Дважды твоя

День в поместье начался с тишины, нарушаемой лишь дальним шумом прибоя и щебетом птиц в саду. Утро началось визитом Леонии, которая с привычной деловитостью осмотрела рану Элоиз, отметила хороший цвет лица и разрешила герцогине заниматься делами поместья. Затем герцогиня удалилась в свой кабинет с прибывшим курьером и наконец — с Розалин. Амина брела по коридору, ощущая лёгкую потерянность, когда заметила вдали, в окне залитого солнечном светом кабинете, две фигуры. Элоиз, высокая и прямая, в простом тёмно-синем платье, жестом что-то поясняла. Розалин, неотступная тень, слушала, кивая, её лицо было сосредоточенным. Они говорили о чём-то важном, о делах о королеве, о долге. Мир, который казался таким прочным здесь, у моря, всё ещё держался на этих тихих, деловых разговорах. Амина не решалась приблизиться, чувствуя себя чужой в этой сфере ответственности и власти. Она просто смотрела, как солнечные лучи, пробиваясь сквозь высокие окна, кладут на полированный камень пола длинные, золотые прямоугольники, в которых кружились пылинки. Оставшись наедине с тишиной поместья, она предалась бесцельному, но приятному блужданию. Это не было тоскливым шатанием — это было медленное, внимательное изучение нового мира. Она заглядывала в полуоткрытые двери: вот светлая комната для рукоделия с пяльцами и корзинами шерсти; вот маленькая библиотека с низкими полками, пахнущая старой бумагой и кожаными переплётами; вот зимний сад, где даже сейчас цвели какие-то незнакомые ей белые цветы с тяжёлым, сладким ароматом. Прислуга, встречавшаяся ей, не суетилась и приветливо улыбалась, иногда Амине кивали, продолжая своё дело. Здесь царила атмосфера доброжелательного порядка. Амина наблюдала, как садовница, седая, коренастая женщина с загорелым лицом, обрезала розы, её движения были точны и бережны. Как двое юных служанок, перешёптываясь и смеясь, несли в погреб корзины с только что собранными яблоками, от которых в воздухе стоял свежий, чуть сладковатый запах. Эта простая, ясная жизнь, наполненная конкретными заботами, успокаивала её. Это напоминало обитель — тот же ритм труда, те же тихие разговоры, та же ощутимая польза каждого действия. Но здесь не было суровых стен храма, строгого распорядка молитв. Здесь было пространство, воздух, море за окнами. И вместо молитв — пение птиц и вечный гул волн. Она остановилась у широкого окна в западном крыле, опершись лбом о прохладное стекло. Внизу, во внутреннем дворике, замкнутом стенами, поросшими плющом, молодые служанки развешивали бельё. Девушки в простых светлых платьях, с засученными рукавами, перекликались шутками, их голоса, чистые и звонкие, долетали до неё приглушённо. Они встряхивали простыни, и те взлетали, словно огромные белые паруса, на мгновение заслоняя солнце, чтобы затем мягко лечь на верёвки. Солнечный свет пронизывал тонкую ткань, делая её почти невесомой, сияющей изнутри. Амина смотрела и улыбалась. Она и сама так делала когда-то. Помнила тяжесть мокрого холста в руках, запах чистоты, ветер, обдувающий лицо, и чувство глубокого, простого удовлетворения от хорошо сделанной работы. Здесь, на юге, было теплее, светлее, пахло морем, а не горными травами. Но эта сцена была мостом через время, соединяющим её нынешнюю, растерянную и неуверенную, с той девочкой из обители, которая знала своё место в мире и находила в нём тихую радость. Потом, уже без определённой цели, её ноги сами принесли её в дальний угол поместья, откуда доносились звуки работы и смеха. Дверь в прачечную была распахнута настежь, выпуская клубы густого, влажного пара, пахнущего щёлоком, кипятком и свежестью. Внутри царил свой, шумный мирок. Огромные медные котлы стояли на огне, и от них волнами исходил жар. Прачки, женщины разных возрастов, с сильными загорелыми руками и лицами, сияющими от усердия и добродушия, перекрикивались через шум воды, перебрасываясь короткими фразами, смеялись громко и открыто. Здесь не было места томности или изяществу — здесь царила здоровая, простая энергия труда. Амина замерла на пороге, улыбаясь этой картине. Её охватило тёплое чувство созерцания жизни в её самом непритязательном и настоящем проявлении. Одна из девушек, самая молодая, стояла над низким тазом, старательно полоская тонкие ткани из белого батиста. Увидев Амину, она широко улыбнулась и помахала ей мокрой рукой. — Тут жарко, госпожа! Идите в сад, отдохните! — крикнула она, выпрямляясь и смахивая тыльной стороной ладони пот со лба. В этот миг её локоть задел край таза. Девушка, отвлёкшись, не удержала тяжести мокрой ткани, которую только что подняла. Всё произошло в одно мгновение. Таз с глухим стуком опрокинулся. Хлынувший поток мыльной воды брызнул во все стороны, серебристой волной накрыв пол и обдав брызгами подол платья Амины. Вода, смешанная с мыльной пеной, растеклась по каменным плитам. — О, Боги, какая же я неловкая! — вскрикнула девушка, хлопнув себя по лбу, и тут же бросилась поднимать тонкую ткань с пола. Но Амина уже не видела её движения. Мир вокруг поплыл. Звуки прачечной — смех, плеск, бряцание котлов — отступили, заместившись оглушительным, нарастающим гулом в ушах. Перед её глазами поплыли тёмные пятна, а в висках застучала резкая, разрывающая боль — точная и жгучая, словно раскалённая игла вонзилась прямо в мозг. Она смотрела на мокрую ткань, раскинувшуюся на тёмном мокром камне. Но видела не её. Видела другую ткань. Простыню. Тяжёлую, промокшую насквозь, алую от… от чего-то ужасного, что её ум отказывался назвать. Она пыталась поднять её, её руки — нет, не её руки, руки какой-то другой, беспомощной девочки — тряслись, пальцы не слушались, соскальзывали с мокрой материи. За первой молнией воспоминания ударила вторая, сокрушительная. Не образ, а ощущение. Давящий, всепоглощающий ужас. Пена. Густая, белая, липкая пена, забивающая рот, нос. Мыльная вода. Не тёплая и пахнущая чистотой, а холодная, едкая, заполняющая лёгкие. Невозможность вдохнуть. Судорожный спазм диафрагмы, отчаяние от того, что тело, жаждущее воздуха, получает лишь жгучую жидкость. Она пыталась сделать глоток, один-единственный глоток воздуха, и это удавалось — короткий, хриплый всхлип, но потом… потом её снова погружали. Сильные, безжалостные руки вцеплялись в её волосы, держали голову под водой, не давая вырваться, не давая подняться, не давая жить. Она задыхалась. По-настоящему. Сознание уплывало в чёрную, пульсирующую пустоту, а единственной мыслью, последней искрой в гаснущем разуме, было: ХОТЬ ГЛОТОК! ХОТЬ ОДИН ГЛОТОК ВОЗДУХА! — Госпожа?.. Госпожа, что с вами? Голос донёсся будто из-под толстого слоя воды, из другого мира. Амина сидела на полу, в луже прохладной воды, прижавшись спиной к шершавой каменной стене. Она не помнила, как опустилась. Всё её существо было сконцентрировано на одной, невыполнимой задаче: ДЫШАТЬ. Вдохнуть получалось — коротко, прерывисто, с мучительным усилием, будто грудную клетку сдавили железным обручем. Но выдохнуть… выдохнуть она не могла. Воздух застревал внутри, становясь тяжёлым, ядовитым шаром. Она пыталась заставить диафрагму работать, но мышцы не слушались, скованные ледяным параличом паники. В голове кололо, будто её изнутри разрывали осколки стекла. Кончики пальцев онемели, стали чужими, холодными. Всё тело начало бить неконтролируемой дрожью — сначала внутренней, невидимой, а затем и снаружи: затряслись колени, руки, сжатые в беспомощные кулаки, задрожала челюсть. Она закрыла глаза, пытаясь хоть как-то совладать с этим накатывающим ужасом, но под веками продолжали мелькать обрывки: мыльная вода, пена, чьи-то руки, боль, леденящий, страх смерти, такой близкой, такой желанной в тот миг, лишь бы это прекратилось. — Немедленно позовите её, светлость! — чей-то отчаянный крик, прорезал гул в её ушах. Амина вздрогнула всем телом, инстинктивно закрыла голову руками. Ещё вдох… ещё один вдох нужно сделать… а потом выдохнуть… но ничего не получалось, ничего! Она просто сидела, сжавшись, цепляясь за само это простое действие — за жизнь — кончиками онемевших пальцев и последними остатками воли. В глазах потемнело. Дрожь стала такой сильной, что зубы выстукивали дробь по сведённой челюсти. Опять перед внутренним взором — вода. Мыльная, холодная. И окровавленные простыни. И та рука, та самая, что держала её, не давая вздохнуть… Быстрые, твёрдые шаги, отдающиеся эхом по каменному полу. Голоса, сливающиеся в неразборчивый гул. — Что произошло? — этот голос, низкий, напряжённый, она узнала бы его среди тысяч. — Я не знаю, ваша светлость! — пролепетала девушка-прачка. — Я таз опрокинула, случайно… и вдруг госпожа Амина… она закрыла голову руками, вскрикнула и… стала вот так трястись… — голос её сорвался. — Не твоя вина, дитя... И тут Амина почувствовала. Сильные, уверенные руки обхватили её. Её поднимали с мокрого, холодного пола. Вес её тела, казавшийся невыносимым, вдруг исчез. — Ваша светлость, ваша рана! — тревожный голос Розалин. — Ничего, Розалин. Её надо забрать отсюда. — Дайте мне, я понесу… — Нет. Ты знаешь… это все я... Я должна сама... Амину несли. Быстро и осторожноо. И сквозь грохот крови в ушах, сквозь прерывистое, хриплое дыхание, она услышала другой звук. Тихий, спокойный, ритмичный. Голос. Он звучал прямо над её ухом, ровно и настойчиво. — Всё хорошо, дитя. Всё хорошо. Дыши. Дыши. Медленный вдох… и медленный выдох… Давай со мной. Вдох… Амина попыталась. Слабо, безнадёжно. Лишь короткий, захлёбывающийся всхлип. — И выдох… — голос не сдавался. — Всё хорошо. Ты в безопасности. Вдох… Она почувствовала расширение грудной клетки под её щекой. Она попыталась подстроиться, ухватиться за этот ритм. Затем — поток свежего воздуха, чистого и солёного, наполненного запахом моря и нагретых солнцем камней. Амина приоткрыла глаза. Неясные очертания колонн, зелени, белого камня. Она на веранде, её держат, крепко и нежно. Элоиз опустилась в глубокое плетёное кресло, прижимая Амину к себе, к своей груди, слегка покачивая, как ребёнка. — Всё кончилось, — тот же голос, теперь ещё тише, ещё ближе. — Всё хорошо, дитя. Дыши. Медленный вдох… и медленный выдох… Давай со мной… И Амина слушала. Она закрыла глаза и только слушала. Этот голос был якорем в шторме её паники. Она подчинялась ему. Вдох… выдох… Ещё вдох, чуть глубже… выдох, чуть длиннее… Грудная клетка понемногу разжималась, ледяные тиски страха ослабевали. Дыхание, сбившееся, хриплое, начало выравниваться, входить в русло, навязанное тем размеренным, спокойным ритмом. — Дыши, дитя, дыши, — повторяла Элоиз, и её губы касались волос Амины. — Прости меня… прости… прости… — шептала она, и в этом шёпоте была такая мука, такая бездонная, отчаянная скорбь, что Амина, ещё не придя в себя, почувствовала её всем своим существом. Постепенно мир вернулся в свои границы. Дрожь утихла, оставив после себя странную, ломящую слабость. Ощущение удушья сменилось глубокой, почти болезненной жаждой воздуха, которым она теперь дышала полной грудью. Она просто лежала, прислушиваясь к чужому дыханию, к чужому сердцебиению — сильному, ровному, живому. Это биение было реальностью, твёрдой почвой под ногами. Осторожно, как бы боясь спугнуть хрупкое спокойствие, Амина приподняла голову. Элоиз сидела, всё так же крепко держа её, и смотрела на неё. Не отводя взгляда. И на её ресницах, в уголках глаз, ещё блестели следы слёз. Амина встрепенулась, отстранилась на пол-дюйма. — Вы… вы плакали? — её голос прозвучал хрипло и неуверенно. Уголки губ Элоиз дрогнули. — Ты очнулась, дитя? — она прошептала, и её голос сорвался. — Слава Великой Матери… Я так… я так за тебя испугалась. Прости меня… прости… Руки её слегка дрожали, и Амина почувствовала это дрожание сквозь ткань платья. — Ты что-то вспомнила, Амина? — спросила Элоиз, и в её глазах был не только вопрос, но и тихая мольба, в которой угадывался страх. Амина медленно покачала головой. — Ничего связного. Только… что задыхалась. В мыльной воде. И не могла дышать… Бывает. Такие обрывки. Страшные. И совершенно… несвязанные. Я не могу сложить их в картину. Не могу восстановить, что было… Не могу вспомнить. — Она сделала паузу, глядя куда-то внутрь себя. — И, наверное… не хочу. — Не вспоминай, — быстро сказала Элоиз, и её руки снова чуть сжали Амину. — Не надо. Ты же сейчас счастлива здесь, в этом поместье? — Очень, ваша светлость, — искренне ответила Амина. — Вот и отлично. Именно этого я и хочу. Хочу, чтобы ты просто жила настоящим. Здесь, среди сада и цветов, под пение птиц, у моря. А я… я буду заботиться о тебе. Сделаю всё, чтобы ты была счастлива, Амина. Девушка посмотрела прямо в лицо герцогини, изучая каждую черту, каждый оттенок в этих уставших, прекрасных глазах. — Почему? — тихо спросила она. — Почему вы так добры ко мне? Элоиз замерла. Её губы приоткрылись, чтобы произнести что-то, и Амина увидела, как в её глазах мелькнула целая буря: боль, вина, отчаяние и решимость. Элоиз напряглась, Амина увидела, как её взгляд на мгновение метнулся в сторону, будто она услышала некий внутренний голос. — Потому что… — начала Элоиз, и в ее голове прозвучал голос Розалин «Не дай ей вспомнить», — потому что ты самая добрая. Самая прекрасная душа из всех, что я встречала. И я хочу подарить тебе только счастье. Хочу, чтобы ты жила в покое, в тепле… и в любви. Слова повисли в воздухе, Амина слушала их, и что-то внутри неё откликалось на эту нежность, на эту, странную, искренность. Она вздохнула, чувствуя, как остатки паники окончательно растворяются, уступая место иной, тёплой и трепетной слабости. — Мне тепло и спокойно с вами, — прошептала она, не отрывая взгляда от губ Элоиз. И потом случилось это. Само собой, будто её тело действовало помимо разума, повинуясь какому-то глубинному, забытому инстинкту тяготения к теплу, к безопасности, к этой странной, мучительной и прекрасной близости. Она потянулась вперёд и очень легко, коснулась своими губами губ Герцогини. Мимолётное, пугливое прикосновение. Затем осознание ударило её возвращая в реальность. Она отпрянула, глаза её расширились от страха перед собственной дерзостью. — Простите! — выдохнула она, и щёки её залил густой румянец. Элоиз не рассердилась и не отстранилась, а просто смотрела на неё. — Ты хочешь, чтобы я поцеловала тебя, Амина? — спросила она так тихо, что слова почти потонули в шуме моря. Амина не смогла ответить. Она лишь робко, едва заметно кивнула, опустив глаза, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. И тогда Элоиз склонилась. Её поцелуй не был стремительным или страстным. Он был… другим. Осторожным. Бережным, как прикосновение к хрупчайшему фарфору, который уже был разбит однажды и склеен с величайшим трудом. Её губы были мягкими и тёплыми, и в них не было ничего от той грубой силы, что мерещилась Амине в кошмарах. Это была ласка. Чистая, простая ласка. И Амина… Амина растворилась в ней. Всё напряжение, вся остаточная дрожь, весь страх — всё ушло, растаяло под этим нежным, настойчивым прикосновением. Она расслабилась в её руках полностью, отдаваясь новому, потрясающему ощущению. Это было не просто приятно. Это было… целое открытие мира. Внутри неё пробудилось странное, тёплое содрогание, которое зародилось где-то глубоко внизу живота и медленно, волнами, разлилось по всему телу, наполняя его томной, тягучей сладостью. Она покраснела ещё сильнее, чувствуя этот внутренний жар, это смутное, но могучее влечение. Элоиз заметила её смущение. И в ответ лишь улыбнулась — по-настоящему, впервые за этот день, и в этой улыбке была вся нежность мира. Она не отпускала её, а лишь продолжила, покрывая её лицо — лоб, веки, щёки — лёгкими, как дуновение, поцелуями, каждый из которых был обетом, каждый — извинением, каждый — мольбой и даром одновременно. Солнце окончательно скрылось за горизонтом, окрасив небо и море в последние, пастельные тона: персиковый, сиреневый, цвет увядающей розы. На веранде спустились сумерки, но они сидели так ещё долго — Амина, полулежа в крепких, надёжных руках герцогини, а Элоиз, держала её, как сокровище, которое она когда-то потеряла и чудом обрела вновь. Они не говорили. Им не нужны были слова. Гул моря, первый вечерний ветерок, несущий запах ночных цветов, и тихое, синхронное дыхание — вот и вся вселенная, что им была нужна в этот миг. Вселенная, выстроенная на руинах кошмара, хрупкая, как стекло, и бесконечно дорогая. И они просто были в ней. Две женщины. Две души.