Дважды твоя

— Амина… Амина, проснись. А то потом, ночью, сон к тебе не придёт. Голос был тихим, бережным, почти неслышным над мерным шумом прибоя и шелестом сосен. Амина медленно открыла глаза, и мир, который явился ей, был соткан из золота и лазури. Над ней, заслоняя собой ослепительное садящиеся солнце, склонилась Элоиз. Не грозная герцогиня в латах, а просто женщина в простом платье из светлого льна, с распущенными, чуть влажными от морского ветра тёмными волосами. В её глазах, обычно таких жёстких и уставших, светилось нечто новое — мягкая, осторожная нежность. — Я уже третий день отсыпаюсь, госпожа, — прошептала Амина, её голос был хрипловатым от долгого безмолвия и сна. — Вы правы… высплюсь днём — потом ночь кажется бесконечной и пустой. — Лекарь разрешила тебе гулять. Ты уже достаточно окрепла. Я хочу предложить тебе спуститься к морю. Слова эти, такие простые и будничные, прозвучали для Амины невероятно заманчиво. Амина приподнялась с глубокого плетёного кресла, в котором до этого дремала, убаюканная солнцем и пением цикад. Лёгкое покрывало соскользнуло с её колен и упало на траву. В её движении не было прежней болезненной осторожности, лишь лёгкая, грациозная медлительность выздоравливающего. — К морю? Правда, можно? — В её глазах все ещё отуманенных сном, вспыхнули настоящие искорки восторга. Она была похожа на ребёнка, которому пообещали чудо. — Конечно. Здесь есть тропинка. Она пологая, но я помогу, если нужно. Мы не будем спешить. Амина, не скрывая радости, накинула на плечи тонкую шаль цвета морской волны. Тропинка вилась меж гигантских валунов, поросших серебристым лишайником, и зарослей дикого можжевельника, источающего терпкий, чистый аромат. Элоиз шла впереди, время от времени оборачиваясь и протягивая руку, чтобы поддержать Амину на особенно крутом повороте. Но её помощь почти не требовалась — девушка двигалась легко, с любопытством разглядывая мир вокруг. Её взгляд ловил всё: нежные, похожие на фарфор, чашечки цветов, прячущихся в расщелинах камней; тяжёлую гроздь дикого винограда, свисающую с древней каменной стены; стремительную ящерицу, мелькнувшую в траве. Она замирала, заслышав над головой оглушительный, ликующий хор птиц, хрипловатые крики чаек, режущий, одинокий клекот орлана высоко в синеве. Каждый звук, каждый запах был для неё откровением, буквой в книге мира, которую она только начинала читать. И вот тропинка сделала последний изгиб, сосны расступились, и оно предстало перед ней во всей своей необъятной, ослепительной мощи. Море. Амина замерла на краю небольшого песчаного обрыва, словно её ноги вросли в землю. Глаза её, и без того большие, стали казаться бездонными. Она не сказала ни слова, а лишь медленно выдохнула. — О, Боги… — наконец прошептала Амина, и голос её дрогнул. — Как же… как же это красиво… Мне кажется, я никогда не была на море. Я не забыла его… я просто, наверное, никогда его не видела. Как можно было бы забыть такое? Она не могла оторвать взгляда. Это была не просто вода. Это была стихия, живая и дышащая. Лазурная вблизи, переходящая в сапфировую, а затем в густо-фиолетовую даль, где она сливалась с небом в сияющем, размытом горизонте. Поверхность искрилась под солнцем миллиардами алмазных бликов, и каждый из них казался обещанием. Широкая полоса песка, золотистого и тёплого, мягко уходила в воду. А над всем этим раскинулось небо, пронзительно-чистое, с редкими, будто нарисованными кистью, барашками облаков. Начинался закат. У горизонта небо вспыхнуло первым румянцем — нежно-розовым, персиковым, алым, и эти краски медленно растекались по воде, окрашивая её в тона драгоценных камней. — Пойдём, Амина, — тихо сказала Элоиз, протягивая руку. — Подойди ближе. Амина доверчиво схватилась за её пальцы. Они спустились по узкой тропке, вырубленной в песчанике, на пляж. Песок был мягким, чуть влажным у кромки воды и горячим. Амина наконец оторвала взгляд от горизонта и посмотрела под ноги. — Пойдём к воде. Снимай обувь, — предложила Элоиз, уже стягивая свои кожаные сандалии. Амина послушно сбросила лёгкие туфли и сделала первый шаг босиком. Её ступня утонула в песке, и она ахнула от неожиданного ощущения — тепла. Она сделала ещё несколько шагов, медленно, впитывая каждое ощущение, и остановилась у самой кромки, где тончайшая плёнка воды набегала на песок, оставляя кружевной след. — Я… я могу зайти? — спросила она, глядя на Элоиз. — Ну, конечно, Амина. Зачем же я тебя сюда привела? Делай что хочешь. Можешь даже искупаться, если захочешь. — Я не уверена, что умею плавать, — призналась Амина, но её ноги уже делали это за неё. Она постояла секунду, наблюдая, как вода омывает её ступни, оставляя на коже мелкие крупинки песка, и затем вошла по щиколотку. Холодок заставил её вздрогнуть и издал короткий, счастливый взвизг. — Какая тёплая! — воскликнула девушка. Она покрутила ступнёй, наблюдая, как вода расступается, как песок уходит из-под пятки. — Но я не уверена, что хочу зайти дальше… — Ничего страшного. Просто погуляй по берегу. Я не буду тебе мешать. Элоиз отступила на несколько шагов и опустилась на тёплый песок, подставив лицо последним лучам солнца. Но её взгляд не отрывался от Амины. Она наблюдала, затаив дыхание, как эта девушка, ещё недавно напоминавшая сломанную тростинку, начинает оживать. Амина бродила вдоль кромки моря, она то шла медленно, задумчиво, то вдруг делала несколько резких, почти танцующих шагов, убегая от набегающей волны, и тогда её смех, подхваченный ветром, разносился по пляжу. Она наклонилась и подняла ракушку — перламутровую, закрученную в спираль, — и приложила её к уху, и её лицо озарилось удивлением и восторгом от услышанного в ней шума. Девушка писала что-то пальцем на влажном песке и смотрела, как волна стирает её послание, или просто стояла, лицом к ветру, закрыв глаза, и вдыхала полной грудью воздух, пахнущий солью, водорослями и бесконечной свободой. Элоиз смотрела на неё, и в её груди происходило что-то странное и необъяснимое. Чувство, которое она не могла назвать, разливалось теплом, щемящим и сладким. Она вспоминала другое лицо этой девушки. Искажённое страхом. Заплаканное. Молящее о пощаде, которую она не давала. Она вспоминала, как когда-то, в пылу мести и ярости, находила в этом ужасе какое-то извращённое, горькое удовлетворение. Как могла она? Как могла она, видя эту боль, эту беззащитность, черпать в них силу? А сейчас… Сейчас она смотрела на лицо, сияющее чистым, ничем не омрачённым, счастьем. На улыбающиеся губы, на глаза, в которых отражалось небо и море, а не тень страха. И Элоиз поняла с внезапной, ослепительной ясностью: она никогда, ни за что не хочет видеть это лицо иным. Она хочет видеть его вот таким — мирным, удивлённым и радостным. Она хочет, чтобы этот свет никогда не гас. И если для этого потребуется удерживать целый мир на расстоянии, если нужно будет вырвать с корнем каждое тёмное воспоминание, замуровать каждую щель, через которую может просочиться прошлое, — она сделает это. Она построит для этой девушки крепость из тишины, морского ветра и солнечного света. Она станет стражем у её покоя. Потому что в этом сияющем лице она, Элоиз Валлар, видевшая кровь и предательство, познавшая только власть и долг, вдруг увидела нечто бесконечно более ценное. Увидела хрупкий, живой смысл, ради которого стоит дышать. Ради которого можно попытаться стать другим человеком. Или, по крайней мере, тем, кто способен защитить этот свет от любых, даже своих собственных, демонов. Амина, нагулявшись, вернулась к ней, её платье было мокрым по подол, а щёки раскраснелись от ветра и восторга. Она села рядом на песок, не говоря ни слова, просто глядя на закат, который теперь полыхал на горизонте во всём своём багрово-золотом великолепии. Тишина между ними была не пустой, а наполненной — шумом волн, криками птиц, биением двух сердец, одно из которого медленно залечивало раны, а другое — только начинало понимать тяжесть и красоту своего нового обета. Солнце коснулось воды, растеклось по горизонту жидким огнём, и длинные тени побежали по песку. Но в сердце Элоиз, вопреки наступающим сумеркам, светило своё, новое, неугасимое солнце.