Дважды твоя

Тяжесть, осевшая в костях за три дня пути, начала понемногу отступать после тёплой ванны и смены грубой дорожной одежды на простое, но мягкое платье из тонкого льна. Элоиз, высушив волосы перед открытым окном своей спальни, чувствовала, как усталость медленно превращается в глухую, ноющую потребность в сне. Однако покой мог подождать. Сначала она должна была убедиться что с её гостьей все хорошо. Она вышла в коридор — прохладный, залитый последними лучами заходящего солнца, которые ложились длинными золотыми полосами на полированный камень пола. Воздух здесь пах не дымом и пылью, а свежим воском, травами, разложенными в блюдцах для аромата, и едва уловимым, знакомым запахом самого дома — соли, солнца и старого доброго дерева. Из покоев Амины ей навстречу вышли две молодые служанки. Одна несла медный таз с мутной водой, другая — сложенные в аккуратную стопку полотенца. Лицо последней было красно от слёз, она торопливо утирала щёки краем фартука. — Лекарь ещё у нашей гостьи? — спросила Элоиз, останавливаясь. Голос её прозвучал тише обычного, но в нём была привычная властность. Девушка, плакавшая, всхлипнула и кивнула, не решаясь поднять глаза. — Она уже закончила осматривать госпожу Амину. Я сейчас… я сейчас позову её. — Ты чего слезы льешь, Луиза? — мягче спросила Элоиз, узнав служанку. Та снова всхлипнула, сжимая полотенца так, что костяшки пальцев побелели. — Лучше… лучше пусть вам сама госпожа Леония всё расскажет, ваша светлость. Сделав реверанс, девушки поспешили скрыться в тени бокового прохода. Через мгновение из покоев Амины появилась Леония — пожилая, но прямая, как кипарис, женщина с седыми, туго заплетёнными волосами и проницательными, тёмными глазами. Лицо её, обычно спокойное и сосредоточенное, было омрачено глубокой озабоченностью. — Ваша светлость, — поклонилась она. — Как она? — вопрос прозвучал резко, выдавая напряжение, которое Элоиз пыталась скрыть. — Отдыхает, — отрезала Леония, и в этом слове было больше смысла, чем в долгом докладе. — Устала до изнеможения, истощена, силы на исходе. Вы правильно сделали, что привезли её сюда, на юг. Солнце и покой — лучшие лекари для такой хрупкости. Элоиз почувствовала, как сжавшиеся было лёгкие немного отпустили. — Она скоро придёт в себя? — Дня три, может, четыре — только покой. Постельный режим. Потом можно будет выходить её в сад, на веранду — пусть греется на солнце, дышит морским воздухом. Но, ваша светлость, — Леония сделала шаг вперёд, и её взгляд стал непреклонным, — у меня есть другие вопросы. Сердце Элоиз упало. Она кивнула, давая продолжать, хотя каждый инстинкт кричал ей остановить этот разговор, убежать, спрятаться. — У девушки… — Леония запнулась, подбирая слова, что для этой всегда точной женщины было нехарактерно. — На её теле множество старых шрамов. Очень много. Вся спина и бёдра покрыты старыми рубцами от плети. Глубокие, застарелые. Они останутся с ней навсегда. Я могу дать мазь для смягчения рубцов, но скрыть их… Следы эти не скрыть. Тот, кто это сделал… — она замолчала, сжав губы, и в её глазах мелькнула редкая для неё ярость. — Это было чудовищно. Даже на войне я редко видела такое. Элоиз стояла недвижимо, в ушах у неё звенело. Она знала о шрамах. Она их и нанесла. Но слышать это от постороннего, от профессионала, измеряющего страдания с холодной клинической точностью, было иным. — Другие следы, — продолжала Леония, и её голос смягчился, но стал ещё более безжалостным в своей ясности. — Она упала с высоты. Были сложные открытые переломы, которые срастались уже без должного ухода. Шрамы на рёбрах, на руках, старый, глубокий рубец на затылке… Ваша светлость, тело этой девушки — это карта невыразимых страданий. Что вам о ней известно? — Её… — голос Элоиз сорвался. Она прочистила горло, чувствуя, как ком подступает к самому горлу. — Её выходили жрицы обители Великой Матери. Её нашли на берегу горной реки. Всё. Это всё, что я могу вам сказать. Леония смотрела на неё долгим, пристальным взглядом, в котором читалось недоверие, но и понимание, что дальше этого пути нет. — После таких травм, после всего, что с ней случилось, ей потребуется постоянный, бережный уход до конца дней, — сказала она наконец, и в её словах не было осуждения, лишь констатация факта. — Здоровье её подорвано. Никаких тяжёлых работ. Никакого холода — старые переломы будут ныть при каждом похолодании. Она… она очень хрупкий сосуд, ваша светлость. — Она останется здесь, в этом поместье, — твёрдо произнесла Элоиз, и её глаза вновь обрели привычную сталь. — Навсегда. А вы, Леония, будете наблюдать за ней. Всё, что потребуется — любые лекарства, средства — я закажу. Деньги не имеют значения. — Я сделаю всё, что в моих силах, чтобы облегчить её жизнь, — кивнула Леония. Потом она снова наклонилась чуть ближе, понизив голос. — Есть ещё одно. Девушка упоминала, что не помнит ничего из прошлого. У меня есть некоторый опыт работы с подобными состояниями. Есть методики, травяные настои, которые могут помочь памяти… — Нет! — слово вырвалось у Элоиз с такой силой, что эхо отозвалось в каменном коридоре. Она сама вздрогнула от резкости собственного голоса, но тут же продолжила, уже тише, но с той же непреложной решимостью: — Нет. Не трогайте её память. Настоятельница обители, где она жила, считала, что эта потеря — благословение свыше. Не смейте ей напоминать. Не смейте будить в ней вопросы о том, откуда эти шрамы. Я привезла её сюда, чтобы дать ей новую жизнь. Покой. Возможность быть счастливой. Пусть живёт, не оглядываясь назад. Долгая пауза повисла между ними. Леония изучала лицо герцогини, и в её взгляде постепенно угасало профессиональное любопытство, уступая место чему-то более глубокому и печальному. — Она вам небезразлична, — констатировала она. Элоиз не стала отрицать. Она лишь кивнула, и в этом движении была вся её усталость, вся её вина и вся её новая, странная надежда. — Я хочу, чтобы она обрела здесь мир. Чтобы её душа наконец получила покой. — Хорошо, — просто сказала Леония. Её взгляд упал на руку Элоиз, которой та всё ещё бессознательно прижимала к боку. — Теперь о вас. Мне сказали, что вас тоже необходимо осмотреть. — Рана в боку. От меча. Достаточно глубокая, чтобы доставить массу хлопот и надолго уложить в постель, но недостаточно серьёзная, чтобы убить, — с лёгкой, кривой улыбкой ответила Элоиз. — Идеальный баланс, как говорится. — Мне нужно её увидеть. — Обязательно. Но сначала я хочу поговорить с Аминой. Подождите меня в моих покоях. Луиза! — служанка, выглянувшая из-за угла, подбежала. — Отведи госпожу Леонию в мою спальню. Я подойду скоро. Когда шаги Леонии и служанки затихли в коридоре, Элоиз на мгновение закрыла глаза. Она чувствовала дрожь в коленях — не от слабости, а от того потока ужаса и стыда, что обрушился на неё. Карта страданий. Чудовищно. Навсегда. Каждое слово Леонии вонзалось в неё, как отравленное лезвие. Она сделала глубокий вдох, выпрямила плечи и толкнула дверь в комнату Амины. Комната была залита тёплым, янтарным светом заката. Воздух в ней пах свежим бельём, травами и слабым, едва уловимым ароматом лаванды — Милли, должно быть, положила мешочек с ней в постель. Амина не спала. Она лежала на высоких подушках, укрытая лёгким шёлковым покрывалом, и её широко раскрытые глаза медленно скользили по стенам, по высокому потолку с лепниной, по узорным шторам, колышущимся от лёгкого ветерка с моря. На ней было чистое ночное платье из мягкого батиста, её светло русые волосы были аккуратно расчёсаны и лежали на подушке распущенным сияющим шлейфом. Она была бы абсолютно, ослепительно прекрасна, если бы не мертвенная бледность кожи, не синева под глазами и не тот маленький, розовый ожог на щеке, который теперь почти зажил. Увидев Элоиз, она инстинктивно попыталась приподняться. — Нет, нет, не двигайся, дитя, — мягко, но твёрдо произнесла Элоиз, подходя к кровати. Она опустилась на край, стараясь не потревожить девушку. — Тебе предписан строгий постельный режим на несколько дней. Понятно? Амина послушно кивнула, но её глаза тут же с тревогой перебежали на фигуру герцогини. — А вас? Вас уже осмотрели? — Сейчас осмотрят. Не беспокойся обо мне. — О, нет… вас надо было осмотреть в первую очередь! — в голосе Амины прозвучала настоящая паника. — Я просто устала, а вы серьёзно ранены… Что-то тёплое и острое, одновременно сладкое и болезненное, сжало сердце Элоиз. Она невольно улыбнулась, и в этой улыбке была вся её израненная нежность. — Ты настоящий ангел, Амина, — прошептала она. — Переживаешь обо мне, а я… — Она запнулась, не в силах выговорить: «а я не заслуживаю и тени твоей заботы». — А я уже почти в порядке. Она посмотрела на девушку, такую хрупкую в огромной кровати, и странное, непривычное чувство умиротворения смешалось в ней с виной. Здесь, в этой солнечной комнате, далёкой от ужасов прошлого, Амина казалась не жертвой, не напоминанием о преступлении, а просто… девушкой. Милой. Беззащитной. Нуждающейся в покое. — Ты поспи сейчас, — сказала Элоиз, и её голос сам собой стал тише, ласковее. — Тебе принесут ужин прямо сюда, покормят. Отдыхай, милая… Сама произнеся это слово, она внутренне удивилась. «Милая». Оно сорвалось с её губ само собой, без усилия, без фальши. И оно было правдой. Амина и правда была милой. В своей тихой стойкости, в своей заботе, в самой своей хрупкости. — Прислуга будет рядом по первому твоему зову, — Элоиз указала на шёлковый шнурок у изголовья кровати. — Пока не пытайся вставать и выходить из комнаты. Поместье большое, ты можешь запросто заблудиться. Завтра утром я сама приду и посижу с тобой, а когда ты ты будешь чувствовать себя лучше я покажу тебе всё. Хорошо, Амина? — Да, ваша светлость, — девушка улыбнулась своей робкой нежной улыбкой. — Молодец, — снова само собой вырвалось у Элоиз. Она не удержалась, протянула руку и очень осторожно, почти невесомо, провела тыльной стороной пальцев по здоровой щеке Амины. Девушка смутилась, её ресницы дрогнули, и она опустила глаза, но не отстранилась. В её позе не было страха — лишь лёгкая, смущённая неловкость. Элоиз медленно поднялась с кровати. — Отдыхай, дорогая, — сказала она уже у двери. Она вышла в коридор, мягко закрыв за собой дверь. Прислонилась спиной к прохладной деревянной панели, чувствуя, как трясётся её собственная рука — которой она токо что коснулась щеки Амины. В груди бушевал ураган из противоречивых чувств: сжигающий стыд за совершенное и щемящая нежность и эта новая, хрупкая, как первый весенний лёд, решимость — защитить, согреть, дать забыть. Она оттолкнулась от двери и твёрдыми шагами направилась в свои покои, где ждала Леония. Осмотр раны. Но теперь у неё внутри горел маленький, тёплый огонёк — образ той тихой, милой улыбки и доверчиво опущенных ресниц. Это было мало. Это было ничто по сравнению с той бездной, что она когда-то вырыла. Но это было начало. Первый шаг на долгом, трудном пути, который она теперь должна была пройти. Не для искупления — искупить это было невозможно. А просто потому, что иного пути у неё не оставалось.