Дважды твоя

Солнце впервые за долгие недели касалось её кожи. Элоиз сидела в глубоком плетёном кресле, укрытая мягким шерстяным покрывалом, которое Амира заботливо поправила у неё на коленях. Её тело, всё ещё слабое, с жадностью впитывало летнее тепло. Но не это заставляло её сердце биться с непривычной, трепетной частотой. Она не думала о стратегии или политике, её сознание было приковано к другой картине. На зелёной поляне перед ней резвились дети из приюта при храме. И среди них, как живое воплощение весны, была Амина. Она играла с малышами, подкидывая их с беззаботной силой, от которой те визжали от восторга. Амира была словно луч света, упавший в тёмную, пыльную комнату. Элоиз слышала этот смех впервые. В замке Валлар звук, исходивший от Саны, был иным — приглушённым всхлипом, сдавленным рыданием, робким, замирающим на полуслове извинением. **А этот смех был музыкой жизни.** Он лился свободно и звонко, как вода из горного источника, и каждый его перезвон отзывался в Элоиз странным, щемящим теплом где-то глубоко в груди, рядом с незаживающей раной. Она не могла оторвать взгляда. Её зрение, наконец очистившееся от лихорадочного тумана, впитывало каждую деталь. *«Вот как выглядят мир и человек, живущий в согласии с собой»*, — думала она, и эта мысль была горька. — Вы так смотрите на девушку, ваша милость. Голос Розалин, прозвучавший прямо над её ухом, заставил Элоиз вздрогнуть. Охранница пришла тихо, словно тень, и заняла позицию у спинки кресла. Герцогиня и не заметила, как её верная тень приблизилась. — Как? — переспросила Элоиз, не в силах отвести глаз от Амиры, которая, запрокинув голову, смеялась, пытаясь поймать на ладонь кружащийся лепесток. — Влюблённо, — тихо, но отчётливо произнесла Розалин. Элоиз наконец отвернулась, её синие глаза, выцветшие от боли и бессонницы, встретились с тёмным, непроницаемым взглядом охранницы. — Я не видела девушку в таком свете два года назад. Не могла, — её голос прозвучал хрипло. — Я была слепа. Ослеплена ненавистью, которую взрастила во мне моя матушка. — Ваша матушка привила вам ненависть, — Розалин говорила ровно, но в каждом слове чувствовалась тяжесть лет, прожитых в тени этой ненависти. — Я была против. Я пыталась ей объяснить, что яд, который она вливает в ваше сердце, отравит в итоге и вас. Но кто меня, простую охранницу, слушал? Она была одержима местью, и эта одержимость потом стала и вашей. Элоиз снова перевела взгляд на Розалин. Солнце высвечивало седину в её тёмных волосах, морщины у глаз, выдавленные не столько возрастом, сколько грузом молчаливого согласия. — Матушка не могла смириться со смертью Лили. И изо дня в день она вбивала мне в голову, что всё семейство Лангрен — враги. Даже… даже маленькая Сана. Я помню… тот день, когда я нашла её в коридоре. Она плакала, заблудившись. И когда я узнала, чей это ребёнок… мне стало так противно, так гадко от одного её прикосновения. Я оттолкнула девочку. Это было первое моё злодеяние по отношению к ней. — Элоиз сжала пальцы на ручках кресла. — Как печально, что вы выросли в ненависти. Но в чём была виновата сестра Аманды Маргарет? И уж тем более — в чём была виновата маленькая Сана? То, что случилось с Лили, было трагедией. Но ваша матушка отравила вам душу, и я не смогла этому помешать. — Я… я не понимала этого два года назад, — голос Элоиз дрогнул. — Я пыталась с вами говорить, — внезапно в глазах Розалин блеснула давняя обида. — Но вы не желали слушать! Вы говорили, что я предательница, что я встаю на сторону тех, кто погубил Лили! И это нежелание услышать правду привело к трагедии. Охранница сделала паузу, давая словам достичь цели. Элоиз опустила голову, будто под тяжестью этого упрёка. — Какое чудо, что это дитя выжило, — выдохнула Розалин. — Ваши кошмары… вы видели Сану на краю обрыва? Элоиз медленно кивнула, не поднимая глаз. — Каждый раз. Тот самый момент, как она взмахнула руками и… сорвалась. Почти каждую ночь на протяжении двух лет. — Я слышала ваши крики. Но не смела ничего сказать. Вы были погребены заживо в своей ярости и своём горе. Я видела, как гнев разрушает вас. — Я была зла, — тихо призналась Элоиз. — Зла на всех. На себя. На Сану. На тебя. На матушку… на весь мир. Кошмары каждую ночь, а днём… днём мысли о том, что я натворила. Я пыталась заглушить это работой, инспекциями, армией… но тень ущелья была длиннее. Она настигала меня везде. Она вспомнила эти два года — ад, выложенный из бессонных ночей и кровавых рассветов. Бесконечную вереницу стычек, где ненависть к другим лишь подпитывала ненависть к себе. — Я видела ваши метания. Вы изводили себя. Это была ваша совесть, которая отказывалась умирать. И я бесконечно рада, что она в вас наконец проснулась. Даже через такую боль. Элоиз глубоко вздохнула, и её плечи опустились, словно с них сняли невидимую, но невероятно тяжёлую ношу, которая душила её два года. — Два года. Целых два года мне понадобилось, чтобы не просто понять умом, что я натворила, а прочувствовать это здесь, — она прижала руку к груди. — Чтобы осмыслить весь ужас содеянного. Матушка хотела, чтобы я была сильной, а сделала из меня чудовище. В этот момент шумная беготня на поляне стихла. Амира, уставшая и сияющая, опустилась на траву под развесистым дубом. Девочки тут же окружили её. Кто-то принёс книгу. Амира открыла её, и через мгновение её чистый, выразительный голос понёсся по поляне. — Что вы собираетесь делать? — спросила Розалин, наблюдая, как Элоиз не может оторвать взгляда от этой идиллической сцены. — Я боюсь, что она вспомнит, — произнесла Элоиз. — Я так боюсь этого, Розалин. Её взгляд, полный ужаса… я не переживу этого во второй раз. — И что же? Ваш план? Вы не можете вечно прятаться здесь. — Как только я оправлюсь, я покину эту обитель. Навсегда. Пусть Сана живёт тут счастливая, спокойная, не осквернённая памятью о моём зверстве. — Элоиз кивком указала на Амиру. — Посмотри на неё. Разве это не ответ? Она нашла своё место в этом мире. Место, где её ценят, любят, где она может быть собой. — Я думала, вы захотите забрать девушку с собой... — Это… сложно. Да. Хочу. Боги, как я хочу! Хочу начать всё сначала. Хочу окружить её на этот раз не страхом, а заботой. Хочу… — она запнулась, и слово, вырвавшееся у неё дальше, прозвучало как самое горькое и самое искреннее признание. — Хочу любить её. Но… после всего, что я сделала… я не могу, Розалин. Не имею права. Я всегда буду помнить. Каждый её взгляд, каждая улыбка, обращённая ко мне, будут для меня одновременно благословением и проклятием. — Это и есть совесть, ваша светлость. Она не даёт вам покоя, но она же и спасает вас от повторения ошибок. — Почему ты спрашиваешь? Ты что, хочешь, чтобы я забрала её в замок? — Нет, — твёрдо и без колебаний ответила охранница. — Нет, Элоиз. Я спросила, чтобы знать. И… при необходимости попытаться вас отговорить. Она нашла своё место. Запереть этого ангела за серыми стенами Замка Валлар? Оторвать её от храма, от этих детей? — Розалин покачала головой. — Нет. Это было бы новым преступлением. Элоиз молча кивнула. — Я всегда буду раскаиваться. Это моё искупление. — Обратитесь к Великой Матери, Элоиз. Просите её о прощении. Раз у вас нет возможности попросить его у Амиры… у Саны… может быть, Богиня смягчит вашу боль. — Она так близко, — прошептала задумчиво Элоиз, — а я не могу даже высказать своё раскаяние. Это невыносимо. — Молите о том, чтобы вас простила Богиня. А главное… чтобы вы со временем смогли простить себя сами. Единственный способ через это пройти — принять свою вину и научиться нести её.