Один день без войны

Ледяной ветер ударил в лицо сразу после трансгрессии. Сириус тихо выругался, пошатнувшись на мокрых камнях, и машинально схватил Римуса за локоть, чтобы тот не поскользнулся и не упал в холодные воды. Волны с грохотом разбивались о берег Брайтона совсем рядом, а в воздухе стоял густой запах соли, сырости и надвигающегося дождя. — Романтично, — хрипло заметил Римус, поправив ворот старого пальто. — Особенно если твоя цель убить нас воспалением легких. Сириус усмехнулся уголком губ, горько, почти отчаянно, и осторожно отпустил его локоть. Римус откашлялся, привалившись к плечу Сириуса и осмотревшись: обычно переполненный людьми пляж пустовал, только бродячая собака ковыляла вдоль моря. — Ты слишком драматизируешь, — стараясь придать голосу бодрости, ответил Сириус. — Мы ведь живы. — Пока, — тихо произнес Римус, отвернувшись. Море шумело громче любых разговоров, такое тяжелое и беспокойное, под стать погоде и времени, в котором они жили. Серые облака нависали низко, почти касаясь скал, а ветер трепал волосы Сириуса с такой силой, что темные длинные пряди лезли в глаза и закрывали обзор, мешая прикурить сигарету. Римус наблюдал за ним несколько секунд с пристальным вниманием и интересом, после чего все-таки не выдержал: — Ты либо подпалишь себе волосы, либо устроишь пожар национального масштаба. — Он потянулся к лицу Сириуса и аккуратно убрал волнистые пряди. — Зато будет тепло. — Сириус снова щелкнул зажигалкой, прикрыв огонь ладонью. На этот раз сигарета загорелась, а Сириус победно прищурился и глубоко затянулся, словно выиграл войну. Он мимолетно коснулся щекой пальцев Римуса, чья рука застыла у его лица, придерживая запутанные волосы, и медленно выдохнул сигаретный дым. Римус тихо фыркнул, улыбнувшись. Они стояли вплотную друг к другу, и молчание между ними наполнилось непривычной неловкостью, какой не было со времен Хогвартса. Они будто не поняли, что действительно сделали это: уехали, исчезли, бросили все, оставив за холмами и лесами орден, сводки, миссии, списки погибших и пропавших без вести в «Пророке», постоянное ожидание чьей-то смерти. Пусть всего лишь на один день. Но оставили. — Знаешь, что самое жуткое? — спросил Сириус, еще раз затянувшись сигаретой и медленно выдохнув в сторону моря. — Ты решил поговорить о жутком, стоя у океана под штормовым небом? — спокойно уточнил Римус, на мгновение коснувшись щеки Сириуса и тут же отняв руку. — Я серьезно, — грустно ответил Сириус. Римус прищурился. Сириус смотрел вперед, разглядывая волны, и впервые за долгое время не выглядел злым и усталым, а просто молодым. Вернее, слишком молодым для войны. Как и Римус. Война изматывала, не давая ни единой возможности вдохнуть полной грудью и почувствовать что-то помимо страха и ярости. Они работали на износ, отдавали все, что имели, и даже больше ради победы, путь до которой пролегал через столько боли, сколько хватило бы, чтобы убить целую нацию. Войне не было конца. — Я уже забыл, каково это, — едва слышно произнес Сириус. — Быть где-то и не ждать, что через секунду придется бежать или защищаться, или… кого-то хоронить, — добавил он так тихо, что Римус скорее догадался, нежели услышал. Ветер на мгновение стих. Римус отвёл взгляд к горизонту, чувствуя, как внутри неприятно сжалось сердце: он тоже забыл. И, кажется, только сейчас это понял. Римус спрятал руки в карманы, надеясь хоть немного отогреться. Он выдохнул, и пар тут же растворился в сыром морском воздухе. Небо над Брайтоном сильнее потемнело: тяжелые облака ползли низко-низко, будто вот-вот раздавят побережье своим весом. Ветер швырял в лицо соленую морось, пропитывал одежду влагой и пробирался под пальто с такой легкостью, словно ткани не существовало вовсе. — Это плохой знак, — после недолгой паузы произнес Римус. — Что именно? Римус посмотрел вдоль пустого пляжа. Летом здесь не протолкнуться: дети, музыка, крики, смех, чайки, продавцы сладостей. Сейчас же набережная казалась мертвой: только старые фонари качались под ветром, скрипя железом, и ржавые перила пирса поблескивали от дождевой воды. Они любили это место. Приезжали сюда каждое лето после пятого курса, останавливались в ближайших отелях и веселились неделями напролет: Джеймс, Сириус, Римус, Питер, Лили, Марлин, Доркас, Мэри… Иногда к ним присоединялись Ксенофилиус и Пандора. Это было так давно и в то же время они помнили их ночные посиделки на пляже так, словно они лишь вчера разъехались по домам, чтобы собрать вещи и отправиться в Хогвартс на следующий день. — Что я не хочу возвращаться, — наконец, ответил Римус, смущенно опустив взгляд. Волна с грохотом ударилась о камни у их ног и рассыпалась ледяными брызгами. Соленая вода мгновенно впиталась в низ брюк и ботинки. Сириус коротко рассмеялся, запрокинув голову к темному небу, но в смехе не слышалось ни капли веселья. — Луни, мы сбежали меньше часа назад, — сквозь грустный смех произнес он. — Именно. Голос Римуса прозвучал ровно, почти спокойно, но Сириус слишком хорошо его знал. А потому видел, как напряжены его плечи под старым потрепанном пальто, как он едва заметно сутулился от усталости, как время от времени отворачивался, чтобы приглушенно кашлянуть в кулак. Война вытягивала из них жизнь медленно и методично. Сириус затушил сигарету о мокрый камень. Окурок тут же унесло ветром к воде, и тот утонул, канув в морской глубине. — Мы все равно вернемся, — тихо сказал Сириус. Издалека, со стороны города, протяжно загудел поезд. Звук донесся сквозь ветер приглушенным эхом и растворился среди шума волн. Римус не ответил. И его молчание оказалось хуже любого спора. Сириус отвел взгляд к морю. Серо-синяя вода беспокойно вздымалась впереди, а белые гребни волн вспыхивали рваными ранами, от которых остаются неизлечимые ноющие шрамы. Горизонт почти исчез: небо и море смешались в одно бесконечно холодное пятно. На мгновение Сириусу показалось, что весь мир стал сырым, выцветшим и бесконечно уставшим. И вдруг его сердце пронзил острый страх. Не смерти, потому что к ней, как бы жутко это ни звучало, они привыкли настолько, насколько вообще можно привыкнуть к постоянному ожиданию катастрофы и пребыванию в нескончаемой трагедии. Он испугался, что однажды Римус не выдержит. Что однажды сам Сириус не выдержит. — Эй, — негромко позвал Сириус. Римус поднял взгляд. Ветер снова бросил Сириусу волосы в лицо. Темные пряди прилипли к влажной коже, и он раздраженно откинул их назад. — Мы ведь еще даже не дошли до пирса, а ты уже выглядишь так, будто прощаешься с жизнью, — с натянутой улыбкой произнес Сириус, легонько толкнув Римуса в плечо и тут же схватив его, чтобы он не свалился. Уголки губ Римуса дрогнули, и он с теплотой в голосе ответил: — А ты выглядишь так, будто собираешься подраться с океаном. — Я бы победил. — Сириус оглянулся на бушующее море. — Безусловно. Слабая улыбка мелькнула на лице Римуса и почти сразу исчезла, но Сириус все равно почувствовал приятное облегчение, сумев их обоих ненадолго оттащить от бездонного темного края. Над водой пронзительно закричала чайка. Ветер усилился, заметался между скалами и пустыми лавками на набережной, хлопая мокрыми навесами закрытых кафе. Сириус приблизился и медленно потянул с шеи Римуса влажный шерстяной шарф, который сам подарил ему пару лет назад. — Ты весь ледяной, — пробормотал он. Пальцы коснулись шеи Римуса. Оба замерзли. Между ними повисла тишина. Мир задержал дыхание. — Как и ты, — парировал Римус, крепче прижав ладонь Сириуса к собственной шее и наслаждаясь каплей тепла. Морская влага въедалась в кожу, ладонь начало пощипывать, напомнив о незаживших царапинах и ободранной коже. В последнюю вылазку подорвали улицу в Хогсмиде рядом с лавкой Оливандера. Семеро погибших, больше двадцати раненных. И бесконечное море слез. Сириус погладил Римуса по шее, медленно переместил руку на затылок. Замерзшие пальцы зарылись в лохматые русые волосы. Они жаждали спокойствия, несвойственного их юности, на которую пришлось чересчур много проблем, боли и смертей. Сириус притянул Римуса к себе. Их лбы соприкоснулись. Ладонь Сириуса легла на щеку Римуса, коснувшись шрамов. Римус прикрыл глаза, ощущая, как большой палец Сириуса медленно скользнул по его щеке, задел старый шрам у виска и остановился у уголка губ. Ветер снова усилился и ударил в спины, зашумев в мокрых перилах пирса, но теперь холод словно отступил. Римус чувствовал только прерывистое и теплое дыхание. Сириус смотрел на него так, будто пытался запомнить: не сегодняшнего Римуса, уставшего, осунувшегося, с синяками под глазами и трещинами на губах от постоянного холода, а того, прежнего, смеющегося на пляже после шестого курса, загорающего прямо на камнях назло предупреждениям, сонного после полнолуния и живого. Сириус боялся однажды забыть или потерять его. — Не смотри так, — тихо попросил Римус, опустив взгляд. — Как? — Сириус едва заметно нахмурился. Римус глянул в сторону моря: волны беспокойно перекатывались внизу, черные в вечернем сумраке. Где-то вдалеке мигнул маяк. Он крепче прижал руку Сириуса к собственному лицу, вдохнув запах сигаретного дыма, исходившего от пальцев. — Будто это в последний раз, — прохрипел Римус. Лицо Сириуса болезненно дрогнуло. Он резко выдохнул и уткнулся лбом в лоб Римуса сильнее, почти сердито, и порывисто обнял, прижав к себе, будто они действительно виделись в последний раз. Слова резанули проклятием, и он отчаянно поцеловал Римуса сначала в лоб, потом в висок, щеку, снова в лоб и висок, застыв и на выдохе произнеся: — Не говори так. Голос прозвучал глухо. Римус почувствовал, как пальцы на его спине дрогнули. И в этой едва заметной дрожи было больше страха, чем во всех сводках «Пророка», разрушенных улицах, похоронах и ночных рейдах. Сириус боялся. Они все боялись. Римус обвил шею Сириуса, погладил по голове и шепотом признался: — Я просто устал. Прости. Слова растворились между ними вместе с соленым ветром. Они посмотрели друг другу в глаза, замерев всего на мгновение, и жадно поцеловались, пытаясь согреться, пока мир вокруг медленно рушился. На холодных губах чувствовалась соленая морская вода. Из-за резкого поцелуя дыхание сбилось, но они не останавливались. Римус тихо выдохнул Сириусу в рот, вцепившись пальцами в ворот его куртки. Волны с грохотом разбивались о берег. За их спинами хлопнула незакрытая дверь пустого кафе. А они целовались так, словно действительно могли украсть у войны хотя бы этот вечер.