Дважды твоя

Рассвет застал их среди пепелища. Ночной кошмар, пожиравший священные стены и души, наконец отступил, уступив место серому, безрадостному утру. Багровое зарево пожара сменилось бледным, жидким светом, который медленно растекался по окрестностям, озаряя картину полного, абсолютного разрушения. От величественного храма Великой Матери остались лишь почерневшие, дымящиеся остовы стен, похожие на обгоревшие, сломанные рёбра гигантского павшего зверя. Воздух по-прежнему был едким, но теперь к невыносимому запаху гари и тлеющего дерева примешивался сладковатый, тошнотворный дух мокрого пепла и ушедших жизней. Холодный утренний ветер, проносясь над руинами, разносил этот запах, въедавшийся в одежду, кожу и память. Лицо Элоиз было покрыто плотным слоем сажи и засохшей тёмной крови, глаза горели лихорадочным, бессонным огнём. Она смотрела, как деревенские женщины, спешно прибывшие с первыми ещё слабыми лучами солнца, перекладывают раненых на телеги и аккуратно, с немым благоговением, складывают в ряд тела погибших сестёр, накрывая их всем, что нашлось в спешке. Каждое такое движение было тихой частью обряда прощания. К ней подошла старейшина соседней деревни, женщина в возрасте. Её лицо было испещрено глубокими морщинами, но взгляд был суровым и решительным. Её руки, грубые и узловатые, крепко сжимали деревянный посох. — Мёртвых мы похороним, ваша светлость, — сказала она тихо, глядя на Элоиз с уважением. — Не переживайте. Мы совершим все обряды, как положено нашей Матери. Они обретут покой в земле. Элоиз кивнула, чувствуя, что её губы потрескались и пересохли от жары и криков, горло саднило от дыма. Её взгляд скользнул по длинному ряду бездыханных тел в белых, запачканных и прожжённых одеждах. — Детей, — её голос прозвучал хрипло, и она прочистила горло, заставляя себя говорить чётко, властно, как подобает герцогине, даже здесь, среди дымящихся руин. — Детей передайте семьям. Каждой семье, которая возьмёт ребёнка, я выплачу пособие на содержание. Щедрое пособие. Когда отстроят новый приют или найдутся места в других приютах, вы сможете передать сирот туда, если пожелаете. Но сейчас… сейчас моя единственная мысль — чтобы ни один ребёнок не остался без крова и тепла. Это моё первое распоряжение. Она видела, как малыши, маленькие, потерянные фигурки, жались друг к другу, их глаза, ещё полные вчерашнего ужаса, смотрели на взрослых с вопросом. Мир, который они знали, сгорел дотла за одну страшную ночь. — Сделаем, как вы приказали, ваша светлость, — поклонилась старейшина. — Жриц… послушниц… тоже приютите, — продолжила Элоиз, её взгляд блуждал по измождённым, потерянным лицам уцелевших сестёр. — Потом их распределят по другим храмам. Больных, стариков… ваша деревня — единственное ближайшее поселение. Средства я вам выделю, за это можете не переживать. Пошлите гонцов в соседние храмы, в ближайшие города, пусть заберут часть людей к себе, окажут помощь. Пусть знают, что Храм Святой Матери пал, но община жива. — Всё будет исполнено, — снова поклонилась старейшина. Герцогиня не бросала своих людей. Даже здесь, на пепелище, она оставалась правительницей, берущей на себя непосильную ответственность. Женщины, молча и сосредоточенно, принялись копать могилы для сестёр и отдельную — для нападавших, подальше от святого места. Женщины и старшие дети стали рассаживать сирот, стариков и раненых по телегам. Возникала тихая суета, прерываемая сдержанными рыданиями, утешительными шёпотами, окриками возниц, успокаивающих взмыленных лошадей, чуявших смерть и пожар. Элоиз, превозмогая слабость, снова подошла к тому месту, где лежали тела нападавших. Розалин, неотступная как тень, следовала за ней, её рука инстинктивно покоилась на рукояти меча. — Надо понять, почему, им нужна я. Да, у меня есть враги. У власти всегда есть враги. Но такая настойчивость… Такая целеустремлённость… Что им от меня нужно? Она замолчала. Вопрос завис в воздухе, не имея ответа. — Вернёмся в замок, — твёрдо сказала Розалин. — Я пошлю людей, лучших лазутчиков, прочесать окрестности, допросить всех, кто мог что-то видеть. Мы выясним, кто стоит за этим. Здесь, на пепелище, мы ничего не найдём. Элоиз не ответила. Её взгляд сам нашёл ту, о ком она думала, даже говоря об угрозах и политике. Маленькая, сгорбленная фигурка Амины, сидящая на корточках у тела Верховной Жрицы. Плечи девушки сотрясались от рыданий, которые, казалось, вырывались из самой глубины её израненной души. Она была воплощением горя, одинокой, хрупкой песчинкой в море страдания. — Ты слышала, что она сказала? — тихо спросила Элоиз, не отводя взгляда от Амины. — Её Святейшество просила вас позаботиться о девушке, — ответила Розалин, следуя за взглядом госпожи. — Это были её последние слова. Последняя воля. — Да, — выдохнула Элоиз. — Всё решилось само собой. Я забираю её с собой. В голосе Элоиз была только суровая, холодная решимость. — Ваша светлость, вы уверены? — в голосе Розалин прозвучала откровенная опаска. — Не проснётся ли в вас вновь… ваша старая боль? Ненависть? Сможете ли вы видеть в этом дитя не прошлое, а будущее? Элоиз медленно повернулась к ней. Её усталые глаза встретились с настороженным взглядом телохранительницы. — Розалин, пообещай мне кое-что. — Смотря что, ваша светлость, — Розалин не моргнув глазом выдержала её взгляд. — Убей меня, — просто и страшно проговорила Элоиз, глядя прямо в душу своей спутнице. — Убей меня, если я причиню ей вред. Если я подниму на неё руку. Если хотя бы одно моё слово заставит её снова сжаться от страха. Просто убей меня, Розалин. Розалин замерла. Она смотрела на свою госпожу, ища в её глазах хоть каплю неискренности. Но видела лишь бездонную усталость, боль и… странное, новое смирение. Элоиз кивнула, и в её плечах будто что-то ослабло, будто с неё сняли часть невыносимой ноши вины и гнева. Затем Розалин перевела взгляд на Амину. — Вы повезёте её в замок? — спросила Розалин. Элоиз задумалась, её взгляд снова устремился к Амине. Замок… Мрачные, холодные, давящие стены, где Амина была пленницей, где её унижали, где её свет едва не погас под гнётом ненависти Элоиз. Это было невозможно. Возвращение туда было бы равносильно новой пытке. — Нет, — твёрдо ответила она. — Не в замок. Моё южное поместье. На берегу моря. Оно и ближе отсюда, и… я не хочу, чтобы Амину хоть что-то напоминало о том, что случилось в замке. Замок для неё — место кошмара. В поместе о ней никто ничего не знает. Никто не напомнит. Нет, ни в коем случае не в замок... та... там она может все вспомнить... — Как прикажете, ваша светлость. Я подготовлю коней и снаряжение для пути. Нам нужно будет быстро миновать ближайший город. Розалин удалилась, а Элоиз, собрав остатки сил, направилась к Амине. Она шла медленно, походкой человека, несущего на плечах неподъёмный груз, и каждый шаг по выжженной земле отдавался в её сердце эхом прошлых ошибок и новым, острым чувством долга. Амина сидела на земле, всё ещё держа в своей худой, бледной руке холодную руку умершей Жрицы. Она тихо плакала, её слёзы оставляли чистые дорожки на грязных, испачканных сажей и пеплом щеках. — Амина, — тихо позвала Элоиз. Элоиз медленно и неловко опустилась на колени рядом, чтобы быть с ней на одном уровне. Амина подняла на неё заплаканные глаза. Она была грязна, её светлые волосы, лишённые покрова, спутались и почернели от копоти, на щеке краснел небольшой ожог. Простая, грубая роба послушницы висела на ней мешком, подчёркивая худобу и хрупкость. Она всхлипывала, и каждое её дыхание слышалось хриплым, сорванным шёпотом. — Что… что тебе сказала матушка? Перед тем как покинуть этот мир? — спросила Элоиз. Амина снова всхлипнула, сжав руку покойной. — Она… она сказала… чтобы я поехала с вами… что вы… вы защитите меня. — И ты… поедешь? — Элоиз затаила дыхание, ожидая ответа. Амина посмотрела на неё глазами, полными такой бездонной боли и такого страха, что Элоиз почувствовала, как сжимается сердце. В этих глазах не было доверия. Была лишь покорность судьбе и последней воле той, кого она любила как мать. — Амина, — снова начала Элоиз, вкладывая в свои слова всю ту нежность, на которую была способна. — Я клянусь, что не причиню тебе боли. Не обижу тебя. Ни словом, ни делом. Я клянусь Великой Матерью и всеми богами, что буду защищать тебя и оберегать. Я не дам твоему свету погаснуть. Я отвезу тебя в своё поместье на берегу южного моря. Там тепло, там шумят волны, там растут виноградники и оливы. Ты сможешь жить там так, как ты заслуживаешь. Как всегда заслуживала. Свободной. В безопасности. Она смотрела в глаза девушки, умоляя, ожидая. Амина медленно перевела взгляд на тело Жрицы, которое осторожно поднимали, чтобы отнести к свежевыкопанной могиле. В её взгляде была бесконечная тоска прощания. — Я… я сделаю, как меня просила матушка, — тихо проговорила она. — Я поеду с вами. Элоиз закрыла глаза с облегчением. — Хорошо. Амина, пойди, попрощайся. А потом нам надо выдвигаться. Амина едва заметно кивнула, поднялась на ноги и пошла вслед за телом жрицы, которое уносили. Элоиз смотрела на её тонкую, измученную кошмаром и бессонной ночью фигурку. Плечи девушки были безвольно опущены, она уже не рыдала, а лишь тихо всхлипывала — сил на большее у неё просто не осталось. Вернувшись к Розалин, Элоиз застала её седлающей двух оставшихся коней. Животные беспокойно переступали копытами, фыркали, глядя на дымящиеся развалины. — У нас только двое лошадей, — констатировала Розалин, туго затягивая подпругу. — Сейчас она слишком слаба, чтобы управлять лошадью. Я повезу её в своём седле. Розалин кивнула, глядя, как Амина, присоединившись к послушницам, молится над могилами. Её фигурка казалась такой маленькой и потерянной среди скорбящих. — В ближайшем городе купим ей одежду, — сказала Элоиз, глядя на грязную, прожжённую робу Амины. — Еды. И… нам где-то нужно будет остановиться, отдохнуть. Она не выдержит долгой дороги. — Тяжёлая ночь была, — просто констатировала Розалин, и в этих словах был целый океан усталости, боли и пережитого ужаса. Они обе молча наблюдали за завершающим актом трагедии. Телеги с детьми, стариками и ранеными, одна за другой, со скрипом колёс и приглушёнными окриками возниц, покидали пепелище, направляясь в сторону деревни. Мёртвые были преданы земле. Амина, закончив молиться, тихо прощалась с уцелевшими подругами — те, обняв её на прощание, с красными от слёз глазами усаживались в телеги. Пепелище постепенно пустело. Плач и крики стихли, сменившись гробовой, давящей тишиной, нарушаемой лишь потрескиванием остывающих углей. Амина на мгновение задержалась у свежего холмика земли, где покоилась Верховная Жрица. Она наклонилась и положила на сырую землю маленький, сорванный на опушке полевой цветок. Жест был до боли детским и бесконечно печальным. Затем она выпрямилась и медленно, не глядя по сторонам, пошла к ожидавшим её женщинам. Она шла через пепелище, и Элоиз смотрела на неё, затаив дыхание. Такая хрупкая. Такая измученная, обожжённая огнём и потерей всего, что у неё было. Такая бесконечно напуганная будущим, которое начиналось для неё вот сейчас, в это серое утро, среди развалин и пепла. Элоиз встретила её взгляд и протянула руку. И Амина, после мига колебания, доверчиво вложила свои тонкие пальцы в эту жёсткую, привыкшую к мечу ладонь.