Дважды твоя

В келье царила глубокая тишина, которую лишь изредка прерывало мягкое, уютное потрескивание дров в очаге. В кромешной тишине кельи её неровное, чуть сдавленное дыхание было единственным звуком, выдававшим мучительное внутреннее состояние Элоиз. Герцогиня пребывала в зыбком, пограничном мире между спасительным забвением сна и горькой, обжигающей ясностью яви. В этом промежуточном пространстве призрачные, ускользающие образы недавней реальности сплетались с тенями давно ушедшего, истерзанного прошлого. Сознание женщины отчаянно и настойчиво цеплялось за обрывки мыслей. Тяжёлые веки Элоиз предательски смыкались, едва она пыталась их открыть, но внутри она чувствовала, что пробуждение неизбежно и что-то важное, неотвратимое должно произойти. Её тело, ослабленное ранением, ощущало приближение перемен. И сквозь эту обманчивую, дремотную пелену, которая укрывала Элоиз от боли и суеты мира, до неё донеслись слова. Тихие и отчётливые, они, словно лезвием, пронзили её истончённое сознание. Точность вопроса, его внезапность, обрушились на герцогиню всей тяжестью невысказанной правды. — Кто такая Сана? — Это был голос Амины. Этот вопрос резко и безжалостно выдернул Элоиз из хрупких объятий забвения. Вопрос был столь невероятно прост и невинен по форме, но от этого его скрытая суть казалась ей ужасающей и сокрушительной. Элоиз приоткрыла тяжёлые веки. Она сделала это с огромным усилием, чувствуя, как мышцы лица налились свинцом. В поле её зрения, которое было мутным и залитым густым, янтарным предзакатным светом, проступали две женские фигуры. Амина, в своих белых аскетичных одеждах послушницы, стояла рядом с Розалин. Лицо девушки, обычно излучающее безмятежное спокойствие, было обращено к охраннице с выражением робкой, но тем не менее настойчивой надежды. — Госпожа назвала меня Саной, — продолжала Амина, и в её мелодичном голосе теперь было волнения. — Может быть, она знает меня? И может быть, она знает, откуда я пришла? И где моя семья? Элоиз застыла, не смея пошевелиться. Она ощутила, как её сердце замерло в груди, а затем начало колотиться с такой чудовищной силой, что, казалось, оно вот-вот разорвёт её ослабленную, израненную плоть. Каждая клеточка тела напряглась в ожидании ответа Розалин, и она ждала его, затаив дыхание. Герцогиня знала, что этот ответ определит ход её собственного искупления и, возможно, судьбу Амины. Розалин стояла неподвижно, словно колонна старого храма. Она привыкла принимать на себя удары судьбы, но этот был направлен прямо в прошлое Элоиз, и охранница чувствовала, что ей приходится балансировать на краю пропасти. Её лицо, испещрённое старыми шрамами — свидетельствами долгих лет службы и тягот, — было невозмутимо. И Элоиз, которая знала свою охранницу как давнюю, привычную часть себя, уловила в глубине её глаз тень настороженности. Розалин собирала волю в кулак, готовясь произнести самую трудную ложь, которая должна была защитить их обеих. — Нет, дитя, ты не Сана, — голос Розалин прозвучал твёрдо. В нём была слышна странная, тяжёлая усталость. — Так звали жену её светлости. Вы похожи, это правда, но ты не она. Та девушка погибла, Амина. Я видела это своими глазами. «Погибла». Это слово, словно эхо, отдалось в её голове, отзываясь в глубине души, и стало осязаемой реальностью тех кошмаров, которые преследовали её на протяжении двух долгих, невыносимых лет. Она почувствовала холодную волну вины, откатившуюся от этого слова. — Герцогиня была в бреду и только поэтому она назвала тебя именем покойной супруги, — продолжила Розалин, и её тон стал настойчивым, властным и не терпящим возражений. — Вот и всё, дитя. Забудь об этом. И никогда не вспоминай. Это было всего лишь недоразумение, вызванное лихорадкой. Твоё имя — Амина. Надежда погасла на лице Амины. Её хрупкие плечи опустились, а в серых и глубоких глазах, которые были столь до мучительности знакомыми, отразилась волна яркого и искреннего разочарования. Эта картина вызвала у Элоиз физическую боль, которую она ощутила глубоко под рёбрами, рядом с незаживающей раной. Боль была двойной: от ранения и от осознания того, что ей приходится причинять боль этой невинной девушке. — Да ваша милость, — тихо ответила девушка. В этот момент Амина подняла взгляд и её глаза встретились с глазами Элоиз. Лицо девушки тут же преобразилось, озарившись тёплой и лучистой улыбкой, в которой не было и тени недавнего огорчения. Она сменила боль на радость, показав силу своей души, которая могла так легко отпустить собственное разочарование ради заботы о другом. — Госпожа проснулась! — воскликнула Амина, и её голос, чистый и звонкий, нарушил гнетущую тишину, привнося в неё свет и радость. — Мы разбудили вас? Простите. Элоиз сделала глубокий вдох, пытаясь совладать с бурей эмоций, бушевавшей внутри. Она должна была немедленно вернуться к своей роли — роли той, для кого всё случившееся — лишь болезненная ошибка помрачённого сознания. Ей было необходимо защитить эту хрупкую реальность, которую обрела Амина, и спасти её от тёмного прошлого. Цена этой лжи была высока, но последствия правды были бы разрушительными. — Нет… нет, не волнуйся Са..., Амина, — Элоиз едва не произнесла настоящее имя девушки, и это стоило ей невероятного усилия. Голос её звучал хрипло и слабо. — Я уже не спала. — Как вы, ваша светлость? — Розалин склонилась над ложем. — Лучше, Розалин, — Элоиз закрыла глаза всего на мгновение, собираясь с силами. Ей требовалось срочно вернуться в привычную роль правительницы, отбросив все сомнения и все слабости. Она должна была заставить себя думать о текущих делах. — Вы отправили донесение Её Величеству? Она должна знать. — Гонец уже отбыл, — твёрдо ответила Розалин. — Выживших воительниц вернули в гарнизон. И как только вам станет лучше и Верховная Жрица даст разрешение, мы перевезём вас в замок. — Как скоро? — Элоиз не узнала свой голос. Он был тихий, полный несвойственной ей уязвимости. — Не скоро, — Ответила мягко Амина. — Рана заживает не так быстро, как вы надеялись. Ваш организм был сильно ослаблен ещё до ранения, ваша светлость, какими-то внутренними терзаниями. Вы не даёте себе покоя. Поэтому и исцеление идёт так замедленно. Элоиз смотрела на Амину и не отрывала от неё взгляда. Она впитывала каждую черту этого лица и каждое грациозное движение. «Внутренние терзания». Как точно и безжалостно метко сказано. Эта девушка, не ведая того, смотрела ей прямо в душу и видела её насквозь, до самого дна, где Элоиз прятала свою вину. «Амина, не Сана, — стучало в висках Элоиз тяжёлым набатом, отбивая ритм тревоги и лжи. — Я не должна так о ней думать. Та испуганная девочка мертва. Передо мной Послушница, Сестра Амина. Другая. Совсем другая». И всё же, в глубине её истерзанного сердца звучала мучительная, но спасительная ложь. Она держалась за это новое имя, как за спасательный круг. — Я приготовлю для вас настойку, что успокоит вашу душу, а потом вы отдохнёте, госпожа, — Амина улыбнулась снова, и на этот раз Элоиз почувствовала, как по её спине пробежали мурашки. В этой улыбке была не только доброта, но и какая-то всепроникающая глубина. Глубина эта пугала, но и притягивала одновременно. Она была, как чистый, незамутнённый источник в тёмной пустыне, и Элоиз не знала, имеет ли право припасть к нему. — Иди, Розалин, — тихо, но властно произнесла Элоиз. — Тебе тоже нужен отдых. Ты заслужила его. — Как прикажете, ваша светлость. Розалин направилась к двери, но на пороге остановилась и обернулась. Её взгляд, тяжёлый и пронзительный, встретился со взглядом Элоиз. Ни слова не было произнесено вслух, но послание, прочитанное за годы совместной жизни, побед и падений, было кристально ясным: «Не дай ей вспомнить. Она не должна узнать правду». Элоиз едва заметно кивнула. Это был не просто жест согласия — это была клятва. Клятва нести своё невыносимое бремя в одиночку и не разрушать тот хрупкий мир, что обрёл этот светлый ангел. Это была клятва защитить Амину от самой себя и от той страшной правды, которая могла её уничтожить. Амина тем временем стояла у простого деревянного столика, и мешивала настойку с чистой водой и мёдом, чтобы смягчить горечь и сделать лекарство приятнее. Её движения были плавными и точными. Свет от камина играл на её точёном профиле, золотя нежную кожу и освещая изящную линию шеи, скрытую под белым покрывалом. Затем девушка подошла к кровати, склонилась и с удивительной аккуратностью и бережностью приподняла голову Элоиз. Её пальцы были нежными и теплыми. — Вот так, ваша светлость, понемногу, — её шёпот стал убаюкивающей мелодией и нежным, струящимся ручьём. Элоиз позволила ей влить в себя прохладную и горьковатую жидкость. Она не сводила с Амины синих и широко синих глаз. Она не могла оторваться от этого лица, наполненного заботой и светом. Герцогиня до сих пор не могла поверить в реальность происходящего. Эта близость и эта забота — вказались сном. Он был более странным и пугающим, чем любой кошмар, пережитый ею когда либо. Элоиз, которая обычно повелевала отрядами и управляла судьбами целых провинций, теперь была беспомощна и полностью зависела от этой девушки. — Я принесу вам еды, — сказала Амина, закончив. Она вышла из кельи, и её шаги были тихи и легки на каменном полу. Как только массивная дверь закрылась, Элоиз вытащила руки из-под одеяла дрожащие руки. Это была дрожь глубокого нервного напряжения, которое копилось годами. Она сжала пальцы в кулаки, но это не помогло. «Сана стала ещё прекраснее, — пронеслось в голове у Элоиз. — Её лицо сияет спокойствием и её фигура полна изящества и благородства. Она — воплощение покоя, который я своими руками уничтожила». За этим осознанием, пугающим в своей откровенности, тут же хлынула волна паники. «Нет! Я не хочу опять видеть ужас на её лице! И не хочу видеть её слёзы! Сана мертва. Мертва!» — яростно твердила она себе, словно пытаясь создать магическую защиту. — «А эта ангелоподобная девушка — Амина. И она притягивает меня… О, Боги, что же мне делать? И как мне вынести это испытание?» Страх быть разоблачённой был ничем по сравнению со страхом причинить ей новую боль. Жестокость прошлого сражалась с пробуждающимся, новым и незнакомым чувством. Ненависть к себе сталкивалась с ошеломляющим очарованием той, кого она когда-то уничтожила. Вина и искупление, боль и нежность — всё смешалось в один неразрешимый клубок, от которого не было спасения. Этот внутренний конфликт разрывал её. Это было искупление, облечённое в плоть. Искупление, которое пришло к ней не с огнём и не с мечом, а с мягкой заботой и ласковым голосом. И оно было тяжелее любого наказания, потому что она не заслужила этой нежности. Она чувствовала себя недостойной этого света. Амина вернулась с миской дымящейся похлёбки. От неё исходил такой вкусный и домашний аромат, что у Элоиз свело желудок от внезапного, острого голода. Как давно она не ела нормально? Не питалась, чтобы выжить или поддержать силы воина, а ела просто, как живой человек, чтобы насладиться вкусом и теплом? Она попыталась приподняться и опереться на локоть, но тело, ослабленное потерей крови и душевными бурями, не повиновалось ей. Резкая боль в боку заставила её глухо застонать, и келья поплыла перед глазами. Она вновь почувствовала своё бессилие. — Нет, нет, госпожа, не поднимайтесь! — с тревогой в голосе сказала Амина. Она поставила миску и в одно мгновение оказалась рядом. Амина обняла её за плечи и поддержала. Сила её была удивительной для такого хрупкого существа. Элоиз почувствовала лёгкий запах ладана, полевых трав и чего-то неуловимого, сугубо личного, что был присущ только Амине-Сане. Этот аромат нёс нежность и покой, в которых так нуждалась герцогиня. Амина присела на край кровати, зачерпнула ложку похлёбки и осторожно поднесла её к губам Элоиз. Герцогиня, всё ещё не в силах прийти в себя от головокружения и этого внезапного близкого контакта, позволила ей это сделать. Она позволила этой девушке, которая была её бывшей жертвой, кормить себя с ложки. Амина делала это с бесконечным терпением и сосредоточенной нежностью. Каждое её движение было лишено суеты и исполнено некоего глубинного смысла. Это был ритуала исцеления, направленного на израненную душу. Элоиз не сводила с неё синих и широко раскрытых глаз. Она вглядывалась в каждую чёрточку этого лица и искала и не находила в нём и тени того застывшего страха, что преследовал её в кошмарах. Она никогда не видела Сану такой — спокойной, умиротворённой, сильной в своей мягкости. Но она видела такой Амину. И эта Амина заботилась о ней и оберегала её. — Вот так, госпожа, понемногу. Вы только недавно начали есть, — тихо говорила Амина. Её голос был нежным и струящимся ручьём. Она не торопила Элоиз, давая ей время. Элоиз съела всё, что ей предложили, с аппетитом, которого сама от себя не ожидала. Тело, забывшее вкус нормальной пищи и нормальной жизни, требовало исцеления. Это был первый шаг к возвращению, совершённый благодаря Амине. — Ты так добра, — тихо, срывающимся голосом, произнесла Элоиз. В этих словах была не просто благодарность, а целая исповедь и крик израненной души. Это было признание, которое она никогда не смела произнести вслух, даже самой себе. Амина улыбнулась и отставила пустую тарелку. — Чем ты ещё занимаешься в этом храме? — спросила Элоиз. Ей вдруг страстно захотелось знать всё об этой новой жизни, что построила Амина на руинах старой. Она хотела понять, что сделало эту девушку такой, и где она нашла эту невероятную силу и покой. — Всем понемногу, — ответила девушка, возвращаясь к кровати. — За детьми присматриваю — тут есть приют, учу их грамоте, и молитвам. И со стариками сижу, утешаю их перед уходом к Великой Матери. И за пациентами вот ухаживаю… — Она снова улыбнулась. В этой улыбке была вся безмятежность её нынешнего существования и свет. — Вы отдыхайте, госпожа. Вам нужно набираться сил. И она нежно и почти невесомо коснулась руки Элоиз, лежавшей на одеяле. Герцогиня невольно вздрогнула от этого прикосновения. Это было первое сознательное прикосновение за всё время их нового знакомства, и оно было невероятно значимым. По её телу разлилась волна тепла — живого, успокаивающего, исходящего от самой Амины. И тогда Элоиз, движимая импульсом, который был сильнее страха и сильнее разума, накрыла своей холодной и всё ещё дрожащей рукой тёплую и уверенную руку Амины. — Посиди со мной, Амина, — тихо попросила Элоиз. В её голосе не было приказа правительницы. Это была просьба одинокой и запутавшейся женщины, которая ищет спасения и покоя в присутствии ангела. Она нуждалась в этом тепле. — Конечно, ваша светлость, — ответила Амина. — Я посижу. А вы закрывайте глаза и поспите. Пусть Богиня успокоит вашу душу. Элоиз повиновалась. Она закрыла глаза и сосредоточилась на ощущениях. На тёплом и ровном дыхании Амины. На тёплой точке соприкосновения их рук — её, холодной и слабой, и руки Амины, тёплой и живой. От этого простого контакта по её телу разливалось странное и забытое чувство покоя. Это был не сон и не забвение, предлагаемое зельями. Это было глубокое и пронизывающее умиротворение, исходящее от самого присутствия этой девушки и её доброты. Она ощущала себя в безопасности впервые за долгое время, под защитой своей жертвы. «Что со мной?» — пронеслось в её голове, последней ясной мыслью перед тем, как сознание начало уплывать в целительную дремоту. — «Что это за чувство?..»