо. Если это начало нашего упразднения — а так оно и есть, — значит маркеры у всех будут красные. Чтобы показать людям, что мы опасны. Что мы не можем их защищать. Макс кивает на его слова. Горько, досадно. Словно сожрал целый лимон с кожурой. — И что? Ты готов бросить команду? Готов предать присягу? — напирает Норрис, заведённый его аргументом. Кажется, Оскар боязливо кладет руку на его грудь, удерживая от необдуманных действий. — Я не готов сесть в изолятор из-за глупой самонадеянности, что наша упрямость что-то сыграет против системы. — Пьер откидывается на спинку, складывает руки на груди, не ломаясь под психованным взором. Ландо поражённо отвисает челюсть. — Ты просто ебанный трус, Гасли. В повисшей тишине слышно отчаяние. Макс наблюдает, как его команда раскалывается, и скорее рад этому. Иногда злость — лучшая нота для финального аккорда, чтобы не запомнить боль. — Пф. — Пьер кисло усмехается, поднимается вяло. — Ты слишком молод, чтобы понять. Трусость — просто инструмент выживания. Логан, притихший в этой агонии, вдруг подает голос, искаженный внутренними личностями, разрывающими его на множество кусков. — Если всему суждено закончится так, - Он делает паузу, набирая в легкие воздуха и смелости. — то я на стороне Пьера. Моя мать не переживёт, если меня упекут в тюрьму. Гасли подбадривающе качает головой. Ландо смотрит на Макса, пытаясь выудить из него хоть какую-то эмоцию, хоть какой-то намёк, что тот передумает. Ферстаппен просто смотрит. Сжав руки. Переживая бурю. — Ты серьёзно? Нет, Макс, — Ландо стукает зубами. — Ты реально серьёзно? Ты готов распустить отряд из-за мелкой неурядицы?.. — Ландо, не стоит. — Оскар дергает его за рукав. Парень отряхивается от него. Внутренности Макса злятся. Сам Макс — держит голос. — Это не то, с чем мы можем бороться. Это не то, чему мы в силах противостоять. — Норрис едва не задыхается от возмущения. Где его, блять, Макс? Кто этот человек? — Я даю вам выбор. Каждому. Вы не обязаны делать его как команда. Ландо выдыхает. Бьёт себя по затылку, пытаясь избавится от внутреннего гула. — Ха. Так мы больше не команда. Это единственное, что выбивает Макса из колеи за весь этот разговор. Блеск режет отмеревший взгляд, пальцы разжимаются. — Если тебе так легче будет сделать выбор. — Даже Джордж не сдерживает тихого вздоха. Оскар смотрит на капитана с отчаянием. Логан — с облегчением. Пьер смотрит с уважением. Ландо не смотрит вообще. Он уходит, оставляя после себя порыв ветра и раскачивающуюся дверь. Ферстаппен тяжело выдыхает. В глубине души он ожидал подобной реакции. Его взгляд цепляется за Оскара, неуютно ерзающего на стуле. — Я… пойду за ним. — Тихо говорит он, получая одобрительный, благодарный кивок капитана. Прикрывает дверь. Пьер раздувает щёки. Смотрит в стену пару секунд, прежде чем подойти к нему. — Ты все правильно сделал. — Тихо говорит Гасли, кладя руку на плечо своему товарищу. Макс взмахивает рукой в неопределённым жесте. Пьер понимающе поджимает губы и уходит. Логан следует его примеру, но попрощаться с Максом не хватает сил. Только оставшись наедине с Джорджем, Ферстаппен позволяет себе развалиться. Он не плачет, нет. Укладывает руки на стол, кладёт на них лоб. Тихий вздох удерживает его в реальности. Джордж смотрит на своего мужчину, впервые видя в нем то, что пряталось за маской уверенного в себе капитана, что выросло в нём за все годы службы. Макс всегда делал вид, что он суровый, что стоик, что уверен в каждом своём действии, хоть порой это и было не так. Это помогало ему удерживать команду в ежовых рукавицах, но при этом не мешало любить их, как братьев. — Им так будет лучше. — Массируя макушку, говорит Джордж, взвесив каждое слово. — Они хотя бы будут свободны. Остынут, и поймут, что так правильно. Что ты сделал это из лучших побуждений. Он снова становится его опорой. Макс вздыхает, позволяя себя собирать. Дальше будет хуже. Чуйка подсказывала ему это. Но он сделал всё, что мог, чтобы защитить их.

///

— Ландо? Я слышал как ты ругаешься. Оскар осторожно ступает на крышу, служащую курилкой. Ветер тут же портит идеально уложенную прическу, забирается под кофту. Парень стоит, облокотившись на перила и смотря вниз. Он подходит тихо, боясь спугнуть. Ландо не дергается, когда на периферии появляется фигура. Молча копирует его позу. — Очень мило с твоей стороны прийти сюда, — хрипит парень, хмуря брови. — Но я хочу побыть один. Не хочу твоих заумных советов, я боюсь, даже твоя милая мордашка не удержит меня от резких действий. Верёвочки на худи бьют по груди. Оскар пододвигается ближе, почти соприкасаясь плечами. — За пару месяцев я понял, что ты ненавидишь быть один. — Его тревожное лицо скрашивает улыбка. Ландо не видит, уткнувшись в свои мысли. Туше. Пиастри быстро мрачнеет обратно. — Вы ведь с Максом друзья? — аккуратно начинает он, не надеясь на ответ. Норрис ведёт головой: «наверное». Парень убирает волосы за ухо, чтобы те не лезли в нос. — Сколько ты тут работаешь? Ландо вздыхает так тяжело, словно поднял слона. — Столько же, сколько и Макс. — Отсутствие конкретных цифр делает признание невыразимо личным и болезненным. Зеленоватые глаза поникают ещё больше. — Это… блять, Оскар, это не просто работа. Это не просто команда. Это… — Для тебя это — всё. — Заканчивает за него Оскар, ловя разбитый взгляд напарника. Ландо закусывает губу. Парень протягивает руку, вплетая пальцы в непослушные кудри на виске, удерживая внимание. — Да, я вижу. Я вижу. Ландо почти трескается — почти, потому что не хочет выглядеть жалко в его глазах. — Я не думаю, что лучший вариант для команды сейчас — чьи-то жертвы. — Пиастри, на удивление, не отнимает руку сразу же. Дергает за мочку, заставляя покривится и заойкать. — О какой команде ты говоришь? Её больше нет. — Норрис растирает ухо. — Ты болван, Ландо. — в его тоне появляется что-то насмешливое, и уши Ладно розовеют не только от холода. — Макс пытается спасти команду, а не распустить. Он широко раскрывает глаза, смотря на Оскара. Тот абсолютно уверен в том, что говорит. И Ландо успокаивается, негодование оседает глубоко внутри. Пиастри скрывает грустный отблеск в собственных глазах, щёлкая того по носу. Горечь постепенно отпускает. Надежда - всё, что им осталось.