Дважды твоя

— Нет… прошу… не бейте… — тихий, разорванный стон вырвался из груди Амины, заставив Элоиз И Розалин вскочить с постелей. В полумраке комнаты их взгляды встретились — в этом шепоте звучал такой страх, что по коже пробежали мурашки. Амина металась на смятой простыне, её тело извивалось в борьбе с невидимыми демонами. Худые руки судорожно взлетали к лицу, прикрывая голову от несуществующих ударов. — Не надо… пожалуйста… — снова простонала она, и в этом голосе слышалось отчаяние загнанного в угол зверька. Элоиз застыла на мгновение, ощутив, как сердце проваливается в бездну. Она узнавала каждый жест, каждый вздрагивающий мускул. Она видела эту пляску страха прежде — в ту ночь, когда сама дирижировала этим кошмаром. — Кошмар, — хрипло выдохнула она, поднимаясь. Ей не нужно было гадать, какой именно. Она знала его до последней судорожной гримасы. Это был её собственный кошмар, заботливо взращенный и подаренный Амине. Она опустилась на колени у кровати и осторожно перехватила тонкие запястья Амины. — Всё хорошо, Амина, — голос Элоиз дрогнул, но она заставила себя говорить ровно и тихо, как учат успокаивать испуганных животных. — Всё хорошо, просто дурной сон… Ты в безопасности. Я здесь. Я никому не дам тебя обидеть. Амина ещё какое-то время билась в её руках, дыхание её было частым и прерывистым, словно она бежала от невидимого преследователя. Затем тело внезапно обмякло, напряжение ушло, сменившись полным покоем. Дыхание постепенно выровнялось, и она снова погрузилась в глубокий, исцеляющий сон.

Элоиз не отпускала её руку. Она сидела на краю кровати, прислушиваясь к стуку собственного сердца — тяжёлым, глухим ударам, полным неизбывного стыда. — Это я, — проговорила она в гнетущую тишину, не глядя на Розалин. — Это всё я. Её душа… её душа помнит каждый мой удар, каждый унизительный взгляд. Память можно стереть, но страх… страх впивается в плоть. Он живёт в крови. В каждом непроизвольном вздрагивании. Я… я никогда не найду пути к искуплению. Никогда. — Ложитесь спать, ваша светлость, — тихо сказала Розалин. Её голос звучал непривычно мягко. — Я посижу с ней до утра. — Нет. — Элоиз покачала головой, её пальцы крепче сжали тонкую, хрупкую кисть Амины. — Нет, Розалин. Моя вина требует этого. И эту ночь… эту ночь я должна провести рядом с ней. Это единственное, что я могу для неё сделать. Единственное, что мне дозволено. Она не выпускала руку Амины до самого рассвета. Сидя неподвижно, она внимала каждому вздоху девушки. С каждым часом чувство вины проникало в Элоиз всё глубже, становясь неотъемлемой частью её существа — тяжёлым, ледяным камнем на дне души. Она наблюдала, как первый луч зари касается бледного лика девушки, и думала, что, быть может, её истинным покаянием являются не подвиги и не искупление, а эти долгие, безмолвные бдения у постели той, чей покой она когда-то отняла.

***

Рассвет застал Элоиз на том же месте. Амина спала теперь спокойнее, но тень пережитого кошмара всё ещё лежала на её лице. Они нашли приют в крошечной деревушке, в убогой комнате постоялого двора, чьи стены впитывали запахи дыма и старой соломы. Здесь, вдали от чужих глаз, можно было найти передышку, но покой оставался иллюзией. Девушка была измождена до предела — за время долгого пути она прижималась к твёрдой кирасе Элоиз и пребывала в беспокойном полусне, на грани забытья. Бессонная ночь в пылающем святилище, едкий дым, разъедавший лёгкие, гибель тех, кто был ей близок, — всё это сломило Амину. Ещё вчера её, почти бездыханную, внесли сюда, отпоили травяным отваром, Розалин омыла ее в деревянной кадке, а Элоиз раздобыла в местной лавчонке простое платье из грубого льна. Теперь Амина спала, и сон её напоминал малую смерть. Лицо, обычно озарённое внутренним светом, было мертвенно-бледным, с синевой под закрытыми веками. Время от времени она вздрагивала, губы её шептали нечто неразличимое, а из груди вырывался короткий, лающий кашель — отголосок дыма пожара. — Бедное дитя, — голос Розалин прозвучал приглушённо, нарушая тягостную тишину. — Сколько горя выпало на её долю… Элоиз сжала кулаки. — Вся эта боль — на моей совести. Я — её причина. — Через пару дней будем в поместье, там она получит должный отдых. И вам, ваша светлость, не мешает позаботиться о своей ране. Розалин бросила выразительный взгляд на бок Элоиз. На серой шерстяной тунике, чуть ниже рёбер, расплывалось алое пятно, медленно поглощающее ткань. — Проклятие, — Элоиз, стиснув зубы, сорвала пропитанную кровью повязку. Кожа под ней была воспалённой, края раны разошлись. — Её нужно промыть и перевязать, госпожа, — констатировала Розалин, уже раскладывая чистые бинты. Элоиз, подавляя стон, устроилась на стуле у запотевшего окна, сквозь которое с трудом пробивался жидкий свет утра. Она наблюдала, как Розалин привычными, точными движениями обрабатывает рану, и изо всех сил старалась не выдать, что каждое прикосновение отзывается в теле палящей болью. Внезапно за их спинами раздался испуганный, срывающийся шёпот. — Боги милостивые… Ваша рана! Обе обернулись. Амина сидела на кровати, сбросив одеяло. Её широко распахнутые глаза, в которых читалась и физическая слабость, и отголоски кошмара, были прикованы к окровавленному боку герцогини. — Это из-за вчерашнего! Из-за боя! — Девушка, забыв о собственной слабости, сорвалась с постели и, пошатываясь, устремилась к Элоиз. — Позвольте мне взглянуть! — Амина, успокойся, это просто царапина, — попыталась отмахнуться Элоиз, но девушка проявила неожиданную твёрдость. — Рана открылась! — её тонкие, холодные пальцы уже осторожно исследовали кожу вокруг раны, и это прикосновение, исполненное неподдельной заботы, заставило Элоиз вздрогнуть. — Нужна мазь. На основе окопника, пчелиного воска и сосновой смолы. Госпожа Розалин, не могли бы вы раздобыть? В такой деревне непременно должна быть травница. — Я как раз собиралась, но не решалась оставить герцогиню одну, — ответила Розалин, её взгляд метнулся между Элоиз и дверью. — Я… я останусь с ней, — заявила Амина, и в её тихом голосе вдруг прозвучали стальные нотки. — Я присмотрю. И если что… я сумею её защитить. Уголки губ Элоиз дрогнули в слабой улыбке. — Слышишь, Розалин? У меня появился личный страж. Ступай, я под надёжной защитой. Когда дверь за телохранительницей закрылась, в комнате воцарилась тишина. Амина не отходила от Элоиз, её взгляд, полный тревоги, скользил по уставшему лицу герцогини, задерживаясь на ее плотно сжатых губах. — Это не в первый раз, — хрипло проговорила Элоиз, желая разрядить напряжённость. — И уж точно не в последний. — Богиня едва не забрала вас тогда, — тихо, но настойчиво возразила Амина. — Вы лежали без памяти, в горячке… Я… я боялась, что вы не очнётесь. — Со мной ничего не случится, пока ты рядом, — неожиданно для себя вымолвила Элоиз. — А ты… как себя чувствуешь? Сможешь продолжить путь? Амина сделала глубокий вдох и кивнула, стараясь придать себе уверенности. — Да, госпожа. Я отдохнула. Я справлюсь. — Амина, прошлой ночью тебе снился кошмар, — произнесла Элоиз скрывая волнение. — Ты помнишь, что тебе снилось? Девушка опустилась на край кровати и внимательно посмотрела на герцогиню. — Нет, совершенно ничего не помню. Я знаю, что сны мои ужасны, я просыпаюсь после них разбитой, но не сохраняю их в памяти. Сёстры в обители часто будили меня, прекращая мои метания, и при пробуждении я сразу забывала что мне снилось. Матушка-настоятельница говорила, что мне является то, что было со мной прежде… — Амина тяжело вздохнула. — Тело моё покрыто шрамами. Матушка полагала, что со мной случилось нечто ужасное, и то, что я всё забыла, — величайшее благословение. Элоиз вздохнула. — Мне так жаль дитя… — ей исступлённо хотелось вымолить прощение у этого хрупкого создания, но она не смела нарушить клятву, данную Розалин и настоятельнице. «Не дай ей вспомнить», — прозвучал в её памяти голос Розалин, произнесённый в час её пробуждения. — Не просите прощения, не вы же причинили мне зло… — Элоиз вздрогнула всем телом, пропуская сквозь себя эти слова. «Это я, это всё я, ты просто не помнишь, о боги, что я совершила». Вернувшаяся Розалин прервала их беседу. В её руке покоилась небольшая глиняная баночка. — Вот. Деревенская знахарка оказалась сведуща в своём деле. Амина приняла баночку, приоткрыла крышку, вдохнула густой травяной аромат и кивнула, на лице её мелькнула тень облегчения. — Да, это именно то, что нужно. Её пальцы, прикасаясь к ране, преобразились — стали лёгкими, уверенными, знающими. Она бережно очистила воспалённые края, нанесла прохладную, умиротворяющую мазь и наложила свежую повязку с таким искусством, что та почти не стесняла движений. — Вот так, — Амина отступила на шаг, критически оценивая свою работу. — Теперь постарайтесь её не тревожить. И… — она посмотрела Элоиз прямо в глаза, — …умоляю, не бросайтесь в первую же схватку, что встретится на пути. — Я не ищу их нарочно, — ответила Элоиз. — Знаю, — улыбнулась Амина. Элоиз взяла у Розалин баночку и протянула её Амине. — А для твоего ожога сгодится? Та кивнула, набрала немного снадобья и аккуратно нанесла его на покрасневшую кожу щеки. — Сгодится. Шрам не останется. Всего лишь небольшой ожог. Не тревожьтесь из-за меня, госпожа. Она стояла перед Элоиз — хрупкая, бледная, с ожогом на щеке, в простом одеянии. Но в её глазах, уставших и исполненных пережитой боли, горел тот самый неугасимый внутренний свет. Свет, который Элоиз когда-то едва не погасила.