Дважды твоя

Элоиз медленно, но неуклонно шла на поправку. Дни, проведённые в тихой келье храма под присмотром Амины, приносили свои плоды. Теперь герцогиня проводила большую часть времени на улице, в тенистом саду, укутанная в лёгкое шерстяное покрывало, наблюдая за кипящей вокруг жизнью. Её мир, некогда состоявший из карт военных походов, отчётов управляющих и лязга оружия, сузился до этой зелёной лужайки. И центром этого нового, неожиданно обретённого мира была Амина. Элоиз часами могла следить за тем, как Амина возится с детьми из приюта. Девушка учила их складывать буквы, развешивала бельё, выводила на неспешные прогулки стариков, чьи лица озарялись редкими улыбками в её присутствии. Амина была душой этого места, его живым пульсом. Она приносила Элоиз лекарства и еду, и теперь герцогиня была достаточно сильна, чтобы есть самостоятельно. Это было маленькое, но значимое достижение, которое знаменовало возвращение к жизни, к самым простым её радостям. Сегодня Элоиз, опираясь на плечо Амины, сделала несколько неуверенных шагов от своего кресла к цветущему кусту жасмина. Ноги её дрожали, подгибаясь в коленях, а в висках стучало от напряжения. Всего несколько шагов — а ощущение было, будто она прошла марш-бросок через всё герцогство. Достигнув цели, Элоиз почти повисла на хрупких, но удивительно сильных руках Амины, и та, не проявляя ни малейшего усилия, мягко и уверенно развернула её и помогла вернуться в кресло. Элоиз тяжело дышала, откинув голову на спинку, чувствуя, как по телу растекается изматывающая слабость. Пятна света плясали у неё перед глазами, словно золотые мотыльки. Герцогиня ощущала, как из неё уходит сила, но впервые эта слабость не пугала, а давала право на передышку. — Не надо так перенапрягаться, ваша светлость, — тихий, мелодичный голос Амины прозвучал прямо над ухом. Она поправила покрывало на коленях Элоиз. — Вы потеряли очень много крови. То, что вы остались живы, уже чудо, дарованное Великой Матерью. Вам нужно отдыхать и набираться сил. Рана заживает, но слабость ещё не покинула вас. Ей нужно время. — Я уже месяц здесь, Амина, — с усилием выдохнула Элоиз, глотая воздух. — Я должна встать на ноги. Меня ждут дела… герцогство… — Я знаю, — Амина мягко улыбнулась, и эта улыбка, тёплая и лучистая, заставила сердце Элоиз сжаться от щемящего, непривычного чувства. — Матушка-настоятельница говорила мне, что вы очень волевая женщина. Но даже самым сильным нужен отдых. Дерево, согнутое бурей, не выпрямится в одно мгновение. Ему нужно время, чтобы снова тянуться к солнцу. Позвольте себе это время. Элоиз смотрела на Амину, на это одухотворённое лицо, на губы, тронутые улыбкой, и её пальцы непроизвольно задрожали. Она испытала почти физическую потребность прикоснуться, ощутить под подушечками живую теплоту её кожи, проверить, насколько Амина реальна. Но она сжала их в кулаки, пряча под складками покрывала. Нет. Она не смела. Это прикосновение осквернило бы ту чистоту, что исходила от Амины, оно было бы актом агрессии, исходящим от её души, отягощённой виной. — Почитаешь мне, Амина? — внезапно попросила Элоиз, желая заглушить этот опасный внутренний порыв. — Писание Великой Матери? — уточнила девушка, склонив набок голову. — Что-нибудь… о прощении, — тихо сказала Элоиз, глядя куда-то в сторону, на колышущиеся на ветру верхушки деревьев. — Конечно, ваша светлость. Амина легко поднялась и быстрыми, грациозными шагами направилась к небольшому столику у входа в храм. Она взяла небольшой, потрёпанный томик в кожаном переплёте и, возвращаясь, перелистывала страницы. Солнце играло в её белых одеждах, и на мгновение она показалась Элоиз не послушницей, а духом этого сада, его хранителем. — Вот, госпожа, я нашла, — её голос приобрёл торжественные, размеренные интонации. — «И обратилась к нам Матерь в час сомнений наших, и рекла: „Несите бремя вины своей не как кару, а как урок, данный Мной для очищения души. Ибо прощение — это не забвение содеянного, но отказ от гнева, пожирающего сердце изнутри. Тот, кто ищет прощения, должен сначала научиться прощать себя, ибо жестокость к себе есть высшая гордыня, ибо считает человек грех свой столь великим, что даже Моя милость не в силах его омыть. Откройте врата сердца своего свету, и пусть он выжжет из него яд самоистязания. И тогда обретёте покой“». Амина читала, и её голос, ровный и глубокий, лился над тихим садом, смешиваясь с шелестом листьев. Элоиз слушала, внимая каждому слову, но её взгляд был прикован к склонённой головке девушки. Прядь волос цвета спелой пшеницы выбилась из-под белого апостольника и упала на её щёку, трепеща на лёгком ветру. Импульс, сильнее осторожности и разума, заставил Элоиз медленно, почти с благоговением, протянуть руку. Она хотела всего лишь убрать эту непокорную прядь. Её пальцы, холодные и всё ещё слабые, коснулись шелковистых волос… Амина резко дёрнулась, словно от прикосновения электрического разряда. Её движение было столь неожиданным, что край белого покрывала зацепился за декоративную застёжку на рукаве Элоиз. Ткань соскользнула, и тяжёлый водопад светлых, почти белых, переливающихся на солнце волос рассыпался по её плечам, окутав лицо и шею мягким сияющим ореолом. Книга выпала из рук Амины и с глухим стуком упала на колени Элоиз. Наступила мгновенная, оглушительная тишина. Элоиз замерла, поражённая этим явлением. Девушка перед ней, с распущенными волосами и широко раскрытыми от смущения и испуга глазами, казалась поистине неземным существом. Она была хрупкой, нежной, вышедшей из самой светлой сказки. В этом нечаянном образе не было и тени той затравленной, вечно напуганной Саны. — Простите! — прошептала Амина, и её щёки залил яркий румянец. Она судорожно потянулась за своим головным убором, пытаясь скрыть своё невольное обнажение. Но Элоиз была быстрее. Она снова протянула руку и на сей раз прикоснулась к её волосам по-настоящему, позволяя прядям шелковистой тяжестью лечь на её ладонь. Прикосновение было тёплым, живым и невероятно мягким. — Ты… ты и вправду ангел, Амина, — выдохнула Элоиз, захваченная этим зрелищем. — Такая… неземная! Амина, смущённая до предела, снова спрятала свои волосы под белоснежную ткань, её пальцы торопливо и ловко закрепляли покров на месте. — Великая Матерь учит нас скромности, поэтому мы прячем волосы от посторонних взглядов, — тихо, опустив глаза, произнесла она, и её голос дрожал. Элоиз наклонилась, подняла упавшую книгу и протянула её девушке. В этот миг их пальцы снова встретились. Элоиз не стала сразу отпускать тонкие, тёплые пальцы Амины. Она мягко удерживала её руку в своей, ощущая под своей прохладной кожей биение быстрого, взволнованного пульса. Это ощущение — живое, трепетное, откликающееся — было на удивление приятным. Оно разлилось по её руке тёплой волной, пробежало по спине мурашками, заставило сердце забиться в странном, забытом ритме. Это была не просто благодарность. Это было что-то иное, более острое и желанное. — Простите, — снова, уже совсем тихо, прошептала Амина, пытаясь высвободить руку, но не делая этого слишком настойчиво. — Это ты меня прости, Амина, — произнесла Элоиз, и в эти слова она вложила всё, что копилось в её душе за эти недели: искреннее раскаяние, восхищение, зарождающуюся нежность. — Прости, дитя. Амина сидела, совершенно растерянная, её щёки пылали, а серые глаза, обычно такие ясные и спокойные, были огромными и тёмными от расширившихся зрачков. Элоиз внимательно наблюдала за её реакцией. Если бы это была вспышка памяти, девушка побледнела бы, в её взгляде читался бы ужас. Но здесь был лишь испуг, смешанный с глубоким, чистым смущением. И… что-то ещё, некий слабый отклик. Неужели Элоиз вызывала в этой светлой душе не только сострадание? Элоиз не смогла сдержать лёгкую улыбку. Это открытие было одновременно пугающим и опьяняющим. — Принеси мне воды, — произнесла она, стараясь вернуть голосу обычную, ровную интонацию. Девушка буквально вскочила с места и быстрыми, лёгкими шагами скрылась в дверях, ведущих в кухню. Элоиз смотрела ей вслед, всё ещё ощущая на своей ладони призрачное тепло её волос и пальцев. Герцогиня не чувствовала усталости. Она чувствовала прилив сил. Она думала о словах Розалин, сказанных несколько дней назад. Охранница проницательно заметила в её глазах «влюблённость». Элоиз тогда отмахнулась от этого. Но сейчас, после прикосновения, после того, как она увидела Амину с распущенными волосами, на неё обрушилось осознание. Она не просто восхищалась. Она любила. Любила не призрак Саны, а живую, исцеляющую Амину, которую сама же чуть не уничтожила. Эта любовь была проклятием, и она же была единственным возможным спасением. Через несколько мгновений Амина вернулась, протягивая Элоиз глиняный кувшин с прохладной водой. Её дыхание немного участилось, но на лице уже вернулось привычное выражение мягкой заботы. — Почитаешь мне сегодня перед сном, Амина? — спросила Элоиз, делая небольшой глоток. — Да, конечно, — кивнула та. — Уложу малышей спать и приду. Вы тоже засыпаете быстрее и спокойнее, когда я рядом. — Ты очень благотворно на меня влияешь, Амина, — тихо призналась Элоиз, глядя прямо на неё. — Твой покой… он словно переходит и на меня. Ты — мой якорь. Амина снова опустила глаза, но на её губах играла смущённая, счастливая улыбка. Этот тихий, робкий ответ был для Элоиз громче любого признания. Она не могла это отрицать: между ними возникла тонкая, но прочная связь. Элоиз позволила себе откинуться на спинку кресла, закрыв глаза. Она знала, что не может остаться здесь навсегда. Она должна вернуться в Валлар, должна управлять герцогством. Но теперь она знала и другое: она не могла уйти навсегда. Она должна была найти способ примирить свою вину со своей новой, острой, почти болезненной любовью. Герцогиня поняла, что её искупление не закончится на покаянии. Оно должно было стать действием. Она должна была использовать свою власть, чтобы защитить этот храм, этих детей, эту Амину. В этом был её новый путь. И в этот миг Элоиз позволила себе надеяться, что её долгий путь искупления, возможно, ведёт не только к прощению, но и к чему-то светлому и тёплому. Теперь у Элоиз появилась причина жить, и эта причина имела имя.