consider the hairpin turn

Впервые за свою карьеру Ландо Норрис всерьёз задумывается о том, что он, возможно, никогда не станет чемпионом. Ландо знает, что он хороший гонщик. Он быстрый. Он хорош. Он обходит своих напарников по команде, он с самого начала в McLaren, и команда любит его, и соперники уважают, и с напарниками у него складываются отношения, и он хорош. Он знает, что хорош. Проблема, осознаёт он с нарастающим ужасом по ходу сезона, в том, что он, возможно, недостаточно хорош. В предыдущих сезонах всё было в порядке. Машина была средней, у него не было опыта, он был молод, рядом был Макс Ферстаппен, который рвал всех в клочья. Он выступал лучше своих напарников. Сначала он поднимался на подиум, потом выиграл, потом ненадолго ввязался в то, что было почти борьбой за титул. В предыдущих сезонах всегда была причина. Всегда имелся смысл. Но дело в том, что в этом году машина была быстрейшей на пелетоне, и с значительным отрывом, и она брала дубли на протяжении всего года, но ему всё равно недостаточно. Дело в том, что другие гонщики уже выиграли бы чемпионский титул на этой машине — Ферстаппен, Леклер, Расселл, Хэмилтон, может, даже Алонсо. Дело в том, что выигрывает Оскар. Он знает, что это его единственный верный шанс на чемпионство в ближайшее время. В следующем году вводят новые регламенты, и у McLaren хорошая машина, но у Mercedes может быть лучше. Red Bull может снова стать сильным, да ему это и не нужно, когда за рулём Макс Ферстаппен. Этот год — самый верный шанс для любого выиграть на McLaren. Он знает, что Оскар всё это знает, и что они оба остро осознают: чемпионом мира может стать только один из них. Они также остро осознают разрыв в очках между ними, накапливающийся с каждой гонкой, с каждой просчитанной перед уик-эндом возможной комбинацией. Разрыв не сокращается. У Ландо на четыре сезона больше опыта, чем у Оскара, и команда, которая хочет, чтобы победил он, — и этого недостаточно. Разрыв не сокращается. Он тратит время впустую. Внутренний зверь Ландо воет при этой мысли — нечто беззвучное, яростное и пульсирующее желанием. Он хочет этого, больше почти чего бы то ни было, он хочет чемпионский титул. Он хочет побеждать. Он хочет Оскара. Он хочет всего этого, и он почти уверен, что не получит ничего из этого, и он сгорает от несправедливости этого. От несправедливости самого себя, неидеального и невозможного. Ландо смотрит на Оскара, который сдерживает свою самоуверенность на верхней ступеньке подиума, и не уверен, хочет ли он рычать на него, или плакать, или целовать его до беспамятства. Трахнуть его прямо там, на подиуме. Облить шампанским его спину и раздеть его, мокрого, истекающего. Он может даже не выбрать тебя, — шипит другая бесполезная часть его сознания. Другая проблема была в том, что Ландо всегда думал, что Оскар нравится ему больше. Сначала это казалось их фундаментом. Ландо и Оскар гонялись за McLaren, им нравилось побеждать вместе, они иногда трахались, и Оскар нравился ему больше. Нравился дольше. Нравился с тех пор, как он был ребёнком, долговязым и неуклюжим, и уже потрясающе быстрым. Ландо видел его лайки в Instagram, усеянные именем Оскара с самого начала. Ландо видел, как Оскар смотрел на него, когда только присоединился к McLaren — с надеждой, немного заворожённо, и совсем без нервов. Не то чтобы застенчиво, а скорее прямо, сдержанно, тихо и уверенно в этом. Совсем не похоже на того австралийца, которого он заменил. Вместо того чтобы отражать энергию Даниэля и его сияющую, как солнечный луч, улыбку, Ландо обнаружил, что сам вскипает, пытаясь выманить Оскара из его раковины. У Ландо были сложные чувства по поводу прихода Оскара в McLaren. Впервые в жизни Ландо стал старшим, более опытным напарником. А Оскар Пиастри был очень впечатляющим новичком. Чемпион F3, чемпион F2, завербованный Alpine и переметнувшийся в McLaren в том, что, возможно, стало самой иконической и холодной заявкой за всю историю. Ландо волновался — он не был ни направляющей силой, ни стабильностью, ни позитивом. После четырёх сезонов он всё ещё чувствовал себя молодым и неопытным. Он всё ещё читал комментарии в сети и позволял им забираться себе в голову, раздражался из-за мелких гоночных инцидентов, других гонщиков, из-за вещей, которые заставляли людей указывать на него и ворчать о его незрелости. Он всё ещё не выигрывал. А потом пришёл Оскар, и он был совсем не похож на него. Оскар не нуждался в нём — у Оскара был бывший претендент на чемпионство и легенда F1 в качестве менеджера, и два младших чемпионства за поясом, и Оскар поглощал данные, словно они были его топливом, так же как и его идеальные круги на симуляторе, и Оскар процветал на объективной, прямой, чёткой обратной связи. Оскар не был эмоциональным или нервным. Он уже знал, что делает и к чему стремится. Он был ходячим пособием под названием «талантливый, но неотёсанный и молодой». Всё, что ему было нужно, — это мягкая интеграция в команду, некоторая поддержка и пиар, и возможно друг. Ландо почувствовал облегчение, без горечи, и очень, блять, старался быть хорошим напарником своему новичку. Где-то по пути Ландо осознал, что Оскар не нуждался в нём, но Оскар хотел его. Это было трудно не заметить. Ландо был хронически онлайн так, как гонщики обычно не были и как им обычно не советовали быть. Он видел монтажи, комментарии «Пиастри влюблёнными глазами», смотрел их пиар-ролики и видел, как Оскар сиял рядом с ним. Он видел Оскара в реальной жизни, слишком сильно смеющегося над его шутками, изучающего его онборды и данные, следующего за ним по пятам и принимающего все его приглашения. Оскар, который видел Ландо, промокшего от пота и шампанского после подиума, и бессознательно облизнул губы. Оскар, который следил за Ландо с его ранних гоночных дней, который знал его заказ кофе и предпочтительное время для работы на симе, который заглядывался на Ландо с сияющими глазами, который выполнял командные указания с идеальной точностью и поздравлял его после. Оскар, который краснел, когда Ландо флиртовал на камеру, и неуклюже флиртовал в ответ за кадром. Который накидывал на него куртку, когда он засыпал в самых странных местах. Оскар, который признался, что хотел гоняться с Ландо с тех пор, как был подростком, что мечтал попасть в F1 и мечтал быть его напарником. Точку в этом вопросе поставил тот взгляд, который Марк Уэббер иногда кидал на него, всегда ставя себя между Ландо и Оскаром. Первые несколько раз Ландо списывал это на неловкость Оскара и чрезмерную опеку Марка. После этого это стало казаться странным. Оскар опустил голову, когда Ландо спросил его об этом, его волосы упали на глаза. — Да, эм, Марк иногда бывает таким. Он беспокоится обо мне, не хочет, чтобы я попал в ловушку второго гонщика, как это случилось с ним и Феттелем. — По-дурацки странно, что он зовёт его Феттелем, дружище, они же были напарниками целую вечность, — сказал Ландо, вертя ручку в пальцах. Его руки чесались что-нибудь поделать. — Кроме того, Феттель был молодым новичком, который пришёл и выиграл четыре чемпионства, а не устоявшимся гонщиком, который затмил его. Оскар пожал плечами. — Думаю, он просто присматривает за мной. Не хочет, чтобы я повторил его ошибки. — Думаю, и мне стоит присматривать за тобой, — рассмеялся Ландо. — Моим напарником-новичком. Оскар покраснел, по его лицу пробежала улыбка. — Думаю, да, стоит. Когда Оскар выиграл спринт в Катаре и занял второе место в гонке после Ферстаппена, Ландо с остервенением окатил его шампанским на подиуме. — Похоже, Уэбберу не о чем беспокоиться, а? Оскар провёл рукой по мокрым волосам, прежде чем надеть кепку, и хитро улыбнулся Ландо. — Может, тебе стоит. В груди Ландо что-то зазвучало. А Ландо... что ж, Ландо нравилось, когда его любят. Первый раз они переспали, когда Оскар только что выиграл свою первую гонку, без особого впечатления. Ландо просидел всё брифинги с кислым видом, выдавил улыбку для прессы и подиума, поздравил Оскара и ушёл, как только смог. После этого Оскар нашёл его в его гостиничном номере. — Я хочу извинений, — сказал Оскар чётко и твёрдо, как церковный колокол. — Я хочу, чтобы ты извинился передо мной за то, что испортил мою гонку, выставил нас обоих, и команду, и себя самого посмешищем, потому что мы все лучше этого, и мы все заслуживали лучшей гонки. Я заслуживал лучшей первой победы, — не сказал он. — Это была не моя вина, — пробормотал Ландо, обидчивый и расстроенный. — Я бы выиграл, даже если бы мы поменялись раньше. — Это вина команды, но ты всё равно испортил нашу гонку. Ты лучше этого. Оскар скрестил руки на груди. — Если бы ты вернул позицию раньше, мы могли бы гоняться по-честному. Может, ты бы обогнал меня, может, я бы всё равно выиграл, но ты лишил нас честного шанса и честной гонки. Так что я хочу извинений. Ландо посмотрел на него, по-настоящему, впервые за долгое время, и увидел стресс, кипящий в его выражении лица. Попытался представить, что бы он сделал, если бы это случилось с ним, — попытался и не смог, потому что ни один из его старших, более опытных напарников не выкинул бы того, что выкинул он. — Прости, — прошипел Ландо сквозь стиснутые зубы. — Ты заслуживал лучшей первой победы. — Хорошо, — сказал Оскар. А затем он за несколько лёгких шагов преодолел расстояние между ними, взял лицо Ландо в свои руки и поцеловал его. Удивлённый, расстроенный, взбешённый и восхищённый, Ландо ответил на поцелуй. Первый раз, когда они переспали, Оскар смотрел на Ландо, глаза широкие и влажные, пока Ландо входил в него, с чем-то разбивающе-нежным, мягким и отчаянным на лице. Он касался Ландо так, словно не был уверен, что это реально, словно был благодарен за это, словно знал, что этому придёт конец. Ландо пришлось отвести взгляд. Он позволил Оскару остаться потом, они оба заснули, переплетённые в прохладных белых простынях. Ландо проснулся от того, что тело Оскара изогнулось в его сторону, их руки соприкасались. Оскар был милым, когда спал. Он выглядел очень молодым. У него немного текли слюни. Оскар открыл глаза, увидел Ландо, и его лицо озарилось улыбкой. — Марк будет так зол, — прошептал Оскар. — Тебе не обязательно говорить ему? — Нет, он узнает. Он просто узнает. Он станет таким замкнутым и надоедливым из-за этого, — простонал Оскар, закрывая лицо руками. Ландо вспомнил обрывки разговора, и его голова резко повернулась к нему. — Погоди. Ты шутишь. Оскар повернулся, чтобы посмотреть на него. — Марк Уэббер и Себастьян Феттель?? Оскар перевернулся и уткнулся лицом в подушку. Ландо рассмеялся, потянул его вверх и забрался к нему на колени. — Боже, Оск. Хорошо, что ты новичок, да? Оскар улыбнулся, маленькая довольная улыбка, его руки обняли фигуру Ландо. — Хорошо, что у меня более приятный напарник. И на этом всё было кончено. Очевидно, это происходило снова, и снова, и снова, как это обычно и бывает. Это было весело. Это было легко. Оскар нравился ему, а Ландо нравилось, что он нравится Оскару. Это было приятно. Это происходило после гонок. Это происходило между гонками. Это происходило во время летнего перерыва, а затем во время зимнего, застенчивая улыбка Оскара мелькала в уголках Монако, они целовались, как подростки, в задних комнатах клубов, ночи, проведённые вместе в одной из их квартир. Они вместе ездили в Ниццу. Ландо повёз их на одной из своих многочисленных машин, быстрой, стройной и классической. Он отпустил какую-то дурацкую шутку, мчась по шоссе с опущенными стёклами, ночной ветерок врывался в машину. Оскар смеялся, его зубы касались нижней губы, волосы взъерошенные и отражающие свет уличных фонарей. Ландо посмотрел на него, и почувствовал, как подпрыгивает сердце. Он посмотрел на дорогу, вжал педаль газа в пол и насладился возмущённым возгласом Оскара, когда машина рванула вперёд. Так что каким-то образом, где-то Ландо тоже начал хотеть его. И это было легко. Это было хорошо. А потом начался сезон. А потом Оскар начал выигрывать. Машина была быстрой. Машина была очень, очень быстрой. Ландо знал это. Оскар знал это. Весь пелетон знал это, когда Ландо обошёл Макса в первой гонке сезона. Ландо выбрался из машины, жужжащий и восторженный, и подумал: «Вот оно. Это год, когда мы выиграем. Это год чемпионства». На подиуме он встретился взглядом с Оскаром и сиял, промокший от шампанского и торжествующий. Оскар ухмыльнулся в ответ, глаза дикие, его кроличьи зубки упирались в нижнюю губу. В ту ночь, после того как он проиграл домашнюю гонку, но Ландо выиграл, Оскар сделал ему минет. На следующий день Ландо пошёл с ним и его семьёй куда-то. Оскар обошёл его в следующей гонке, стоя сияющий и довольный на верхней ступеньке подиума. Ландо ответил ему тем же, смакуя вкус Оскара после гонки, потный, сладкий и разваливающийся в его объятиях. В глубине сознания у него завёлся тикающий счётчик, подсчитывающий очки, отслеживающий разрыв. Ландо подавил это, выбросил из виду, сосредоточился на Оскаре, распластанном и сияющем под ним, принимающем его так, словно нет ничего, чего он хотел бы больше. Он собирается победить. Оскар — не Макс. Это не имело значения. Ландо укусил Оскара за шею, поцеловал впадинки его ключиц и был вознаграждён тихим стоном. А потом Оскар выиграл в Бахрейне, и Ландо довёл его до оргазма в его комнате гонщика, всё ещё в гоночном костюме. Оскар выиграл в Саудовской Аравии, и Ландо трахнул его в своём гостиничном номере, с рукой на его рту, беззвучно и лихорадочно. Оскар выиграл в Майами, и вся команда пошла праздновать дубль, и они оказались в комнате Ландо, подвыпившие и трогающие друг друга. Оскар выиграл три гонки подряд. Счётчик затикал громче. Оскар водил губами по шее Ландо, одна рука крепко в его волосах, другая расстёгивала его ремень, стаскивая брюки. Рот Оскара был горяч на коже Ландо, его тело тёплое. Это было хорошо. Это было легко. На затылке Ландо оказалась ледяная рука, крепко сжимающая и надавливающая. Ландо вздрогнул. Оскар опустился на колени, возился с пуговицами, издал приглушённый звук радости. Ощущение пронзило его, холод расползался по телу. Оскар посмотрел на него снизу вверх через чёлку, потную и падающую на его глаза. Ландо захотелось отвести его волосы с лица. Оскар выигрывал. Оскар получал всё, что хотел. Оскар был очень, очень хорош. Ландо стало плохо. По крайней мере, когда он проигрывал Максу Ферстаппену, это было предрешённым исходом, проигрышем чемпиону мира с годами опыта, с которым он не спал. Теперь он лучше понимает Марка Уэббера, понимает, от чего он пытался защитить Оскара. — Хватит, — сказал он, и его голос прозвучал холодно и чуждо для его собственных ушей. — Оскар. Хватит. Он звучал испуганно. Он чувствовал онемение. Холод. Оскар дёрнулся назад, глаза широко раскрыты от шока, губы всё ещё блестели от слюны. — Что... что не так? С тобой всё в порядке? — Можем мы просто... — голос Ландо всё ещё не звучал как его собственный, всё ещё казалось, что кто-то другой говорит его телом. — Можем мы просто посидеть минутку. — Конечно, можем, — сказал Оскар. Его рука была тёплой на его спине, его лицо мягким от заботы. — Ты же знаешь, что можешь поговорить со мной, да? — Я просто... не уверен, что это хорошая идея, дружище, — сказал Ландо, на плюшевом диване, под струями кондиционера, остывающими на его коже. — Это, мы, то, что мы делаем. Учитывая, ну, ты знаешь, то, что случилось с твоим Марком и Феттелем в их борьбе за титул. Не хочу, чтобы кто-то из нас занимался этими, знаешь, психологическими играми. Нам стоит сосредоточиться на сезоне и борьбе за титул. Особенно поскольку ты выигрываешь, — не сказал он. — А, — сказал Оскар, его выражение лица тщательно бесстрастное. — Верно. Конечно. — Может, после? — После того, как ему удастся вырвать титул, — имеет он в виду. Самое позднее — Абу-Даби, — имеет он в виду. — Выбор победителя и всё такое. — Хорошо, — ответил Оскар. Он улыбнулся. — Никаких обид. Отдохни, Ландо. А затем он ушёл. Ландо выиграл следующие две гонки. Они не Сэб и Марк, но они определённо думали о них всё время. По крайней мере, Оскар думал. Ландо думает о Максе Ферстаппене и его череде напарников, которые не могли угнаться, которых перемалывали и отбрасывали, и о том, что никто никогда не был уверен, трахал ли он кого-то из них — трахал ли он всех их, потому что весь пелетон знал, что после Даниэля не стоит спрашивать. О том, как ему удавалось побеждать снова и снова, и при этом сохранять всё, что он хотел, всё ещё иметь чемпионство, и девушку, и детей, четыре чемпионства, и семью, и всё, что он мог бы пожелать. Оскар продолжал выигрывать, и разрыв продолжал расти, и Оскар перестал улыбаться ему. Перестал приходить, перестал разговаривать с ним, вёл себя абсолютно профессионально, отстранённо и холодно. Ландо начал чувствовать, что, когда дело касалось Оскара, он всегда оказывался в невыгодном положении. Начал чувствовать, что Оскар за какие-то месяцы вырос и оставил его позади. Ландо разбивается в Канаде. Ландо выигрывает. Ландо проигрывает. Ландо всё ещё чувствует себя застрявшим в 2024-м. Дело было в том, что Ландо был даже не неправ. Просто Оскару чемпионский титул нравился больше, чем он. Настоящая проблема была в том, что Ландо не осознавал, чего хочет, до тех пор, пока не оказался на расстоянии вытянутой руки от этого, и к тому моменту это уже стало непреодолимым разрывом, который никогда не будет закрыт.

***

Ландо проводит рукой по волосам с раздражением. Он ненавидит их, эти пресс-конференции, микрофоны, которые суют ему в лицо сразу после того, как он всё проиграл и показал скромный результат. Ненавидит то, как у него всегда получается сказать что-то не то, обидеть не того человека, как он всегда выглядит высокомерным в глазах прессы. Ненавидит то, как команда настаивает на том, чтобы делать вид, что всё в порядке, ненавидит то, как Оскару каждый раз удаётся сказать нужные слова. — Ландо, каковы, по вашему мнению, ваши текущие шансы на чемпионство? — Ну, конечно, мы оба — великие гонщики, Оскар фантастичен, машина очень быстрая, добиться хорошего результата не так уж сложно. — Вы могли бы сказать, что команда ставит Оскара в приоритет перед вами? — Я думаю, что на данном этапе сезона всё ещё возможно, но, очевидно, команде приходится выбирать гонщика для борьбы за чемпионство. Зависит от того, кто выступает лучше, кто им больше нравится в эти гоночные выходные. — Вы считаете, Оскар — гонщик лучше вас? — Боже, нет. — Ландо не может выговорить слова достаточно быстро. — Но считаете ли вы, что ваше мнение совпадает с тем, что происходит с результатами? — Ему очень везёт, полагаю, — Ландо пусто смеётся. — Увидим в конце. Зак ждёт его после всего этого, хлопая тяжёлой рукой по плечу. Ландо пошатывается от силы удара. — Отличная гонка сегодня, Ландо! В следующий раз ты их достанешь. — Да, спасибо, да, машина была действительно великолепна, не уверен, почему всё пошло не совсем так, как я надеялся, — говорит Ландо. Зак отмахивается от него. — А, бывает, не переживай. Я в тебя полностью верю. Ты и Оскар выиграете для нас в этом году, все это знают. Слова давят у него в горле. А что, если я больше не верю в себя? Ландо заставляет себя улыбнуться. — Да, спасибо. — Не забывай, команда полностью тебя поддерживает! — Зак подмигивает ему. — Наш собственный Ландо Норрис. Ландо с радостью сбегает на командный брифинг. Командный брифинг... неплох. Никто не может объяснить или оправдать медленные пит-стопы. Машина фантастическая, говорит кто-то, единственные проблемы возникают из-за ошибок гонщика или других недочётов. Ландо старательно смотрит в свои заметки. Но мы всё равно выиграем Кубок конструкторов, благодаря этим двум звёздам вот здесь, — жестом указывают на Ландо и Оскара на противоположных концах комнаты для брифингов. Раздаются негромкие аплодисменты. Ландо думает о том, как сидел рядом с Оскаром, о тёплой линии, где их бёдра соприкасались, потом о том, как всегда смотрел на него снизу вверх на подиуме, и не поднимает глаз. Софи, выйдя из обсуждения с Андреа, твёрдо повторяет основы и официальную линию команды. Затем она устраивает разнос Заку Брауну, и Ландо неожиданно для себя обнаруживает, что получает удовольствие от брифинга. Рот Оскара сжимается в тонкую линию, когда заходит речь о командных указаниях. Ландо чувствует приступ удовлетворения и обиды. Правила «Папайи», Оскар. Честные гонки. Я тебя пропустил. Он ангельски улыбается Андреа, восторженно и покорно кивает на его слова, бросает взгляд на Оскара, который неподвижен и безучастен в углу. Это всё ещё его команда, пока он не проиграет всё окончательно. — Ландо, — зовёт в конце Андреа Стелла, его итальянский акцент тяжёл. — Пару слов? Ландо остаётся, пока все остальные выходят. — Всё в порядке? Андреа сразу переходит к сути. — Вы оба очень хорошие гонщики, — говорит он, его взгляд буравит Ландо, — но вы оба всё ещё часть команды, так? Вы оба гоняетесь за McLaren. У меня был такой же разговор с Оскаром, так что тебе не нужно беспокоиться, что мы отдаём предпочтение кому-то одному. Ландо улыбается. Он кивает. — У вас обоих всё ещё есть шанс выиграть, — говорит Андреа, — но также есть шанс, что не выиграет никто из вас. Повторюсь, вы оба очень хороши, и благодаря вам обоим McLaren выиграет кубок конструкторов, но всегда есть опасность чего-то непредвиденного. Именно поэтому мы гоняемся как команда, так, чтобы один из вас мог победить. Потому что вы напарники, потому что вы вместе на стартовой решётке, потому что вы уважаете друг друга. Поэтому, — продолжает Андреа, — я не хочу слышать, чтобы ты так разговаривал с прессой об Оскаре, о себе или о любом другом гонщике на трассе. А. Ландо с трудом сглатывает. — Мы — команда, и если ты недоволен, это наша работа — решить эту проблему. Если вы больше не ладите, это твоя обязанность — сообщить нам, чтобы мы разобрались с этим внутри команды. Без McLaren не будет победы, как бы хорош ты ни был. Это понятно? — Да, — Ландо заставляет свой голос оставаться мягким, не скрипеть зубами от ярости. Чёртова шутка — просить его играть в хорошего мальчика, когда они все настолько натянуты из-за сезона, что вот-вот лопнут. То, как они все притворяются, что их не волнует разрыв, а только то, что команда выигрывает Кубок конструкторов. — Спасибо, Андреа. — Спасибо тебе, Ландо, — говорит Андреа, вставая и пожимая ему руку. — Удачи на следующей неделе, увидимся на фабрике. Ландо почти выбегает из комнаты. Он сталкивается с Оскаром у выхода, одетым в командную форму и карго-шорты, выглядящим словно турист в паддоке. Оскар бросает ему вежливую улыбку. — Хорошая гонка сегодня, Ландо. — Спасибо, — говорит Ландо, вежливо улыбаясь в ответ. — Не такая хорошая, как у тебя. Немного не повезло. — М-хм. Люди текут вокруг них обоих, паддок переполнен после гонки, руки тянутся пожать его, хлопают по спине, поздравляют. Оскар ухмыляется им, благодарит, смеётся над их энтузиазмом. Ландо улыбается деревянно, делает то же самое. Они медленно пробиваются через толпу, пока оба не оказываются у выхода из паддока. Ландо молча стоит там. Оскар стоит, глядя на него спокойно. Это ужасно неловко. Ландо открывает рот, чтобы что-то сказать, передумывает, не находит слов и снова закрывает. Он ненавидит это. Он ненавидит его. Ненавидит то, как было раньше, скучает по тому, как было раньше, ненавидит это жгучей страстью. — Что ж, увидимся, — поднимает руку Оскар, уже направляясь к подъезжающей чёрной машине. Обрати на меня внимание, — рычит что-то глубоко внутри него. — Я всё ещё, блять, здесь. Я всё ещё в чёртовой борьбе. — Не хочешь зайти выпить? — выпаливает Ландо. — Или типа того. Просто потусить. Оскар замедляется. Он поворачивается, бровь уже приподнята. Ландо съёживается от безмолвного осуждения, которое исходит от него, прежде чем тот даже открывает рот. Давно прошли те дни, когда они пересматривали свои заезды и разбирали телеметрию вместе в послесвечении гонки. Давно прошли те дни, когда Оскар смотрел на него мягкими улыбающимися глазами. — Дружище, не знаю, хорошая ли это идея прямо сейчас. Злясь на себя, он кивает. Глупо. — Нет, да, я согласен, не знаю, о чём я вообще думал. Оскар кивает один раз, безучастно соглашаясь. — Да, что ж. Увидимся. Ландо изображает улыбку на своём лице. — Ага. Именно. Увидимся. Они возвращаются в отель на разных машинах. Ландо заходит в душ и включает горячую воду, его кожа краснеет под её напором. Позволяет разуму растаять и покинуть тело, подняться в клубах пара. Очки. В глубине сознания он чувствует холодок, бегущий по позвоночнику. Он рассеянно почесывается. Чешется сильнее. Ему холодно. Он делает воду ещё горячее. Вода обжигает его плечи. Лёд приливает от суставов, заливая предплечья, сковывая запястья. Он проигрывает чемпионат. Ему так холодно. Ноги Ландо подкашиваются, и он соскальзывает на пол душа. Его руки бессознательно движутся по телу, впиваясь в участки льда, взад-вперёд, взад-вперёд, взад-вперёд и... Уголок его ногтя зацепляется за кожу, и она рвётся, превращаясь в длинные рваные царапины. Из них сочится кровь, стекает с кончиков пальцев. Ландо приходит в себя: его плечи обожжены, запястья расцарапаны до мяса, бёдра исполосованы в перекрёстную сетку. — Чёрт, — шепчет Ландо, глядя на красные полосы, покрывающие его кожу, на кровь, выступающую точками вдоль прочерченных следов. — Блять. Он так, блять, одинок. Он так, блять, замёрз. Он звонит Оскару. Телефон звонит. Вызов сбрасывается. Ландо набирает снова. Снова нажимает повторный вызов. ? — присылает ему Оскар. Ландо снова звонит. Оскар отвечает, раздражение явственно слышно через динамик телефона. — Ландо, что... — Можешь прийти? — онемело говорит Ландо. Он чувствует, как у него звенит в ушах. — Ты мне нужен. Пожалуйста. Вызов прерывается. Телефон Ландо пищит. номер комнаты?

***

Ландо истекает кровью, когда входит Оскар, и это идеально символизирует их весь сезон. Взгляд Оскара опускается на влажные полотенца, прикрывающие его предплечья, затем на красные царапины, выглядывающие из-под края шорт, и он с глухим стуком бросает свою сумку на стул. — Господи Иисусе, блядь, Ландо, — выдыхает Оскар. Ландо наклоняется вперёд, пока его лоб не упрётся в плечо Оскара. Он дрожит. Если сосредоточиться, он может почувствовать биение сердца Оскара. Его собственное сердце колотится о рёбра, словно выпрыгивая из груди. Оскар обнимает его. — Прости, — шепчет Ландо. Оскар качает головой. Проводит рукой по его затылку и прижимает крепче. Ландо всегда был таким. Тревожным, амбициозным, импульсивным и нервным. Всегда бежал слишком быстро, думал слишком медленно, всегда говорил не то. Когда у него получалось хорошо, это было похоже на солнечный свет, согревающий бегущую воду, тепло, тяжёлое и успокаивающее, в глубине живота. Когда он проигрывал… Ему всегда было холодно. Длинные рукава, горячие напитки, центральное отопление — ничто не помогало. Всегда казалось, будто лёд прижат к его затылку, иней ползёт по плечам, по внутренним сторонам локтей и запястий, немея пальцы и бёдра. И это чесалось. Чесалось до ужаса. Все его тренеры думали, что у него экзема, аллергия или какая-то сыпь на нервной почве. Как ещё они могли объяснить царапины, участки красной воспалённой кожи на руках и плечах, пятна крови на рубашках, когда он расчёсывал себя? Как ещё они могли объяснить всё это чесание? Это ведь было не так уж и страшно. Почти всегда это скрывали толстовки, командные худи, цельные гоночные комбинезоны. Не то чтобы он делал что-то уж совсем ужасное. Ландо исступлённо чесался, пока его кожа горела от холода, и чувствовал, как лёд ломается под его ногтями, тая в красную, воспалённую кожу. И ему становилось лучше. Где-то по пути Оскар всё узнал. 2024-й был дерьмовым годом. Медиа взяли Ландо и вознесли на свой пьедестал, выставили его против Макса в борьбе за титул, в которую на самом деле никто не верил. Ландо помнит раздражённую капризность в США, в Венгрии, помнит мстительный восторг в Зандворте, мелкое удовольствие от победы. Привкус каждой потери, каждого уступленного очка, леденящую уверенность, что это Макс, а значит — невозможно. Жгучий стыд Сан-Паулу. Проваленный поул, проваленный пит-стоп, скатывание на шестое место и ощущение, что и без того несуществующий шанс на чемпионство тает ещё сильнее. Оскар застал его в его комнате гонщика, когда тот впивался ногтями в огнезащитный комбинезон, запуская острые ногти под рукава и подол. Выглядел озабоченно. Аккуратно отнял его руки, держал, пока тот не перестал дрожать. Ландо чувствовал себя абсолютным дерьмом за то, что заставил своего младшего напарника заботиться о себе. Позже Оскар пришёл без предупреждения, Ландо забыл, что дал ему запасной ключ от номера. Оскар покраснел, когда Ландо вышел из душа в одном полотенце, явно не ожидая компании. Румянец сменился беспокойством, когда он разглядел Ландо, обожжённого докрасна водой, красные полосы вперекрест на плечах, торсе, внутренних сторонах локтей. — Оскар, постой… — Ландо потянулся к нему. Оскар увидел кровь у него под ногтями. — Ты никому не можешь рассказывать, — сказал Ландо, отчаянный и запаниковавший. — Хорошо, — сказал Оскар. — Позволь мне помочь, — сказал он. — Позволь позаботиться о тебе. Оскар помог ему привести себя в порядок, перевязал его, позволил Ландо трахнуть себя, неумело и слёзно, впиваясь пальцами в его спину, отчаянно царапая его, когда кончал. И вот каким-то образом Ландо снова оказался в гостиничном номере с Оскаром, истекая кровью, проигрывая чемпионат. Оскар вздыхает. — Ладно, давай разберёмся с этим. Садись на кровать. Где твоя аптечка? Ландо бессловесно пожимает плечами. Оскар роется в шкафах и его багаже и садится рядом с ним. Он приподнимает полотенце, влажное и уже не холодное, и его губы сжимаются в тонкую линию при виде предплечий Ландо. — Ландо. — Оскар, — машинально передразнивает Ландо, уже чувствуя себя неловко. Оскар закатывает его шорты, его брови ползут вверх вместе с подолом, он проводит пальцами по неповреждённой, красной, воспалённой коже. — Боже, Ландо. Тебе нужно с кем-то поговорить. — Давно уже не было так плохо, — говорит Ландо, пытаясь звучать беззаботно. — Я в порядке. Это не так уж и серьёзно, правда. — Тогда зачем ты мне позвонил? Ландо стискивает зубы, пока Оскар промокает его царапины антисептиком. — Тебе не следовало звонить мне, — говорит Оскар, поднимая взгляд, чтобы встретиться с глазами Ландо. — Мы соперники в борьбе за чемпионство. Ты не… ты не можешь… мы соперники. Тебе не следовало звонить мне из-за этого. — А кому ещё мне было звонить? Звонить было больше некому, Ландо никогда бы не позвонил никому другому. Оскар аккуратно протирает его руки, бёдра, прижимает холодное полотенце к воспалённой коже. Ландо разучился плакать. Оскар отклеивает пластыри от упаковки, бережно накладывает их на красные полосы, прижимает поверх следов крови. В комнате очень тихо. Шуршит кондиционер, фоновый гул электричества. Оскар осторожно прижимает холодное полотенце к его запястьям, очищает их, заматывает белым бинтом. Его руки задерживаются на них почти незаметно. Ландо чувствует себя застрявшим в 2024-м. Тогда, когда он любил Оскара, а Оскар всё ещё любил его. В ловушке почти безнадёжной борьбы за чемпионство. Оскар отпускает его и встаёт, перекидывая сумку через плечо. — Что ж, удачи на следующей неделе. Увидимся на фабрике. Он тянется к двери. Рука Ландо стремительно вырывается вперёд и хватает Оскара за запястье. — И это всё? Ты просто уйдёшь? Оскар вздыхает. — Хочешь, я позову Джона? Андреа? Командного врача? Оба знают, что ответ — нет. — Ландо, что ещё тут может быть? — Мы могли бы, ну ты знаешь, — Ландо облизывает губы, следит, как глаза Оскара опускаются, следя за движением, чувствуя мрачное торжество, — немного повеселиться. — Ландо. — Оскар выглядит уставшим. — Мы могли бы, — настаивает Ландо, сжимая хватку. — Раньше же могли. Ты сегодня на подиуме. Снова обогнал меня по очкам. Заслужил награду, дружище. — Никто из нас ещё не выиграл всё до конца, — спокойно указывает Оскар. То, как его кулаки сжимаются до побеления костяшек, выдаёт его. — Я думал, ты не хочешь рисковать всем этим психологическим играм в борьбе за титул. Ландо надеется, что выглядит беззаботным, когда пожимает плечами. — Не думаю, что психологические игры сильно повлияют на сезон. Потому что так идут дела, — имеет он в виду. Из-за командных указаний, и сходов, и того, что каждая потеря — его собственная вина и ничья больше. Потому что Ландо никогда не нуждался в психологических играх, чтобы сжаться в своей голове, утонуть в борьбе и едва не промахнуться мимо ринга. Моргни — и пропустишь, как лицо Оскара искажается ужасным, мучительным выражением на долю секунды, прежде чем он с силой возвращает ему ещё более безучастный вид. — Ландо. Ландо чувствует укол. — Оскар, это не твоя, блядь, вина, что я половину времени езжу как дерьмо. Тебе не нужны психологические игры, чтобы обыграть меня. — Нет, — говорит Оскар, глядя прямо в его глаза. — Мне не нужны психологические игры, потому что я не такой парень. Когда я выиграю, это будет потому, что я обыграл тебя честно, даже, блядь, не прикоснувшись к тебе. — Но ты пришёл сегодня, потому что хотел, — говорит Ландо, наклоняясь ближе. — Я позвонил, и ты пришёл, потому что думал, что я хочу тебя. Потому что ты хотел, блядь, прикоснуться ко мне. Оскар стискивает зубы, и его взгляд скользит вниз, к рукам Ландо, туда, где Ландо сжимает его. — Почему я? — А кому ещё мне было звонить? Оскар открывает рот, чтобы что-то сказать, и... Ландо чувствует, как взгляд Оскара жжёт его, чувствует, как зуд давит холодом на его поясницу, снова подползая к рукам. Ему нужно это — нужно что-то, нужно снова чувствовать себя желанным. Нужно чувствовать, что он того стоит. Если Оскар уйдёт сейчас… если Оскар уйдёт и расскажет Заку, или Андреа, или прессе, или кому-то… если бы Оскар был хоть чуточку менее порядочным парнем… Если бы Оскар был хоть чуточку менее порядочным парнем, Ландо не позвонил бы ему. Если бы Оскар был хоть чуточку менее порядочным парнем, они были бы уже голые и трахались. Если бы Оскар был хоть чуточку менее порядочным парнем, он бы уже ушёл. Ландо немного ненавидит его. Ландо хочет плакать. — Ты всё ещё… — Его голос дрогнул. — Я тебе всё ещё нравлюсь? Лицо Оскара искажается и застывает нежным. Печальным. — Ландо, мы боремся за мировое чемпионство. — Пожалуйста, не проси этого ни от одного из нас, — имеет он в виду. Ландо наклоняется и целует его. Оскар тёплый и твёрдый, его губы мягкие и слегка потрескавшиеся. На вкус он как шоколад, а пахнет дорогим гостиничным мылом. Он целует в ответ, сдержанно, голодно, его язык робко касается поцелуя. — Ландо… — вздыхает Оскар, его руки опускаются на его бёдра. Ландо давит сильнее, отчаянно, вливаясь в его рот, его зубы скребут по его нижней губе. Оскар замирает, плечи напрягаются, когда Ландо перекидывает руки через них, пальцы впиваются в его волосы. Он кусает, и Оскар тает, тихо и высоко стонет в его рот. Он хочет. Он хочет верхнюю ступень подиума, промокнуть от шампанского, толпу, что кричит и освистывает, потому что он победил. Он хочет фейерверки, огни, волосы Оскара в своих руках, гостиничные номера и боль от тренировок, и азарт от вождения. Азарт от того, что он с напарником. Он хочет, чтобы это было легко. Он хочет, чтобы это было по-настоящему. Он хочет, чтобы это толкало его так далеко, что он повисает в падении, адреналин пульсирует в нём на каждом повороте, каждом прикосновении, каждой улыбке. Он хочет так многого, что у него кружится голова. Он не удивлён, когда Оскар отстраняется первым. — Ты правда этого хочешь? — спрашивает Оскар, его взгляд тёмный и напряжённый. — Ландо, ты правда думаешь, что это хорошая идея? — Пожалуйста, — отвечает Ландо, униженный, отчаянный и желающий, всегда желающий. Он ненавидит, насколько разумен и уравновешен Оскар. Если он не может победить, пусть у него будет хотя бы это. Он прижимается к нему, чувствуя твёрдые линии его тела, горячую линию его члена. — В последний раз. — Ты уверен? — снова спрашивает Оскар, его глаза злые, и печальные, и пылающие к нему. — Оскар. Ты, блядь, хочешь меня или нет? Одним плавным движением Оскар прижимает его к стене, запястья над головой. У Ландо кружится голова. Оскар широкий, шире, чем он помнит, его руки достаточно массивны, чтобы напомнить Ландо, что он больше не новичок, он его друг-напарник-любовник-соперник. Оскар держит его запястья так крепко, что он чувствует, как кости щёлкают, трутся друг о друга, ткань бинта груба на его коже. Рука Оскара тёплая. Оскар смотрит на него. На лице Оскара то же выражение, что было в Венгрии, — горькое, лихорадочное и тоскующее. Оскар проводит рукой под его рубашкой, пальцы скользят по резинке его шорт. — Я всегда хочу тебя, — тихо говорит он и целует его. Ландо растворяется в его тепле, мир сужается до точек соприкосновения между ними — его руки, его запястья, его губы, бёдра Оскара, вжатые в его. Они оба возбуждены, до боли, и Ландо чувствует лёгкость в голове. Оскар зацепляет пояс его шорт и стягивает их одним плавным движением, обхватывая его член рукой. — Так нормально? — бормочет он ему в рот, и Ландо кивает так быстро, что их носы сталкиваются. Оскар тихо смеётся. — Ладно. Он начинает двигать рукой вверх-вниз по его стволу, и голова Ландо с глухим стуком откидывается о стену. Рука Оскара горяча на его члене, а его рот опускается на его шею, его ухо, лижет и покусывает, оставляя следы на его коже. Его рубашка груба там, где трётся между ним и стеной. Рука Оскара всё ещё крепко держит его запястья, его ногти впиваются в тыльную сторону его руки. Кости запястий ноют от хватки, от того, как их выступы трутся об обои. Оскар целует его, его язык проводит по задней стороне его зубов, покусывает его губы, пока он дрочит ему быстрыми, плавными рывками. Ландо чувствует, что сейчас умрёт. Он чувствует, как горит изнутри, нарастая, пока он слабо толкается в ладонь Оскара, всё ещё прижатый его запястьями, телом Оскара, неспособный преследовать ощущение. Ландо задыхается: — Оск, пожалуйста, я уже близко… Оскар сжимает крепко вокруг его члена, и Ландо отчаянно подрагивает в его кулаке, приближаясь к пику. Когда Оскар отстраняется, он хнычет, жалко и неуверенно, от потери чувства. Прохладный воздух в комнате обрушивается на его чувства, скользя призраком по его телу. — На кровать, Ландо, — говорит Оскар, лицо безучастно, глаза пылают. — Ты позволишь мне трахнуть тебя. — Да, — глотает Ландо. — Да, пожалуйста. Оскар раздевается быстро, его одежда аккуратной стопкой ложится в угол комнаты. Он достаёт из сумки лубрикант, смазывает пальцы и прижимается к отверстию Ландо. Нежно ласкает его. Ландо вздрагивает и теребит край своей футболки, поворачивается к Оскару, тянется к его губам. Оскар прижимает его к кровати, проводит взглядом по его обнажённому телу. — Хороший мальчик, — хвалит он и вводит палец. Позволяет Ландо принять его. Ландо шипит, когда ногти Оскара царапают его изнутри. — Господи Иисусе, Оскар, твои грёбаные когти. — Заткнись, — рычит он, добавляя второй палец, неуклюже и методично. Он кладёт руку на рёбра Ландо, впивается ногтями, проводит вниз — Ландо жадно вздыхает, его бёдра резко опускаются. Оскар добавляет третий палец, входит в него, скручивает пальцы внутри, и Ландо стонет — громко и мучительно. — Боже, Оск, пожалуйста... нужно... ты мне так нужен... — Хорошо. — Оскар вынимает пальцы, вытирая их о простыню. Ландо смотрит на него, свет от потолочного света ореолом сияет в его волосах. Оскар хватает его за бёдра, притягивает к себе, направляет себя и погружается в него. Оскар горячий и твёрдый внутри него, сжигает его изнутри. Жар растекается по телу Ландо, и он скулит — высоко и удовлетворённо. Оскар вращает бёдрами, погружаясь глубже, и прикусывает губу, стараясь подавить стоны. Его вес давит на Ландо — тёплый, устойчивый, надёжный. Оскар проводит рукой по его волосам, запрокидывает его голову, чтобы дотянуться до шеи, проводит губами по его веснушкам. Ландо мурлычет от удовольствия. — Так хорошо принимаешь меня, — выдыхает Оскар. — Ты так прекрасен, ты создан для этого, создан для меня, чёрт... — Как кокпит? — хихикает Ландо, насаживаясь на его член, и в награду получает сдавленный стон. — Создан, для тебя чтобы использовать, чтобы вести. — Только для меня... Не могу поверить, что мы никогда так не делали раньше, — хрипит Оскар. — Чёрт, как же хорошо, блять, Ландо, почему мы никогда... Это вырывает его из дымки. — Потому что ты теперь грёбаный лидер, дружище, — огрызается Ландо, вспомнив. — Потому что ты сейчас, блять, выигрываешь. Ты контролируешь ситуацию. — Не знаю, так ли это, — говорит Оскар, и голос его неровен. — Что, если я не знаю, что делаю... В этом есть что-то потрясающе, мучительно интимное: Оскар входит в него, словно ждал этого годами, словно человек, лишённый воды, нашедший горный источник, словно это всё, чего он хочет. Трогает его, хватает, почти царапает, словно хочет обладать им, удержать, сохранить. — Марк бы тобой так гордился. Получаешь всё, чего он хотел, — тяжело дышит Ландо, сжимая бёдра вокруг талии Оскара, внезапно отчаянно желая заткнуть его. — Чемпионский титул и напарника. Как думаешь, кто из них принимал это в задницу? Ногти Оскара глубоко впиваются в его плечи, в бока, он сжимает его крепче. — Заткнись. Он не смотрит Ландо в глаза. — Забираешь команду, которую я, блять, строил, забираешь ракету, которую я ждал годами, забирай и мой грёбаный титул, чего уж там? — Он не может остановиться, понимает он с приглушённым ужасом. Не может перестать трахать Оскара, словно от этого зависит его жизнь, не может заткнуть свой рот, изрыгающий яд на них обоих. Его самые тёмные, самые холодные мысли выплёскиваются в тепло Оскара, грязные, липкие, настоящие. — Команда тебя не так уж и любит, а ты, блять, выиграешь с ними. Слава Богу, слабая часть его разума думает смутно. Слава Богу. Пусть он это услышит. Пусть почувствует. Пусть поймёт цену победы, цену всего этого. Оскар зарывается лицом в шею Ландо. Его дыхание горячее и влажное на его яремной вене. Оскар резко проводит носом по его шее и впивается зубами, и Ландо выгибается навстречу с высоким, отчаянным стоном, желая, жаждая. Он хочет... он хочет больше, хочет, чтобы Оскар был в нём так вечно, хочет, чтобы ничего из этого не происходило. — О боже, да, Оск, вот, пожалуйста, сильнее, сделай мне больно, ты же этого хочешь, пожалуйста... Бёдра Оскара дёргаются, и он с надрывом стонет. — Прекрати... — Или что? Снова обыграешь меня? — Ландо резко смеётся, погружаясь в ритм. — Так ты будешь любить меня больше? Если я перестану пытаться... если я просто позволю тебе взять это, выиграть легко, просто так? Ты заслуживаешь этого, лучший гонщик, лучший напарник, лучший во всём, да? Моложе, новее... — Ландо... — сквозь зубы выдавливает Оскар, входя в него беспорядочно, впиваясь сильнее, облизывая, засасывая, помечая его. — Прекрати это. Он чувствует острое ощущение победы. Ему нужно, чтобы было больно. Ему нужно, чтобы он хотел. Ему нужно, чтобы он хотел достаточно, чтобы это того стоило. Ему нужно хотеть этого больше, чем я. — Безумие, что ты вообще думаешь, что заслуживаешь победы, дружище, когда гоняешься против меня. Словно меня сложно обыграть. Словно Ферстаппена сложно обыграть на ракете, — выдыхает Ландо, вонзая, поворачивая нож, пытаясь сделать больно, пытаясь заставить это что-то значить. — Это всё, на что мы годимся, разве нет? Вождение. Управление машиной. Всё, на что мы годимся... — он кряхтит от толчка бёдер Оскара, — всё, чего мы когда-либо будем стоить. Единственное, чего ты стоишь, — это обыграть меня, причинить мне боль, разрушить меня... словно кто-то из нас, блять, заслуживает этого... Оскар дрожит. Его зубы скребут по его ключице. Он дрожит, его руки подкашиваются, и он обрушивается на Ландо. — Что... серьёзно? — Ландо извивается, пытаясь скинуть его, пытаясь увидеть его лицо. Проворачивает бёдра против него. — Оскар, чёрт возьми, какого чёрта? Он продевает пальцы в волосы Оскара и слегка дёргает. — И куда же подевался твой боевой дух, Пиастри? Оскар позволяет ему поднять свою голову. Сердце Ландо замирает. Оскар плачет беззвучно, тяжелые рыдания, от которых он задыхается, горячие слёзы текут по его лицу. У него течёт из носа. Оскар держит его, словно он что-то драгоценное, Оскар держит его так крепко, что Ландо знает — синяки будут синими и останутся на недели, Оскар держит его, словно никогда не хочет отпускать, словно боится потерять его, боится, что тот ускользнёт. Оскар плачет. Оскар никогда не плачет. — Оск? — шепчет Ландо, поднося руку, чтобы коснуться его лица. — Оскар, какого чёрта? Оскар встречает его взгляд, его глаза красные, воспалённые и яростные. — Ландо, — хрипит он, и он снова входит в него, достаточно сильно, чтобы вырвать у него стон, жалкий, вопящий. Оскар содрогается от этого звука, руки крепче сжимают его бёдра. — Ландо. Ландо вращает бёдрами, встречая Оскара, даже пока тихо паникует, не может подавить прерывистое дыхание, вырывающееся из него, пока Оскар погружается в него, трахает его сквозь слёзы. — Это для тебя просто грёбаная игра? — дрожащим голосом говорит Оскар, приглушённо, о его кожу. — Пожалуйста, я не могу... если это всё... — Прости, — ужаснувшись, шепчет он, — Оск, прости, это не так, я... прости, пожалуйста... я так тебя хочу... — Тогда остановись, — задыхается Оскар, его лицо мокрое на ключице Ландо, движения неуклюжие и прерывистые. — Ландо, пожалуйста. Остановись. Просто заткнись. — Хорошо, — в ужасе шепчет Ландо. — Хорошо. Он проводит руками по спине Оскара, нежно целует его в скулу, чувствует, как Оскар трепещет и тает под ним. — Заставь меня, — вдыхает он в ухо Оскара. Оскар беззвучно рыдает и захватывает его рот поцелуем. Оскар целует его так, словно это в последний раз, — влажно, отчаянно и мучительно. Оскар целует его, словно теряет его, словно уже потерял. Оскар трахает его с новой силой, Ландо задыхается от каждого толчка. На вкус он солёный, слёзы текут по его лицу. Ландо целует его в ответ — яростно и непокорно, в ярости и желании. — Хотел тебя так целую вечность, — мокро бормочет Оскар, — хотел тебя всегда. Переехал в Британию ради тебя, присоединился к McLaren ради тебя, всё это ради тебя. — Тогда почему ты всё ещё обыгрываешь меня? — Ландо чувствует, как глаза наливаются жаром, слёзы наворачиваются. — Это... это всё, чего я когда-либо хотел. Это всё, на что я гожусь. Зачем ты делаешь это со мной? — Прости, — с надрывом вырывается у Оскара. — Пожалуйста. Прости. Пока ты здесь, хорошо... что угодно, пожалуйста... Ландо подбрасывает бёдрами, мстительно, чувствует, как Оскар стонет — густо, низко и сдавленно — о его шею. — Всё это моё. Не забывай. Команда... подиумы... чемпионство... — он сжимается вокруг Оскара с каждым утверждением, чувствуя, как от каждого движения у того прерывается дыхание. — М... пожалуйста... Ландо... — стонет Оскар, опуская руку, чтобы дрочить ему. Ландо чувствует себя на вершине мира, чувствует нарастающий позыв внутри. Чувствует, что наконец-то выигрывает. — Давай, Пиастри, трахай меня сильнее, — тяжело дышит он, встречая каждый толчок. — Вот так, да, хорошо, да... Он кончает с криком, изливаясь на руку Оскара, на свою грудь. Оскар издаёт звук при виде этого, хватает его крепче, входит в него. — Ландо, — взвизгивает Оскар, кончая. Он рушится на него. Ландо продевает руку сквозь его волосы, нежно гладит его по спине. Оскар дрожит. Его глаза влажные. Ландо чувствует слёзы, стекающие по его шее. Отдалённо он осознаёт, что тоже плачет. Теперь он понимает, почему Марк Уэббер беспокоился. Теперь он многое понимает в Марке Уэббере. Он думает, что, возможно, Марку следовало беспокоиться не только об Оскаре.

***

Оскар жестом указывает на душ, вытирая волосы полотенцем. — Можешь идти, если хочешь. Ландо не ожидал, что тот всё ещё будет здесь, когда он выйдет, но Оскар на месте. Он сидит на краю кровати, листает сообщения, прикусывая губу. На нём трусы и оранжевое худи Ландо. Оскар поднимает взгляд на звук его шагов и улыбается ему — мягко. Это почти как раньше. Словно они снова в прошлом году, на летних каникулах, зимних каникулах, в любой точке времени до того, как Ландо всё испортил. Взвесил всё против возможности чемпионства и выбросил на свалку. Он неловко откашливается. — Так... ты поедешь к себе, или... Ландо хочет, чтобы он попросился остаться. Оскар преображён в свете лампы, его волосы мягкие и растрёпанные. Ландо так сильно хочет его. Ландо так отчаянно хочет всё это обратно, что у него болит внутри. Лицо Оскара мерцает, и он встаёт. Начинает ходить по комнате, собирать свои вещи, натягивать спортивные штаны. — Нет, я не буду тебе мешать. Ландо засовывает руки в карманы шорт. — Конечно. Оскар поворачивается, чтобы посмотреть на него, его лицо бесстрастно. Ландо не может разобрать, мягкий у него взгляд или ему лишь мерещится то, что он хочет увидеть. — Для меня это не были психологические игры, — говорит Оскар так, словно это утверждение ничего не весит, словно оно не разрывает грудь Ландо своим смыслом. — Если для тебя — это нормально. Но для меня — нет. Я просто... хотел, чтобы ты знал. — Ладно, — пытается пошутить Ландо. — Я понял. Ты не играешь в психологические игры. Они тебе не нужны. Неважно. Оскар просто смотрит на него. Ждёт. Ландо с трудом сглатывает. — Оск. — Прозвище пыльное на его языке. — Ты никогда не скучаешь... По этому. По нам. Чем бы мы ни были. По мне. Оскар смотрит на него. Моргает. — А ты? Ландо уже проигрывает личный чемпионский титул и Оскара Пиастри. У Ландо не осталось сил терять что-либо ещё. Он ничего не говорит. Лёд заползает вниз по позвоночнику. Лицо Оскара закрывается. — Выспись, Ландо. Дверь бесшумно закрывается за ним.