Дважды твоя

Три дня пути стали испытанием для всех троих. Рана Элоиз, постоянно тревожимая движением и тряской, воспалилась и ныла глухим, упрямым огнём. Края её никак не желали смыкаться, и каждое утро на повязке проступали свежие алые росчерки. Сама герцогиня, привыкшая к лишениям, стиснув зубы, переносила боль, но слабость брала своё — сон её был коротким и тревожным, а лицо под слоем дорожной пыли приобрело землистый оттенок. Амина же казалась тенью самой себя. Дорога, наложившаяся на не зажившую травму потери и ужас пожара, иссушила её. Она почти не говорила, цепенея в седле перед Элоиз, и лишь по ночам, в тесных комнатах придорожных постоялых дворов, её тело выдавало внутреннюю бурю — она вздрагивала, всхлипывала во сне, и её пальцы судорожно впивались в простыню. На вотрые сутки, видя, как девушка буквально тает на глазах, а рана Элоиз от каждого неловкого движения посылает по её лицу гримасу боли, Розалин без лишних слов пересадила Амину к себе в седло. Девушка, обессиленная, прильнула к ней спиной, и так, в полудрёме, и продолжила путь. И лишь к концу третьих суток, дорога, петлявшая среди холмов, покрытых виноградниками и серебристыми оливами, вывела их на последний подъём. Элоиз, почувствовав под копытом коня изменение грунта — с жёсткой, выбитой камнем тропы на ухоженную, мягкую подсыпку, — остановила лошадь. — Посмотри, Амина. Мы на месте. Девушка, дремавшая, уткнувшись лбом в плащ Розалин, медленно подняла голову. Её веки, отяжелевшие от усталости, разомкнулись. И замерли. Брови, тонкие поползли вверх от изумления. — О-о-о… — вырвалось у неё беззвучным, заворожённым выдохом. — Как… красиво… Картина, открывшаяся перед ними, и вправду стоила долгого пути. Поместье, белое, как морская пена, раскинулось на вершине холма, спускавшегося к самой воде. Оно не давило величием, как мрачный родовой замок Валларов, террасы, аркады, увитые глицинией и розами балконы словно вырастали из самой земли, утопая в буйстве зелени: тёмные кедры, стройные кипарисы, раскидистые фисташковые деревья. А за ними — бесконечное, ослепительное. — А это… море? — прошептала Амина, не отрывая взгляда от сияющей внизу лазури. — Оно такое… огромное. И блестит, как расплавленное серебро… Элоиз, наблюдавшая за её реакцией, мягко улыбнулась. — Ты разве никогда не видела моря? — Я не помню, — честно ответила девушка, и в её голосе не было горечи, лишь чистое, детское изумление перед грандиозностью мира. — Ничего такого… не помню. — Отдохнём с дороги, и я сведу тебя к воде. Ты, наверное, не помнишь, умеешь ли плавать? — Нет, госпожа, не помню, — смущённо призналась Амина, и лёгкий румянец тронул её бледные щёки. Они въехали во внутренний двор, вымощенный светлым, теплым песчаником. Элоиз, собрав волю в кулак, тяжело сползла с седла. Нога, коснувшись земли, подкосилась, и она едва удержалась, вцепившись в луку. В тот же миг рядом возникла Амина, выскользнувшая из объятий Розалин. Хрупкая, как тростинка, она инстинктивно подставила плечо. — О, боги, Амина, ты сама еле стоишь! — воскликнула Элоиз, пытаясь отстраниться. — Но ваша рана, — упрямо, почти сурово проговорила девушка, и в её потухших глазах вспыхнула знакомая искра целительницы. — Вы не должны так напрягаться. — Тебе самой нужна забота, дитя, — смягчив тон, сказала Элоиз, осторожно высвобождая руку. Её взгляд метнулся к старшей служанке, степенной женщине с умными, добрыми глазами и руками, привыкшими и к работе, и к ласке. — Милли... — Ваша милость, — женщина сделала реверанс, но взгляд её уже оценивающе скользнул по бледному, испачканному дорожной пылью личику Амины. — Господи, да она прозрачная, как фарфор! И вы… вид у вас, простите, не лучше. — Не причитай, Милли, мне нужно толко пару дней покоя — и всё придёт в норму. А вот о нашей гостье позаботься со всем твоим умением и сердцем. Это Амина. Она жила в обители Великой Матери и теперь вверена моему попечению. Я хочу, чтобы она чувствовала себя здесь в полной безопасности и покое. Чтобы каждый в этих стенах относился к ней с той же нежностью, с какой ты растила своих внучек. Милли кивнула, и её лицо расплылось в материнской улыбке. Она мягко обняла за плечи смущённую, растерянную Амину. — Будет исполнено, ваша милость. Мы все её согреем. Такая милая пташка… Пойдём, дитя, тебе нужна теплая ванна и чистая постель. — Отведи её в купальни, — дала последнее указание Элоиз. — Лекаря так же вызовите. Как только она прибудет, пусть сначала осмотрит Амину, а затем немедленно является ко мне с докладом. — А вы, ваша светлость? — снова спросила Милли, не отпуская девушку. — Я приму ванну позже и покажу рану лекарю. Но сначала — Амина. Мне нужно знать, что с ней всё в порядке. Герцогиня сделала шаг к девушке, которая стояла, робко озираясь, словно попав в незнакомый, слишком яркий мир. Элоиз наклонилась, стараясь казаться спокойной и уверенной. — Не бойся, Амина. Милли — сама доброта. Она отведёт тебя в купальни, ты смоешь с себя дорожную усталость, а потом тебя проводят в комнату. Я скоро зайду проведать тебя. Хорошо? Девушка молча кивнула, сжимая в руках край своего потрёпанного платья. Потом, словно вспомнив что-то важное, подняла на Элоиз тревожный взгляд. — А вы?.. Вам нужно обработать раны. Сердце Элоиз дрогнуло от неожиданного тепла. Даже здесь, на краю собственных сил, эта девушка думала о ней. — Лекарь осмотрит нас обеих, — успокоила она, и улыбка на этот раз была искренней и мягкой. — У нас здесь замечательный врач. Не волнуйся ни о чём. Иди с Милли. Амина, ещё раз оглянувшись, позволила служанке увести себя в прохладную полутьму широких каменных сводов. Элоиз смотрела ей вслед, пока хрупкая фигурка не скрылась за дверьми. Лишь тогда она позволила себе расслабиться, судорожно прижав ладонь к воспалённому боку. Боль, заглушённая адреналином и заботой о другом, хлынула с новой силой. — Розалин, — позвала она, и голос её прозвучал устало, но чётко. Телохранительница, отдававшая коней стремянному, мгновенно оказалась рядом. — В столовой — та большая картина с видом моего замка. Её нужно убрать. Сейчас же. Пройдись по всем комнатам, особенно по тем, куда Амина может зайти. Убери всё, что может хоть как-то напомнить ей о том месте. Картины, гобелены, безделушки, оружие… Всё. И поговори с прислугой. Каждой. Никаких упоминаний о Сане. Никаких историй, никаких намёков. Она — Амина, наша гостья из обители. И точка. — Будет исполнено, ваша светлость, — кивнула Розалин. Ни тени удивления, ни лишних вопросов — лишь холодная, профессиональная готовность. Она развернулась и зашагала в дом, её твёрдые шаги отдавались эхом по камню. Элоиз, превозмогая слабость, двинулась следом. Каждый шаг отдавался пульсирующей болью в боку, но остановиться она не могла. Её острый взгляд, острый, выхватывал детали интерьера, знакомого до мельчайших трещин в штукатурке. Просторный холл, залитый солнцем, падающим сквозь высокие окна. Светлые стены, украшенные фресками с морскими пейзажами и мифологическими сценами. И — там, в нише… — Лизи! — её голос, резкий и властный, заставил вздрогнуть молодую служанку, суетившуюся с вазой цветов. Девушка замерла, широко раскрыв глаза. — Эту картину. С утёсом и горной рекой. Немедленно убери. И ту, в голубой гостиной — портрет моей матери. И миниатюру с сестрой из моей библиотеки. Всё. — Ваша светлость? — Лизи нерешительно переступила с ноги на ногу. — Вы уверены? Даже портрет госпожи Лили?… — Абсолютно уверена, — отрезала Элоиз. Боль и усталость делали её резкой. — Всё. И чтобы к вечеру здесь не осталось ничего, что могло бы напоминать мой родовой замок. Поняла? Служанка, побледнев, кивнула и бросилась исполнять приказ. Элоиз медленно поднялась по широкой лестнице, держась за резные перила. Казалось, каждый мускул в её теле кричал о необходимости немедленно рухнуть на ближайшую мягкую поверхность. Но она продолжала осмотр. Голубая гостиная, будуар, маленькая читальня… Её память, тренированная годами командования и стратегического планирования, выискивала малейшие детали: серебряный кубок с гербом Валларов на камине убрать , шкатулка из чёрного дерева, привезённая из замка убрать, даже узор на одном из ковров показался ей знакомым, как в замке убрать. Она остановилась на площадке между этажами. Отсюда был виден внутренний дворик с фонтаном, где уже суетились служки, разнося свежее бельё и кувшины с водой. И сад, спускающийся террасами к морю. И само море — бескрайнее, успокаивающее, обещающее забвение. «Забвение, — горько подумала она. — Для неё — благословение. Для меня — тюрьма». Она представила себе Амину сейчас. Тихую, покорную, доверяющуюся рукам чужих женщин. Девушку, которая боится даже собственных снов. Девушку, в глазах которой она когда-то видела только ужас. А теперь… Теперь она видела растерянность, благодарность, заботу. И этот хрупкий, необъяснимый свет, который, казалось, горел тем ярче, чем больше тьмы его окружало. Элоиз глубоко вздохнула, заставляя боль отступить на второй план. Она не имела права на слабость. Не сейчас. Она создала этот узел из вины, страха и надежды. И теперь должна его распутать. Или, по крайней мере, сделать так, чтобы он не затянулся петлёй на шее той, кто уже пострадал больше, чем кто-либо заслуживает. Элоиз твёрдыми шагами, хотя каждый из них давался ценой невероятных усилий, направилась в свои покои. Нужно было умыться, переодеться, приготовиться к визиту лекаря. А потом — проверить Амину. Убедиться, что комната ей нравится, что постель мягкая, что в окнах её комнаты видно море. И что на этих стенах, в этом воздухе, в самом ритме этого дома нет ни единого намёка на тот мрачный северный замок, где когда-то закончилось детство одной девушки и начался кошмар другой. Здесь должен был начаться новый отсчёт. Для них обеих. Она зашла в свою спальню — просторную, светлую, с балконом, выходящим прямо в сад. Здесь тоже были изменения. Исчез тяжёлый гобелен с батальной сценой, убраны доспехи на подставке, даже любимый кинжал в серебряных ножнах пропал с прикроватного столика. Розалин работала быстро и тщательно. Элоиз подошла к умывальнику и плеснула в лицо холодной воды. Вода смыла пыль дороги, но не тень усталости под глазами. В зеркале на неё смотрела не непобедимая герцогиня Валлар, а измождённая женщина с глазами полными боли и решимости. «Ничего, — сказала она своему отражению. — Здесь, у моря, всё будет иначе. Здесь мы обе сможем залечить раны. Или, по крайней мере, научимся с ними жить». Она распахнула дверь на балкон. Тёплый, солёный ветер с моря ворвался в комнату, принеся с собой запах цитрусовых цветов, нагретых камней и далёкой, бескрайней свободы. Элоиз закрыла глаза, позволив ветру обвевать её лицо.