Дважды твоя

Тишина в храме Великой Матери была тяжёлой и плотной, пропитанной покоем и вековыми молитвами. Она обволакивала сознание, вымывая тревоги, превращая ночь в бездонное, мягкое покрывало. Элоиз провалилась в это безмолвие, как в воды озера, и тонула в нём — без мыслей, без сновидений. Её рана, наконец, перестала ныть, убаюканная священным покоем. Первый крик вонзился в тишину, как раскалённое остриё. Один-единственный, женский, отчаянный и пронзительный, он разрезал ночь и сознание Элоиз. Она резко села на кровати, сердце заколотилось в грудной клетке с такой силой, что зазвенело в ушах. Тишина разорвалась. Прежде чем она успела осознать, что это не сон, до неё донеслись новые звуки — перепуганные крики, яростные возгласы, сливающиеся с оглушительным лязгом стали. Элоиз сорвалась с кровати. Её движения, обычно отточенные и плавные, были резкими, сбившимися с ритма. Она натянула штаны, втиснула ноги в сапоги, наспех набросила тунику и кожаный доспех, даже не пытаясь как следует его зашнуровать. Пальцы судорожно сжали рукоять меча, и холодная сталь стала единственной реальностью в наступающем безумии. Она рванулась к двери, распахнула её — и застыла на мгновение, поражённая. За окнами, в сердце обители, полыхало алое зарево, отбрасывая на стены пляшущие багровые тени. В этот миг дверь её кельи с оглушительным грохотом распахнулась, ударившись о каменную стену, и в проёме, очерченная адским сиянием, возникла фигура Розалин. Её лицо было искажено яростью, в глазах плясали отблески пламени. В руке она сжимала длинный меч, и по его клинку, от изогнутой гарды до смертоносного острия, стекала густая, тёмная кровь, отбрасывая в полумраке кельи зловещие багровые блики. — Ваша светлость! Элоиз! Нападение! Элоиз, не отвечая, рванулась вперёд, вытолкнув телохранительницу в коридор. Она вдохнула, и волна жара, смешанного с едким, сладковатым запахом горящего дерева и ткани, ударила ей в лицо, вышибая слёзы. — Кто напал? Где Амина? — её голос прозвучал хрипло. — Те же, что на дороге! Люди в чёрном! Амина… — Розалин, отступая за ней, махом меча парировала выпад появившейся из-за поворота женщины. — Девушка была с детьми! В приюте! Боль в старом ранении пробилась сквозь адреналин тупым, знакомым уколом. Элоиз загнала её обратно, в самые глубины сознания, за стены, возведённые волей и яростью, и выбежала во двор, и мир сузился до картин ада. Храм и все пристройки к нему пылали. Огонь, яростный и ненасытный, пожирал деревянные стены, вздымая к небу, почерневшему от дыма, языки пламени, которые рвали его багровыми когтями. Деревянные галереи, библиотека, трапезная — всё было объято единым ревущим факелом. Дерево трескалось с сильным грохотом, витражные стёкла лопались, осыпаясь вниз стеклянным дождём. Послушницы в посеревших и прожжённых одеждах метались, как перепуганные тени. И охотники были здесь. Воительницы в чёрных, плотно облегающих доспехах, с глухими, скрывающими лица тряпичными масками, безликие и безжалостные воплощения смерти. Одна из них, увидив двух девушек выскачевших из горящего здания, уже занесла короткий меч для удара. Элоиз не думала. Было лишь тело, помнящее годы тренировок, и слепая ярость. Рука выхватила из-за пояса метательный нож, и он, описав короткую сверкающую дугу, вонзился в незащищённый участок, чуть выше ворота кольчуги. Воительница захрипела, странно всхлипнула и рухнула на каменные плиты, издавив неприятный звук. Но ад был многолик. Из-за угла, привлечённые падением товарки, появились ещё две. — Вот они! — Услашала Элоиз крик одной из воительниц. — Розалин шагнула вперёд, закрывая Элоиз, её стойка была непоколебимой. — Я сама, госпожа! Ваша рана! Не вмешивайтесь! — её голос был напряжён до предела. — Не неси чушь, Розалин! — голос Элоиз прозвучал низко и хрипло, но в нём зазвенела сталь. — Я способна драться. Она выставила меч вперёд, чувствуя, как тяжёлая рукоять ложится в ладонь. Одна из женщин в чёрном, высокая и мускулистая, с короткими клинками в каждой руке, издала низкое, гортанное рычание и бросилась на неё. Их мечи встретились с оглушительным лязгом. Элоиз парировала, уходила, атаковала. Силы противницы были велики, каждый удар отдавался болезненной вибрацией в её заживающей рене. Стиснув зубы до хруста, она прижала к ней ладонь и продолжила бой, отступая под градом ударов. Ей потребовалось всё её умение, вся хитрость, накопленная в бесчисленных стычках, чтобы найти брешь, обмануть противницу, заставить её раскрыться и всадить клинок под мышку, в узкую щель между пластинами доспеха. Та отшатнулась, издав удивлённый, сиплый звук, и упала на спину. Взгляд Элоиз метнулся к Розалин. Та, отступая к пылающему зданию храма, сражалась сразу с двумя, её движения были точны, смертоносны и экономичны. И тут её взгляд упал на другую сцену, от которой кровь в жилах застыла. Ещё одна нападавшая, сбросившая маску и открывшая бледное, исступлённое лицо с безумными глазами, повалила на землю молодую послушницу. Девушка извивалась под ней. Воительница в чёрном, сидя верхом, одной рукой прижимала её, а другой рвала на ней тонкую ночную рубашку. Какая-то последняя нить, связующая Элоиз с рассудком, сломалась. С криком, в котором выплеснулись вся её боль, вся ярость, она ринулась вперёд и с размаху, рубящим ударом, вонзила меч в шею насильницы. Та рухнула на свою жертву, и девушка под ней забилась пытаясь столкнуть с себя окровавленное тело. — Где Амина? — закричала Элоиз, поднимая послушницу. Та, рыдая, не в силах вымолвить слова, лишь показала рукой в сторону приюта. Элоиз помчалась туда, обходя пылающее главное здание, спотыкаясь о тела. Приют, небольшое деревянное строение примыкающее к храму, ещё держался, но один его торец был уже охвачен огнём, и пламя рвалось внутрь. Дети, маленькие испуганные фигурки в ночных рубашках, столпились вокруг нескольких жриц и послушниц. Они плакали, в ужасе глядя, как огонь пожирает их дом, прижимаясь к сёстрам. Их лица были бледными и испачканными сажей. — Где Амина? — голос Элоиз прозвучал хрипло от дыма и нечеловеческого напряжения. Одна из жриц, обнимая двух малышей, подняла на неё заплаканное, искажённое ужасом лицо. — Внутри! — её голос сорвался на высокой, истеричной ноте. — Там остался ребёнок, мы недосчитались маленькой Лины… Амина побежала за ней… назад, в огонь! — Проклятье! — вырвалось у Элоиз, короткое и горькое. Она оглянулась. Розалин, закончив бой, стояла, готовая к защите, её грудь тяжело вздымалась, кровь сочилась из пореза на щеке. — Розалин, прикрой тыл! И, не дожидаясь ответа, Элоиз ринулась в пылающее здание. То, что творилось внутри, было сущим адом, физическим проявлением самых мрачных кошмаров. Воздух сам по себе был огнём, каждый вдох обжигал лёгкие, высушивая слизистую, выжигая горло. Огонь ревел, выл, свистел и шипел. Деревянные балки потолка, объятые пламенем, обрушились вниз с оглушительным грохотом, поднимая тучи искр, которые жгли кожу. Деревяные стены пылали, краска пузырилась и слезала. Дым — густой, едкий, удушливый, с примесью сладковатого запаха гари — висел в воздухе тяжёлыми, колышущимися завесами, сквозь которые пробивались слепящие, танцующие отсветы пламени. Он застилал глаза, слепил, лез в нос, в горло, вызывая спазмы, рвотные позывы. Элоиз, заслоняясь согнутой в локте рукой, пробиралась вперёд, крича в оглушительный рёв, но её голос тонул в этом грохоте: — Амина! Амина! Отзовись! Отчаяние, холодное и липкое, начинало опутывать её сердце. Казалось, ничто живое не могло уцелеть в этом аду. Она уже повернула назад, чтобы искать другой путь, когда сквозь всеобщий треск и грохот услышала. Слабый, надрывный, полный слёз и ужаса голос: — Я тут… Госпожа… я тут! Она ринулась на голос, в большую детскую спальню, где стояли кровати для самых маленьких. Потолок здесь уже частично обрушился, завалив проход в соседнюю комнату горящими, дымящимися обломками. И посреди этого хаоса, как видение, стояла Амина. Она поднялась с пола, вся в саже, её светлые волосы почернели, спутались, лицо было исчерчено слезами и грязью, на щеке алел свежий ожог. На руках она, прижимая к груди, держала маленькую девочку лет трёх. Ребёнок выл от ужаса, зарывшись мокрым личиком в её запачканную дымом одежду. — Она… спряталась под кровать… я не могла её найти! — Амина говорила, надрываясь от кашля. Её голос был хриплым. Кашель — глубоким, лающим, выворачивающим наизнанку, разрывающим горло. Дым сделал своё дело. Элоиз подбежала к ней, охватывая рукой за талию. Девушка вся дрожала, её ноги подкашивались. — Нам надо выбираться. Немедленно! Она, поддерживая Амину, потащила её к выходу, тому, через который сама вошла. Та едва переставляла ноги, её тело сотрясали приступы кашля, она задыхалась, хватая ртом раскалённый воздух. — Сейчас, Амина, сейчас, не бойся, — повторяла Элоиз, не веря словам, чувствуя, как паника сжимает её горло. Они пробирались обратно через горящую прихожую, но путь был отрезан стеной огня. Очередная горящая балка рухнула, перегородив коридор, и теперь вокруг них пылало всё, выход казался невозможным. Они были в ловушке. Элоиз в отчаянии оглянулась, ища хоть какую-нибудь щель, но видела лишь сплошную завесу пламени. И вдруг, сквозь эту завесу, рассекая огненный хаос, навстречу им, прорвалась Розалин. Её плащ тлел, на щеке алела свежая, глубокая ссадина, волосы были опалены, но в глазах горел холодный, стальной огонь непоколебимой решимости. — Герцогиня! За мной! Здесь проход! Она действовала молниеносно. Увидев состояние Амины, которая уже теряла сознание от нехватки воздуха и кашля, Розалин просто подхватила её и взвалила себе на плечо, сильной рукой. Элоиз, не медля ни секунды, выхватила прачущую девочку из ослабевших рук Амины, прижала маленькое, горящее от жара тельце к своей груди и крикнула над рёвом огня: — Ведёшь! Я за тобой! Их бегство было последним, отчаянным актом этого кошмара. Розалин, с ношей за спиной, прокладывала путь. Элоиз, прижимая к груди ребёнка, следовала за ней вплотную, чувствуя, как дым выедает глаза, слепит, заставляет кашлять и сплёвывать чёрную, густую слюну. Дым был повсюду — едкий, чёрный, ядовитый. Он заполнял лёгкие, вызывая головокружение, слабость, спазмы в животе. Элоиз кашляла, спотыкалась о разбросанные по полу обгоревшие вещи, но не останавливалась, не отпускала из виду широкую спину Розалин. Мысль о том, что позади неё, на этом могучем плече, бьётся в кашле Амина, а у неё на руках живой, хрупкий комочек жизни, придавало ей силы, выжимаемой из самых глубин воли. И вот, наконец, после того, что показалось вечностью, перед ними возник спасительный прямоугольник двери, окутанный дымом, но ведущий в ночную прохладу. Они вывалились наружу, на холодную, влажную от росы траву, и рухнули на землю, задыхаясь и кашляя, не в силах сделать ни одного движения. Сёстры, уцелевшие и находившиеся снаружи, уже бежали к ним, неся воду и тряпки. Розалин первой пришла в себя. Она осторожно опустила Амину на землю. Девушка не могла говорить, не могла даже плакать. Её тело сотрясали мучительные, безостановочные, выворачивающие приступы кашля. Это был лающий, глубинный, раздирающий кашель, который рвался из самых обожжённых дымом бронхов. Она сидела на коленях, опершись руками о землю, и её выворачивало от напряжения; мышцы живота и диафрагму сводило судорогой. Слёзы текли из её покрасневших, воспалённых глаз ручьями, смешиваясь с сажей и грязью на щеках. Воздух со свистом входил в её опухшее горло и выходил обратно с хрипом. Она была жива, но каждое её дыхание было борьбой, каждая секунда — маленькой победой над смертью, пришедшей не в образе стали, а в образе удушливого смрада. Женщины обители немедленно окружили их. Одна из сестёр быстро приблизилась к Амине, пытаясь помочь: она обливала её лицо водой и заставляла делать глотки из глиняной чаши. Другая женщина аккуратно приняла из рук Элоиз ребёнка, которого герцогиня до сих пор инстинктивно прижимала к себе. Освободившись от ноши, Элоиз тотчас бросилась к Амине. Она опустилась на колени рядом с девушкой и, не заботясь о саже и грязи, принялась гладить её по спине и трясущимся плечам. Жест был неловким, но полным тревоги и нежности. Элоиз видела, как страдает послушница, и ощущала бессильную ярость от того, что огонь не пощадил и её. — Дыши, дитя, дыши, всё кончено… всё хорошо… Она подняла взгляд на Розалин, и в её глазах, налитых кровью от дыма, вновь вспыхнул холодный, командный огонь. — Нападающие? Розалин, тяжело дыша, вытерла окровавленный клинок о плащ и вложила его в ножны. Её лицо было усталым и суровым. — Все мертвы. Я обошла двор. Их было не так много. Человек десять. Странно… Нападающие будто пришли убить одного-двух, а не перерезать всех подряд. Это не похоже на набег. — Опознавательные знаки? Гербы? Знаки отличия? — Ничего. Утром проверим ещё раз, но я ничего не видела. Простые, качественные доспехи. Хорошее оружие. Наёмницы. Элоиз кивнула, продолжая гладить Амину по спине. Девушка постепенно успокаивалась, страшные приступы кашля сменялись прерывистыми, хриплыми всхлипами, она пыталась ровно дышать, заглатывая воздух. Элоиз окинула взглядом двор. Дети из приюта, окружённые жрицами и уцелевшими послушницами, рыдали, прижимаясь к ним, там же рядом были старики и больные, те кого успели вытащить из пристроек храма. Другие сёстры, сами перемазанные сажей, в крови, с обожжёнными руками, уже собирали раненых и убитых, относили их в сторону, подальше от жара догорающих построек. Их было не так много, но каждый лежащий силуэт отзывался в сердце Элоиз жгучим уколом вины. — Я думаю, они пришли за тобой, — наклонясь к самому уху Элоиз, сказала Розалин, чтобы не слышали другие. — Нападение на дороге было сильным… а теперь это. — Но зачем было поджигать храм? Убивать служительниц, детей, больных и стариков… — голос Элоиз дрогнул от ужаса и непонимания. — Не для этого они сюда пришли, — мрачно ответила Розалин, её взгляд скользнул по дымящимся руинам. — Их план был точечным: найти и убить нас. Всё пошло наперекосяк, когда дежурная послушница обнаружила их в жилом крыле. Она закричала. Одна из наёмниц, пытаясь её заставить замолчать, опрокинула свечу на сухое дерево и соломенную циновку. Пламя вспыхнуло мгновенно, перекидываясь на балки и перегородки… а паника сделала всё остальное. Она замолчала, глядя на то, во что превратился мирный храм. — Когда начался пожар и крики, сестры, думая, что на обитель напали варвары, попытались защищаться. Кто-то схватился за серпы, кто-то за кочерги… Наёмницы, оказавшиеся в ловушке между огнём и разъярёнными женщинами, ответили сталью. Резня началась сама собой. Их целью были мы, но получилось это… — Розалин с силой сжала эфес меча. — Получилась бойня, которую никто не планировал. Они искали нас в аду, который сами и создали по глупости. — По возвращении в замок необходимо немедленно выслать сюда помощь, — произнесла Элоиз, взглядом окидывая последствия ночного кошмара. — И тут она увидила как со стороны деревни, расположенной в долине, бегут люди с факелами. — Помощь идёт, — Произнесла Розалин. Элоиз поднялась оставив Амину на попечение сестер и подошла к группе раненых, над которыми склонились сёстры. И тут её взгляд упал на одну из лежащих фигур. Сердце Элоиз замерло. — О, нет… — выдохнула она, и в этом выдохе было столько отчаяния, сколько не было даже в самом пекле пожара. Это была Верховная Жрица. Старая, мудрая женщина, чья жизнь была неразрывно связана с этим храмом. Она лежала на земле, на животе пропитались тёмно-багровым пятном, которое медленно, неумолимо расползалось. Лицо её было цвета мела, губы побелели, веки были полуприкрыты. Рана была смертельной. Элоиз опустилась на колени рядом с ней и бережно взяла её холодную руку. Розалин стояла рядом глядя на умирающую. — Ваша Святейшество… — её голос дрогнул. — Сейчас вам помогут, держитесь. Жрица медленно, с усилием открыла глаза. Взгляд её был мутным, уходящим вдаль, но, упав на Элоиз, он обрёл последнюю, слабую искру осознанности. — Герцогиня… — Жрица говорила тихо. — Я… чувствую… что на пути к Великой Матери… — Я пришлю своих лекарей, лучших! — голос Элоиз сорвался, в нём зазвучала мольба. — Нет… — Жрица слабо покачала головой. — Я чувствую Её зов. Зов Нашей Матери… Наклонитесь, Ваша Светлость… Элоиз, сжав губы, наклонилась так низко, что её губы коснулись уха умирающей, а пряди её тёмных волос упали на окровавленную рясу. — Я всё знаю, — проговорила Жрица. В её голосе не было упрёка, лишь бесконечная, вселенская усталость и последняя, отчаянная настойчивость. — Амину… вы узнали в ней другую. Я слышала, как вы говорили с Розалин… Амина — это Сана. Ваша жена. - Старая женщина закрыла глаза на мгновение, собираясь с силами. — Я беседовала с вашей телохранительницей. Я знаю, что вы совершили по отношению к этому дитя. Как вы могли?.. — Слова повисли в воздухе. Элоиз выдохнула, и её сердце сжалось в ледяной ком от новой, сокрушительной волны вины. Она была не в силах пошевелиться, пригвождённая к месту этим тихим, беспощадным знанием. — Но… — Жрица снова заговорила, и её голос дрогнул. — Но я также видела, как вы смотрите на Амину. И я видела… тот поцелуй… Скажите же мне теперь. Здесь и сейчас. Перед лицом Великой Матери. Скажите, кто Амина — Сана для вас? Дочь убийцы вашей сестры, заложница вашей жестокой мести?.. Или та девушка, за которой вы, не раздумывая, шагнули в пламя? — Ваше Святейшество! — в голосе Элоиз прозвучала мольба. — Ответьте мне, Элоиз, — потребовала Жрица, и её пальцы, холодные и слабые, впились в рукав Герцогини. Элоиз закрыла глаза. Внутри неё всё рушилось. Стены, возведённые годами ненависти, вся её боль — всё рассыпалось в прах перед простым вопросом умирающей женщины. — Она… она важна мне, — голос Элоиз дрогнул, впервые за многие годы в нём послышалась неуверенность. — Я не причиню ей вреда. Я… я раскаиваюсь во всём, что сделала с ней. Во всей той жестокости… И клянусь, перед лицом нашей Матери, защищать и оберегать эту девушку. Клянусь… своей жизнью, своим титулом, всем, что у меня есть… — она вложила в эти слова всю оставшуюся искренность. Жрица слабо выдохнула. На её губах проступила бледная, прощальная улыбка. — Заберите её… Храм сгорел… — голос Жрицы был хриплым, прерывистым, каждый звук давался ей с мучительным усилием. — Куда её направят — не знаю… Здесь… здесь я её защищала… а что с ней будет на новом месте… — Она судорожно сглотнула, пытаясь поймать воздух, и её пальцы слабо сжали складки одежды Элоиз. — Амина такая ранимая… такая добрая… Заберите… и берегите. Вы видели её свет… не дайте ему погаснуть… не дайте ей всмоминить что вы сделали... — её глаза, полные мольбы и страха за девушку, уставились на Элоиз. Взгляд Жрицы затуманился. Рука разжалась и безвольно упала на землю. — Это… моя… последняя… просьба. — Она снова закашлялась, и на её подбородок выступила алая, пенистая кровь. — Я умираю… скоро встречусь с Богиней… и я попрошу её… простить вас за всё содеянное… Я молю, защитите это дитя… — Я сделаю всё, что в моих силах, Ваше Святейшество, — голос Элоиз прозвучал тихо, надрывно. — Позовите ко мне… Амину… — голос Жрицы был уже едва слышен. — Я велю ей уйти с вами… Не тревожьтесь, я не расскажу ей, кто вы, и не позволю ей вспомнить тот кошмар, который вы причиняли ей… Она замолкла, собрав остатки сил. Дыхание стало прерывистым, хрипящим. — Не зря… Великая Мать… даровала ей забвение… Не зря… — её глаза, помутневшие от близкой смерти, внезапно впились в Элоиз с последней пронзительной силой. — Позовите же её… Элоиз кивнула. Она поднялась, её колени дрожали, и медленно подошла к Амине. Девушка сидела на земле, всё её тело била мелкая, дрожь от пережитого кошмара и кашля. — Амина… — сказала Элоиз, и её голос, обычно такой твёрдый, стал тихим и мягким. — Тебе нужно подойти к Матушке. Она хочет поговорить с тобой. Амина подняла на неё заплаканные глаза. — Она… она умирает, — тихо произнесла Элоиз. Амина вздрогнула. Сжала губы, смахнула слёзы и, собрав последние силы, с невероятным усилием поднялась на ноги. Шатаясь, она сделала несколько шагов к тому месту, где лежала Верховная Жрица. Элоиз осталась стоять на колене, наблюдая, как Амина, превозмогая слабость и кашель, опускается на колени у изголовья умирающей, как та проговорила ей что-то, прижавшись губами к её уху, как Амина замерла, а потом её плечи снова начали трястись от рыданий. Она видела, как Амина взяла холодную руку Жрицы в свои и прижала её к щеке. И в этот миг Элоиз поняла, что всё изменилось. Навсегда. Пламя пожара, в котором сгорела её месть, очистило место для чего-то нового. Клятва, данная умирающей, была освобождением. Она смотрела на сгорбленную спину Амины и чувствовала острую боль ответственности.