Дважды твоя

Элоиз стояла перед зеркалом в своей скромной келье, и впервые за долгие недели её отражение хоть отдалённо напоминало ту женщину, которой она была. Больничная рубаха, пропахшая травами и потом, лежала брошенной на стуле. Теперь на ней были плотные штаны из мягкой кожи и простая добротная туника из тёмно-синей шерсти — детали её обычного гардероба. Её кожаный доспех, отполированный до блеска, лежал на одеяле. Она всматривалась в своё отражение. Волосы, собранные в строгий узел. Лицо, всё ещё слишком бледное, с синевой под глазами, впадинами на щеках. Но в глубине синих глаз, выцветших от страданий, уже проглядывала знакомая твёрдость. Собранность, вымуштрованная годами, возвращалась, облекая хрупкое тело в невидимый панцирь, который Элоиз несла всю свою сознательную жизнь. В дверь легко постучали, тихо и несмело. — Войдите, — сказала Элоиз, не отрывая взгляда от зеркала, будто боялась, что это новое обличье исчезнет, если она отвернётся. Дверь открылась, и в комнату вошла Амина. Её белые одежды казались особенно яркими на фоне тёмных стен кельи. — Вы уже оделись? — её голос прозвучал с лёгким укором, в котором сквозила тревога, нежность и искренняя забота. — Вам бы ещё отдохнуть, ваша светлость. Силы вернутся не сразу. Элоиз наконец повернулась к девушке. Стоять без опоры всё ещё было непривычно, ноги слегка подрагивали. — Ну сколько можно, Амина, — в её голосе прозвучала привычная властность. — Уже полтора месяца. Я пролежала здесь достаточно. — Рана была очень тяжёлой, — не сдавалась послушница, её серые глаза стали серьёзными, в них читалась твёрдость, которую Элоиз внезапно стала ценить. — Вы потеряли много крови и едва выжили, герцогиня. Тело нуждается во времени, чтобы исцелиться. Вы не можете приказать плоти быть здоровой. — Ну что ты причитаешь, я же не сейчас собираюсь вскакивать на лошадь и бросаться в бой. Я просто... примеряла одежду. Надоело ходить в этом больничном балахоне. Она увидела, как взгляд Амины скользнул по доспеху на кровати, и поспешила добавить, отвечая на невысказанный вопрос, который девушка боялась задать: — Когда прибудет мой эскорт из гарнизона, мои соратницы, вот тогда и уеду. Лицо Амины озарила солнечная улыбка, а искренняя радость заставила её глаза блеснуть. — Значит, вы ещё тут побудете! — она воскликнула с такой радостью, что Элоиз на мгновение опешила. Она никак не ожидала такого чистого восторга. Элоиз сделала шаг вперёд. — Ты не хочешь, чтобы я уезжала? — спросила герцогиня, и её вопрос отражал её внутреннюю растерянность. Амина замерла, румянец залил её щёки, и она опустила глаза, смущённо теребя складки своего платья. Она осознала, что её слова оказались излишне откровенными, касаясь личных переживаний, что совершенно выходило за установленные пределы их общения. — Я... я... — она запнулась, ища слова. — Я просто... буду по вам скучать. Когда вы уедете. — Правда? — Элоиз не могла скрыть искреннего удивления. Мысль о том, что этой лучезарной девушке, которой она когда-то причинила столько зла, может быть грустно из-за её отъезда, казалась невероятной. Амина, явно желая сменить опасную тему, сделала шаг вперёд, её лицо вновь приняло выражение профессиональной сосредоточенности. — Давайте я сменю вам повязку, — предложила она мягко. — Посмотрим, как заживает рана. Элоиз, всё ещё переваривая её слова, молча кивнула. — Пожалуйста, сядьте. Герцогиня послушно опустилась на край кровати и подняла тунику, обнажив плоский живот и белую повязку, охватывающую её бок. Элоиз дала Амине пространство для работы, стараясь дышать ровно, хотя близость девушки заставляла её сердце биться чуть быстрее, с неровным ритмом, который не имел отношения к физической слабости. Послушница склонилась над ней, и её пальцы — умелые, точные и невероятно нежные — принялись развязывать старую повязку. Элоиз замерла, наблюдая за ней. Внезапно привычная медицинская процедура превратилась для герцогини в нечто большее. Она чувствовала тепло её дыхания на своей коже, видела, как солнечный свет, падающий из окна, играет в её светлых ресницах, выхватывает из белизны головного убора отдельные выбившиеся пряди волос цвета спелой пшеницы. Амина сняла повязку и внимательно осмотрела затягивающуюся рану. Её прикосновения были лёгкими, и от них по телу Элоиз бежали мурашки, дрожь, которую она не могла ни контролировать, ни остановить. — Очень хорошо заживает, — тихо констатировала Амина, и Элоиз почувствовала странную гордость, как будто получила похвалу от строгого наставника, признавшего её старания. — Но вам всё же надо быть осторожной. Не бросаться в бой при первой же возможности, а беречь себя. С этими словами девушка взяла баночку с мазью, её пальцы, смазанные прохладной субстанцией, вновь коснулись кожи Элоиз, и та невольно вздрогнула. И тут её обоняние, всегда отличавшееся остротой, а сейчас, в состоянии крайнего напряжения, и вовсе обострившееся, уловило аромат, исходящий от Амины. Это была не одна нота, а целое переплетение запахов, составляющих саму суть девушки. Сладковатый запах трав, которыми она ополоскивала свои мягкие волосы — ромашка, может быть, лаванда. Терпкий, смолистый аромат масел, которыми она умащивала статую Великой Матери в святилище — сандал и мирра. И чистый, пронзительный запах лекарственных настоев, которыми она так терпеливо поила Элоиз все эти недели, возвращая её к жизни. Эти переплетения ароматов были самой Аминой. Непорочной, дарящей исцеление, исполненной святости. И она была так близко. Так невыносимо близко и прекрасна, что все барьеры, все запреты, вся осторожность в душе Элоиз рухнули под натиском внезапного, мощного порыва, который нёсся из самых глубин её существа. То, что таилось под маской вины и раскаяния, вырвалось наружу. Она не думала. Она действовала, повинуясь инстинкту, более древнему, чем разум, и более мощному, чем воля. Её рука, лежавшая до этого безучастно на колене, медленно приподнялась. Её движение было почти что робким, вопреки всей её природе. Она мягко коснулась пальцами подбородка Амины, заставляя её поднять голову. Девушка оторвала взгляд от раны и удивлённо посмотрела на герцогиню. Её серые глаза, обычно такие ясные и спокойные, были огромными и полны изумления. — Ваша светлость? — едва слышно, растерянно спросила она. Элоиз не ответила. Она сама затаила дыхание, боясь спугнуть этот хрупкий миг. Медленно, давая Амине время отпрянуть, она наклонилась вперёд. И поцеловала её. Это было мимолётное, почти невесомое прикосновение. Её губы, тёплые и мягкие, коснулись губ Амины — нежных и чуть приоткрытых от изумления. Это было прикосновение, полное такой беззащитной нежности, что сама Элоиз едва узнавала себя. Она боялась пошевелиться, боялась вдохнуть, замирая в этой точке соприкосновения, в этой тишине, где не было ни герцогини, ни послушницы, а были лишь две женщины на краю пропасти невысказанного. Амина замерла. Её тело стало неподвижным. Она не ответила на поцелуй, но, что было важнее — не оттолкнула Элоиз. Не отпрянула и не отвела голову. Она просто стояла, погружённая в ошеломляющую неизвестность, её сознание, воспитанное в строгих канонах веры и скромности, отказывалось обрабатывать происходящее. Она чувствовала тепло губ Элоиз, и это ощущение было настолько чуждым всему, что она знала, что её разум на мгновение опустел, оставив лишь чистое ощущение. Испуг? Да, безусловно. Но не отвращение. Не паника. А полная, оглушающая растерянность. Она не знала, как себя вести. Мир перевернулся в одно мгновение, и у неё не было карты, чтобы в нём ориентироваться. Элоиз почувствовала эту тишину в ответ. И этого было достаточно. Она медленно отстранилась, её пальцы отпустили подбородок Амины. Герцогиня смотрела на девушку, видя её широко раскрытые глаза, покрытые румянцем щёки, полуоткрытый в немом изумлении рот. И в её душе что-то сжалось: она переступила черту, которую не имела права переступать. — Прости, Амина, — её голос прозвучал хрипло и непривычно тихо. — Я... я напугала тебя... прости. Амина медленно моргнула, выходя из глубокого оцепенения. Её сознание, будто рассыпавшееся осколки, начало по крупицам собираться обратно. — Нет... нет, — прошептала она, и её голос дрожал. — Вы не напугали меня... я просто... не ожидала. Она стояла, всё так же глядя на герцогиню, пытаясь найти в её глазах ответ, понять, что только что произошло и что это значит. И в этот самый миг, когда тишина в келье стала почти осязаемой, они обе услышали их — быстрые, торопливые шаги в каменном коридоре, отдаляющиеся от кельи Элоиз. Лицо Амины исказилось, вся её растерянность мгновенно испарилась, сменившись страхом последствий, страхом за свою судьбу в этом святом месте. — О, нет! — она испуганно обернулась к двери, словно могла сквозь неё увидеть того, кто только что прошёл. — Кто-то... кто-то видел? Боги, кто-то мог увидеть! Что теперь будет? Что теперь будет?! Её глаза, полные паники, метнулись от Элоиз к двери и обратно. — Что теперь будет! И прежде чем герцогиня нашла что сказать, чтобы успокоить её, Амина резко развернулась и, подхватив подол своего платья, буквально выпорхнула из кельи, закрыв за собой дверь. Элоиз осталась сидеть на краю кровати, одна. Физическое ощущение того мига всё ещё жило на её губах — призрачное, тёплое, пульсирующее. Она медленно провела пальцами по своим губам, пытаясь сохранить, запечатлеть это чувство. Оно было таким хрупким, таким новым, таким желанным. И тогда, контрастом, из самых тёмных уголков её памяти поднялось другое воспоминание. Другой поцелуй. Вернее, пародия на него. Санна. Та ночь. Тогда она не целовала — она брала, захватывала, силой прижималась к дрожащим, сопротивляющимся губам, причиняя боль, унижая, вырывая силой то, что должно было рождаться из нежности. Она помнила взгляд Санны — не растерянный, не ошеломлённый, а полный чистого, бездонного ужаса и отвращения. В глазах Санны Элоиз увидела чудовище. И она им и была. А сегодня... сегодня в глазах Амины был шок, смятение, страх последствий... но не ужас. Не отвращение. В этой мысли таилась и мука, и слабая надежда. Элоиз тяжело поднялась с кровати, поправила повязку на животе. Её тело внезапно вновь почувствовало всю свою слабость, но разум работал с холодной, отточенной ясностью. Кто-то видел. Или мог видеть. Чьи-то шаги прозвучали в самый неподходящий момент. Она, герцогиня Валлар, поцеловала послушницу в священной обители Великой Матери. Это было непростительным нарушением всех правил, устава, это был вызов, брошенный самой основе этого места. Элоиз подошла к окну и сжала холодный каменный подоконник пальцами. Её отражение в тёмном стекле было бледным и решительным. Она не позволит никому навредить этой девушке. Никому. Если понадобится, она использует всю свою власть, всё своё влияние, чтобы защитить её.