Superheros Never Die.

///

Поле было огромным, щедро-зелёным. Трава щекотала поясницу, руки гладили торчащие иголки. Оно казалось бесконечным океаном, разливающимся на долину. Он огляделся: шум ветра, ласкающего недозревшие колосья, ярко-голубое небо, целующееся с изумрудной границей земли. Красиво, спокойно. Хотелось лечь в эту пушистую подушку, казалось, она удержит тело наверху, как надувной матрас. — Макс? Чей-то голос, незнакомый и родной одновременно, звал его. Может, показалось? Послышалось за трелью птиц и шелестом травы. — Ма-акс! Он обернулся — никого. Звук доносился издалека, эхом. Он тянул, завораживал, заставляя сдвинуться с места и шагнуть. Трава промялась немного, стала выше, почти загораживая обзор. Макс расчищал проход, руками отодвигая жирные стебли. — Макс?.. Голос звал беспокойнее — что-то случилось, что-то плохое. Он прибавил ходу. — Ма-а-акс!.. — Макс почти бежал, расталкивая траву, из-за которой было почти не видно неба. По плечам проскользил холодок: ветер переменился, стал колючим. Кто-то был в беде, сердце теперь стучало в ушах колоколом. Кажется, он бежал целую вечность, прежде чем поле закончилось. На лице и локтях пекли ожоги от травы. Луг был пасмурным. — Макс. — Шёпот был таким близким, что его передернуло. — Посмотри, Макс. Посреди луга стояло большое зеркало. Он часто отдышался, прежде чем подойти. В отражении был он. Четырнадцатилетний пацан в майке и шортах. Макс широко открыл глаза и протер лицо. — Подойди ко мне. — шептало зеркало. Ветер усиливался, нужно было уходить домой. Но он мог слушаться лишь странного голоса из отражающей поверхности. Оно магнитило, завораживало, словно цыганка на базаре в лоскутах ткани. Он протянул руку — стекло лопнуло, покрываясь паутиной трещин. Макс испугался, отнял ладонь, прижимая к себе поцарапанный палец. — Что ты наделал, Макс? — губа дрожала, слезы лились рекой. Ему было так жалко это зеркало, словно оно было живое. — Мы надеялись на тебя, Макс. — Почему молчишь? — Макс попытался сказать — но его был склеен намертво, и он только лишь мычал, собирая осколки с травы, окрасившейся в его кровь. — ЯдоверялтебеМакс!.. «Нет, прости меня, прошу!» — зудело в голове, но изо рта не получалось выдавить. Чем больше он касалася осколков, пытаясь собрать заново изображение, тем больше крови на нем размазывалось.

макспомогимненампрошукактымогмыжетвоякомандаятаклюблютебянемолчипрошутебя!..

Он не мог разобрать слов, они все завывали ураганом в ушах, слёзы застилали взгляд. Он поднимал осколки — резался — вставлял в рамку — снова резался — снова поднимал…

— Уходи отсюда!

Его выкидывает резко — кислородная маска становиться ощутимой до тошноты, свет бьёт зрачки, стерильный холод облизывает грудь, кушетка под лопатками липкая и горячая. Он пытается подняться в сидячее положение, но его настойчиво укладывают обратно. — Эй, приятель, не дергайся. — Сощурившись достаточно сильно, он различает бородатое добродушное лицо. Макс мычит, прося освободить от маски. Краски перед глазами смешиваются в грязную палитру. — Полежи немного… Тело тяжелое. Он зажмуривается. Фантомные порезы на ладонях жгут так сильно, ему кажется, что пол залит его кровью. Кислород в маске слишком сладкий, заставляющий его засыпать. Нет, нет, только не снова туда. — Дышать. Не могу. — выдавливает он, находя опору для языка. Даниэль сдергивает с него пластиковый респиратор, горло тут же щекотит от кашля. — Лучше? — встревоженно спрашивает мужчина, глядя на него сверху. Макс кивает, откидывает голову назад. Все нервы будто включают чувствительность в один момент, и он понимает, что грудная клетка раскрыта ровно настолько, чтобы получить доступ к пульсару. — Магнетик, Даниэль. — сосредоточенный голос отрывает Риккьярдо от мониторинга чужого состояния. В следующий момент он чувствует, как километровая игла протыкает оставшиеся над «сердцем» мышечные ткани и не сдерживает громкого стона. — Тише, тише, уже всё. Ему вытирают лоб — прохлада тряпки ощущается блядски хорошо на горячей коже. Макс стискивает зубы, визуализируя махинации в собственном теле. Посмотреть нету сил. — Проверь показатели. — командует Доктор, и в его голосе он узнает Марко. Ферстаппен пытается привстать снова, но теперь уже друга рука толкает его на место. — Лежи. — Давление стабильно, пульс тоже. — отчитывается помощник с явным облегчением. В ушах начинается тихий, неминуемый писк. — …что с ним? — Частицы ведут себя нетипично… — голос Марко кажется размазанным. Макс отчаянно пытается удержать себя в сознании и запомнить хоть что-то. — …электроны в плазме будто… Взбесились. Впервые вижу такое. — Из-за этого случился перегрев? — предполагает Даниэль, Макс додумывает половину слов из-за усилившегося шума. — Не исключено… я думаю, магнетик пришёл в негодность. — Этого же не может быть. Мы недавно заливали новый… Кашель сбивает их изнуряющий голову Макса разговор. Марко поправляет очки, смотря на своего постоянного пациента. — Нужно оповестить Йоса. — сообщает он, незаметно исчезая из дежурной мед части. Даниэль копается в записях на столе, Макс смотрит за этим действием, как за самым интересным фильмом. Он ждет, кто заговорит первым. Макс был эталоном упрямства, и не собирался отдавать свой титул. Пока что, по крайней мере. Риккьярдо кладёт ладони на стол, глубоко вдыхая носом. Фаланги пальцев подрагивали. Он чуть не потерял его. Снова. Макс лежал неподвижно, будто спал, только глаза упрямо смотрели на него. Только он сам и Доктор Марко знали, что Макс на пару минут перестал существовать. Холод пронзил локти молодого врача, что случалось крайне редко: он мог пересчитать на пальцах одной руки те разы, когда тело отвечало на стресс физически. И, что удивительно, два из пяти раз это было из-за Макса. Немного, но и не мало. Это что-то да значило для них обоих, пускай знал об этом только Дэни. — Что-то подобное уже случалось? — отстраненно начал он, своим профессиональным тоном. С тех пор, как он начал работать медиком, новая личность прилипла к нему довольно легко. Макс подтягивает язык к горлу, сглатывая мокроту. Пыхтит через нос, разглядывая потолок. — Около двух недель назад… Магнетик вылился через пластину. Даниэль притормаживает раскладывание записей, поворачивается к нему. Макс не видит его разочарованного лица и покачивания головы. — Макс… Ты должен был сказать Марко. Или мне. — Зачем? Чтобы меня пораньше отстранили? — скалится Макс, снова кашляя от усилия говорить громче. — Какая разница теперь… — После чего это случилось? — Даниэль подошёл к койке, сел на табурет. Затылок придавливало. — Просто так? — Просто так. — шипит Ферстаппен, сохраняя маску нечитаемости. Риккьярдо фыркает. — Макс, я знаю, ты что-то скрываешь. — фраза выходит тоскливой и ностальгичной. Макс делает вид, что этого ощущения кислого сахара на языке нет. — Как бы сильно ты не старался корчить из себя кирпич — это делу не поможет… — Какому делу? — вздрагивает он, и на лице выскакивает угрожающее выражение. — Пульсар починен. Я жив. Конец спектакля. — Ты упёртый, как всегда. — Хмыкает Дэни. Сил препираться с другом нет. — Однажды тебя это погубит… — Не в этот раз. — Макс, чувствуя прилив энергии от неприятного разговора, принимает сидячее положение. Кости будто во всём теле хрустят, как пластиковая упаковка. — Об этом я и говорю… — в пустоту говорит Дэни, затем продолжает. — Твой пульсар работал исправно почти двадцать лет, а теперь, вдруг, ни с того ни с сего, сходит с ума? Этому должна быть причина. Что-то экстраординарное. Что-то, что ни случалось ни разу. Он видит, как на лице Макса что-то крутится — обычное зрелище, когда тот быстро анализирует. Дэни смотрит на него, замечает, как тот изменился с того времени, как они перестали общаться… Вроде тот же, но с чертами череды тяжелых выборов. Даниэль был рад и тому, что Макс до сих пор его не прогнал. Вполне мог. — Отдел разваливается. Меня уволили. Мои парни в бегах. Суперов приручают с помощью инжекторов, и они беснуются. Никто не понимает, откуда концы, и все сидят в ожидании появления злого гения с ебучей речью… — бухтит Ферстаппен, сжимая фаланги. — Мы все в дерьме. Не знаем, что будет завтра. Достаточно экстраординарно? Даниель качает головой, не соглашаясь и не отрицая. Макс смотрит на него со своим особенным льдом на радужке, пока не отводит голову к окну, заклеенному жалюзями. — Это не то, что я имел в виду. — поправляется Дэни, сцепляя руки в слабый замок, поворачиваясь на своём стуле. — Что случилось конкретно с тобой? Не с городом, не с департаментом. С тобой. Макс опускает тяжёлые плечи. С ним ничего не случилось. Он был в порядке, не считая тех единичных случаев, когда почва уходила из-под ног от неожиданных признаний. Он правда так считал. — Я был недостаточно дальновиден. — единственное, что он озвучивает вслух. Дальше он замолкает той тишиной, которая не подразумевает продолжения диалога. Риккьярдо сдаётся. В душе он уже смирился с тем, что Макс никогда ему больше не откроется. Он умел себе лгать достаточно хорошо, чтобы забыться. Дверь палаты громко скрипит: на пороге появляется отец, взмыленный. Даниэль смотрит на него — никак, — и отходит к своему рабочему месту, предлагая занять позицию визитора. Йос протирает руки, подходит к изголовью, пробегаясь зрачками по сыну. — Это не из-за тебя. — опережает Макс, прежде чем мужчина скажет хоть что-то, за что ему будет потом стыдно долгое время. Отец гладит его лоб — твердо, пытаясь убедиться, что он правда тут. Не то чтобы такого уже не случалось. И во времена армии, и на службе в отделе, Макс вечно был подвержен смертельной угрозе. Отец никогда не сюсюкался с ним по этому поводу, просто сухо выражал участие. Так и сейчас — он просто пришел убедиться, что Макс опять выкарабкался. Максу так казалось, по крайней мере: он не был силен в оттенках чужих взглядов. — Позвони матери. — Верно. Он всегда звонил матери, когда возвращался. Ну, оттуда. Неважно. — Я позвоню. Ферстаппен вздыхает — Даниэль шуршит бумагой на фоне. — Никаких новостей о нападениях? — интересуется Макс. Отец качает головой. Может, ему нельзя теперь ничего ему говорить? — Это моё дело. На самом деле. — Макс не особо понимает, зачем вообще озвучивает это. Видимо, чтобы ещё раз посмотреть, как отец морщится. Его широкая ладонь стекает на плечо, выразительно пожимая. — Теперь оно и не «наше». Его передали государственной полиции. — бубнит Йос. Челюсть напрягается. Грудная клетка вздымается. Макс прыскает. — У меня на крючке главный связующий со «Стрелами», или как они сейчас себя называют. — прохладный взгляд отца мрачнеет. Видимо, его язык всё же поплыл от кислорода. Ему не следовало это говорить. — Я им нужен. — Это остается между нами, сын. — Он называет его так официально только когда очень недоволен. Макс отворачивает голову, теребя край трубки капельницы. — Кто-то ещё знает? Макс мотает головой. Это не правда. — Хорошо. — Йос встает, снова нависнув над ним. Трёт свой затылок. — Не забудь позвонить матери. В основном это означало, что отец не воодушевлен его наработками. Между строк это читалось как то, что Макс хуёво поступил, не уведомив о своих расследованиях. Вряд ли отец будет следить теперь за его шагами, но… Макс не мог сказать наверняка. Блядь. Это шляпа.

///

Через два дня он был почти такой же, как и до этого нелепого обморока. Не считая, конечно, того, что его пропуск отобрали, а в базе данных он числится как «нежелательный сотрудник». И не считая того, что ему нужно смотреть, как Джордж собирается на работу. На их работу, но сейчас это уже неправда. Джордж был тихим с того момента, как забрал его от Марко. Макса это почти раздражало, но силы хотелось поберечь для другого. Он не собирался протирать штаны. — Точно не позвонить Софи? — осторожно спрашивает он, закатывая рукава рубашки. Свет в столовой был мягким и утренним. Макс смотрел в стол. — Мне не нужна сиделка. — грубо отмахивается он, замечая паузу в чужих движениях. Рассел наклонил голову вбок и вперед, как провинившийся ребенок. Длинные пальцы поправили наручные часы. Больше по привычке, он добавляет: — Все хорошо, Джи. Я чувствую себя лучше. Хуевее. — Я просто хочу убедиться, что такого не случиться, когда ты будешь один. — опять этот воспитательский тон. Макс тянется к пепельнице в другой части стола, та, что ближе к открытому окну. Где-то были сигареты, если Джордж не подчистил опять его заначки. — Это серьезно… — Ничего серьезного, детка. Просто меня чуть коротнуло от… всего этого. — Макс даже не смотрит на него, пользуясь ласковым прозвищем. Может, на него обидятся. — Ты нужен отделу. — Ты меня выпроваживаешь? — сбито спрашивает Джордж, садясь на соседний стул, достаточно близко, чтобы коснуться оголённого предплечья. Макс хмурит брови, ковыряясь в бычках и пепле. Голова всё ещё иногда гудит, будто он только проснулся от наркозного сна. Да, наверное, это вышло слишком натянуто. Макс, просящий Джорджа поскорее уйти на работу. Когда дело доходило до тонких человеческих отношений, он становился деревом. В другом контексте это бы звучало так, словно он ждёт любовника. Макс просто хотел остаться наедине со своими мыслями. Даже если и до этого Джордж вёл себя как мышь, не особо мешая. — Тебе просто пора. — прямо говорит, стараясь не нагружать слова каким-либо двузначным подтекстом. Голубые глаза смотрят глубоко. Макс пожимает его запястье, чтобы не выглядеть чёрствым. Он надеется, что Джордж сам всё поймёт. Поймёт, что ему не хватает сил и переваривать новые обстоятельства, и быть аккуратным парнем. — Звони, если вдруг… Если нужно будет. — Губы касаются его, не пытаясь смять, просто помечая, что всё, что было до его увольнения, нельзя перечёркивать. Включая их самих. Макс целует в ответ в щёку, почти не дотрагиваясь. Джордж почти улыбается, прежде чем оставить Макса и квартиру наедине. Он не собирался останавливаться. Не сейчас. Точно не сейчас. Рука находит телефон — палец скользит по списку контактов, нажимает на иконку. — Макс? — Он слышит в трубке удивленный шёпот, шорох и кашляние. Ферстаппен ухмыляется сухо. — Слышал про приказ. Мне правда… жаль, брат. Они просрали тебя. — Мне не нужны твои тёплые слова, Ландо. — Макс ковыряет кусочек оторванной за ночь кожи на большом пальце. — Надеюсь ты там ещё не совсем в пенсию подался? — А что? — в голосе усталая улыбка. Второй голос что-то недовольно бурчит, Макс не разбирает тембра, но ему, в целом, не до того сейчас, с кем спит его друг на досуге. — Ты… хочешь поработать на стороне? В трубке повисает закономерное молчание. Макс не знает, почему его голос звучал так жалко. Блять. Норрис, вроде как, на него озлоблен после всей этой волокиты с сокращением, но на звонок же ответил. — Не слишком ли мало времени прошло, для того, чтобы ты просил нас вернуться? Ферстаппен чертыхается очень несдержанно. Пальцы впиваются в кожу головы до болезненных росчерков. Экран телефона нагревается. — Не выебывайся. Просто скажи: да или нет? — рычит Макс. — Конечно «да». — Смеётся друг, звеня пряжкой на джинсах. — Ты сомневался во мне? Одна команда. — Одна… — Макс не заканчивает их шутливую поговорку для поднятия духа. Не может, почему-то это слишком стягивает грудь. — Жду у Dale`s Donuts через час. Не опаздывай. — Обижаешь, капитан. — Гудки забирают с собой весёлый тон. Макс выдыхает, мысленно прикидывая, нужен ли ему кто-то ещё. Нет. Меньше людей — меньше проблем. Он даже не уверен, что делает — но выхода у него нет. Пора воспользоваться важными связями.