Дважды твоя

День подходил к концу, и солнце, медленно опускаясь к горизонту, окрасило небо в теплые персиковые и лавандовые тона. Воздух был наполнен ароматом нагретой за день земли, морской солью и диким чабрецом, растущим на склонах холмов. Амина чувствовала, как мягкий ветерок ласкает ее разгоряченные щеки, и в душе ее царило непривычное спокойствие. Она действительно держалась в седле отлично, и сама была удивлена этому. Мускулы лошади под ней двигались плавно и мощно, а ее тело, казалось, помнило каждое движение — легкий наклон корпуса, едва заметное смещение веса, мягкое давление коленей. Это знание жило в ней глубже сознания, в тех слоях памяти, которые еще не были доступны. — Наверное, ты неплохо ездила верхом когда-то, — проговорила Элоиз, наблюдая за ее уверенной посадкой. Голос герцогини звучал мягко, почти задумчиво. Она прекрасно помнила, что Сана — та, кем была Амина до того, как потеряла память — прекрасно ездила верхом. — Мне очень нравится, — ответила девушка, и на ее лице расцвела чистая, беззаботная улыбка. — Передать не могу, как мне нравится! И я кажется, очень люблю лошадей. Только… — она на мгновение запнулась, взгляд ее стал рассеянным, устремленным куда-то вглубь себя. — Что только, Амина? — спросила Элоиз, слегка пришпоривая свою лошадь, чтобы поравняться с ней. — Почему-то мне грустно, когда я смотрю на лошадь, — тихо призналась Амина, гладя рукой шею своей спокойной кобылы. В ее глазах промелькнула тень и Элоиз ее заметила. — Это теперь твоя лошадь, Амина. Я выбрала самую спокойную, чтобы тебе было комфортно, — сказала Элоиз, и в ее голосе прозвучала нежность, которая за последние недели стала для Амины таким же привычным явлением, как восход солнца. Они свернули на тропинку, ведущую к морю. Элоиз хотела, чтобы Амина насладилась этим тихим летним вечером, чтобы звук прибоя и бескрайний простор успокоили ту тревогу, что иногда вспыхивала в глубине ее глаз. Они спустились к самой кромке воды, где песок был плотным и влажным, а затем повернули назад, в сторону замка по живописной тропе, пролегавшей вдоль обрыва. — Давай остановимся, Амина, — предложила Элоиз, когда они выехали на небольшую поляну, с которой открывался захватывающий вид на залив. Солнце уже почти касалось воды, превращая ее в расплавленное золото. — Ты выглядишь уставшей. У меня есть еда с собой. Отдохнем и поедем домой. Амина кивнула. Идея просто посидеть, любуясь закатом на море, казалась ей прекрасной. С каждым новым днём, отмеренным спокойным звоном часов в зале, Амина словно расцветала, раскрываясь, как бутон цветка под южным солнцем. Её жизнь в поместье обретала свой неспешный, целительный ритм. Утро она начинала в саду, где росли розы и пряные травы. Там, в тени старой перголы , она доставала акварели и пыталась запечатлеть игру света на лепестках или причудливый изгиб ветви. Рисунки выходили робкими, но в них была искренняя попытка уловить красоту. Потом могла прийти маленькая рыжая кошка, забредшая с кухни, и Амина играла с ней, забавляясь её прыжками за солнечным зайчиком или клубком ниток. За обедом она уже смело болтала с молодыми служанками, расспрашивая о их делах, и те, сначала робевшие, скоро отвечали ей улыбками, находя в ней не госпожу, а добрую и любопытную подругу. После полудня, если солнце было слишком жарким, она уходила в библиотеку — прохладную, пахнущую старым пергаментом и воском. Она не искала ничего конкретного, а просто бродила между стеллажами, проводя пальцами по корешкам, пока какая-нибудь книга не «звала» её. Чаще всего это были сборники легенд, или тома со стихами. Взяв понравившуюся книгу, она возвращалась в сад и читала, растянувшись на мягком покрывале, пока слова не начинали сливаться, а веки не тяжелели под тёплым ветром. Но истинным праздником для неё были те часы, когда у Элоиз заканчивались дела. Амина научилась узнавать особенный звук её шагов по гравию. Герцогиня появлялась на террасе, сбрасывая с плеч мантию дел, и в её глазах, обращённых к Амине, таял лёд ответственности. Тогда они шли к морю. Любовь Амины к морю была чистой, восторженной и поначалу беспечной. Она резвилась на мелководье, подпрыгивала на маленьких волнах, смеялась, когда солёные брызги щипали кожу. Амина не умела плавать, и это выяснилось довольно быстро когда в один из дней, увлёкшись, она сделала шаг дальше, чем следовало. Дно внезапно ушло из-под ног, а вода обрушилась на голову. Паника, сковшая её показавшийся вечностью. Крепкие руки обхватили её, подняли, вынесли на песок. Элоиз, промокшая насквозь, с каплями морской воды на ресницах, смотрела на неё с облегчением. Долгие дни после этого она не решалась подойти к воде ближе, чем на несколько шагов. Но Элоиз была рядом. Не настаивала, не торопила. Просто стояла с ней у кромки, крепко держа за руку, а потом и вовсе заходила с ней в воду по колено, и постепенно, медленно, страха перед водой в груди Амины начал таять. На смену ему пришло нечто новое — не беспечная удаль, а осторожное, внимательное любопытство. Она училась чувствовать воду, доверять ей и, главное, доверять той, чьи руки всегда были готовы её поддержать. Элоиз возила её посмотреть на оливковую рощу. И там Амина отдалась чувствам полностью. Она бегала между серебристыми, причудливо изогнутыми деревьями, касалась шершавой коры, вдыхала горьковатый, пьянящий аромат листвы, смеялась, подставляя лицо солнцу, пробивавшемуся сквозь листву. Элоиз шла следом наблюдая, и в её взгляде, устремлённом на эту светящуюся изнутри фигурку, была странная смесь нежности, глубокой печали и тихого, незнакомого ей доселе покоя. Она видела, как с Амины спадают, один за другим, невидимые оковы прошлого. Как на её щеках закрепляется здоровый румянец, как её смех становится громче и звонче, а в глазах поселяется не просто отсутствие страха, а живой, лучистый интерес к миру. Амина училась жить заново. И самым ярким солнцем в этом новом мире была для нее Элоиз — та, чьё появление наполняло день особым смыслом, чей смех был самой желанной наградой, а чьё присутствие делало даже самый простой момент — будь то молчаливая прогулка или совместная трапеза — бесценным и полным безмолвного понимания. Она выздоравливала и телом и душой. Элоиз наблюдала за ней, и в ее сердце, привыкшем к холодному расчету и бремени власти, расцветало что-то новое, хрупкое и невероятно теплое. «Почему я раньше не видела ее? — терзалась она в тишине своих мыслей, следя, как Амина, смеясь, пытается поймать солнечного зайчика на своей ладони. — Почему я была так ослеплена ненавистью? Матушка… зачем ты взрастила во мне эту жестокость по отношению к этому роду? Это солнечное, светлое дитя едва не погибло по моей вине». Рядом с Аминой ей было легко и спокойно, как никогда ранее. Этот покой был похож на тихую гавань после долгого и яростного шторма. И ей отчаянно хотелось сохранить его, уберечь от бурь внешнего мира и от мрачного прошлого. Остановившись на привал, Элоиз наблюдала, как Амина, с серьезным, сосредоточенным видом, расстилает на мягкой траве покрывало и аккуратно раскладывает привезенные с собой дары лета: виноград, персики, кусок свежего хлеба и сыр. Девушка что-то рассказывала — обрывки воспоминаний из жизни в обители Великой Матери, о том, как они устраивали обеды для детей, — а Элоиз просто слушала, и от этой беспрерывной, легкой болтовни на душе становилось светло и безмятежно. Королевский указ, скрепленный печатью, давал ей отсрочку — отпуск до полного восстановления от ран. Она могла оставаться здесь, в своем прибрежном поместье, наслаждаться покоем и ждать, пока раны затянутся. Но она знала, что это не навсегда. Ей придется вернуться на запад Королевства, в свой мрачный замок Воллор, оплот ее власти и свидетель ее жестокости. И Амину придется оставить здесь. Элоиз не хотела, чтобы даже тень от тех башен упала на это девушку. Амина и так страдала от ночных кошмаров, вздрагивала от внезапных вспышек памяти. Того инцидента в прачечной, когда звук падающего таза заставил ее в ужасе прижаться к стене, закрывая голову руками, было более чем достаточно. Элоиз поняла: есть вещи, звуки, жесты, которые могут вернуть Амину в кошмар прошлого. И причиной этого кошмара была она, Элоиз. — О чем вы задумались, ваша светлость? — раздался тихий голос совсем рядом. Элоиз оторвалась от созерцания багряного заката. Амина стояла перед ней, ее большие глаза смотрели с легкой тревогой. — Не о чем таком, о чем тебе следовало бы волноваться, Амина, — мягко ответила Элоиз. Она подошла к покрывалу и опустилась на него. Амина устроила все с той трогательной заботой, на которую была способна только она. Простота этого жеста тронула Элоиз до глубины души. — Как ты красиво все сделала, Амина. Руки у тебя золотые. Девушка смущенно улыбнулась, и по ее щекам разлился нежный румянец. Они начали есть. Амина, оживившись, рассказывала о обедах на природе в обители, а Элоиз не спускала с нее глаз. Она всматривалась в мягкие черты ее лица, в темные ресницы, отбрасывающие тень на щеки, в губы, испачканные соком персика. Она наблюдала, как смеется Амина, как она жмурит глаза от удовольствия, когда она откусывает кусочек сыра. И внезапно, с непреодолимой силой, ее охватило желание. Желание прикоснуться. Желание поцеловать. Амина на мгновение замолчала, почувствовав этот взгляд. Воздух между ними сгустился. Щеки Амины вспыхнули ярче заката. — Элоиз? — произнесла она, слегка склонив голову набок. Это был вопрос и одновременно приглашение. Элоиз, повинуясь порыву, двинулась ближе. Шелк ее юбки зашелестел по траве. Она медленно, как бы давая время Амине отстраниться, протянула руку и кончиками пальцев коснулась подбородка Амины. — Какая ты красивая, Амина. Очень красивая, — ее голос прозвучал низко и хрипло. Она наклонилась. Мир сузился до пространства между их лицами. Элоиз почувствовала сладкое дыхание Амины, смешанное с ароматом фруктов, и затем — нежность первых прикосновений губ. Это был осторожный поцелуй, вопрос, на который тут же последовал ответ. Амина не отстранилась. Её губы отозвались — сначала робко, вопросительно, а затем с такой же стремительной нежностью, что в одно мгновение переплавилась в ясное, неоспоримое желание. И тогда уже Элоиз не сдерживалась. Она приняла этот ответ, углубила поцелуй, а пальцы её, скользнув от виска, ласково коснулись щеки, затем опустились ниже, к нежной, трепещущей коже под подбородком — будто заново узнавая, запоминая каждую черту. Элоиз осторожно притянула девушку к себе, укладывая ее на мягкую ткань покрывала, и сама склонилась над ней, заслоняя последние лучи солнца. Ее поцелуи переместились на щеку, на виски, на закрытые веки, а затем спустились ниже, к тонкой ключице. Она развязала шнуровку на легком летнем платье Амины и отодвинула ткань, обнажив плечо. Ее губы прикоснулись к нежной коже, и Амина вздохнула, запракинула голову под этим прикосновением. — Ты хочешь большего, Амина? — прошептала Элоиз, отрываясь на мгновение, чтобы заглянуть в ее глаза. Ей был нужен ответ. Согласие. Разрешение. Взгляд Амины был затуманенным, темным от желания, но в нем было доверие и жажда. — Да, — выдохнула она. — Пожалуйста. Элоиз помогла ей сбросить легкое платье. Амина лежала перед ней, озаренная алым светом уходящего дня. Элоиз целовала её тело, не спеша. Её руки водили по гладким бокам, мягким бёдрам. Кожа Амины была тёплой и живой под её ладонями, и от этого тепла по самой Элоиз пробегала тихая дрожь. Амина отдавалась этой ласке полностью. Ее тело выгибалось навстречу прикосновениям, а из полуоткрытых губ вырывались тихие, прерывисто-сладкие стоны, сливавшиеся с шелестом волн. Она была цветком, раскрывающимся под лучами долгожданного солнца, и в этом раскрытии была такая первозданная чистота, что у Элоиз перехватило дыхание. В самый разгар нежности сознание герцогини пронзило воспоминание. Не Амина, а Сана. Не этот мягкий шепот и доверчивые объятия, а хриплые крики отчаяния, Элоиз зажмурилась пытаясь прогнать воспоминание. «Здесь и сейчас, — приказала она себе с жестокой чёткостью. — Это Амина.» Она вернулась к девушке с новым рвением, как будто пытаясь своими ласками стереть память о былой жестокости. Ее поцелуи стали глубже, настойчивее. Она спускалась ниже, целуя трепетный живот, чувствуя, как под ее губами вздрагивают мышцы. — Элоиз… — простонала она, и в этом имени было все: и мольба, и восторг, и полная капитуляция. Элоиз заставила ее сесть, устроив ее так, чтобы Амина оказалась у нее на коленях, лицом к лицу ней. Ноги девушки обвили ее бедра, руки вцепились в плечи герцогини. Элоиз, не отрывая взгляда от ее темных, расширенных зрачков, продолжала ласкать ее, нежно и глубоко. Она чувствовала, как Амина теряет контроль, как ее тело начинает содрогаться в предвкушении. Девушка запрокинула голову, обнажив длинную линию шеи. Элоиз прикоснулась губами к её шее, к тому месту, где под тонкой кожей отдавался частый, живой ритм. И тогда Амина ева слышно вскрикнула. Все ее тело вздрогнуло, выгнулось в последнем, отчаянном порыве, а затем безвольно опустившись на плечо Элоиз. Дыхание ее было горячим и прерывистым. Элоиз нежно гладила ее по спине, по влажным от пота волосам, прижимая девуку к себе. Она опустила голову, касаясь губами ее виска. Взгляд упал на спину Амины. Кожа под ее ладонями, была покрыта шрамами. Тонкими, белесыми линиями старых ударов плети. Паутина страданий, нанесенная её рукой. Элоиз осторожно, будто боясь причинить новую боль, провела пальцами по одному из шрамов на лопатке. Потом по другому, у локтя. Ее пальцы нащупали неровность на бедре. Девушка, безмятежно прижавшаяся к ней, была вся покрыта шрамами. В горле встал ком. Всепоглощающая ярость. На себя. Ярость, направленная внутрь, разъедающая душу. "Все это. Все эти шрамы. Это я. Я виновна в ее страданиях, в каждом крике, который теперь стерт из ее памяти, но навсегда врезан в ее плоть". Она прижала Амину к себе крепко и отчаянно. И почувствовала, как по ее щеке скатывается слеза. Амина что-то пробормотала, уже почти спящая, умиротворенная и счастливая. Элоиз накинула на ее плечи свой темный плащ и укутала. Взгляд ее не отрывался от лица девушки — беззащитного, расслабленного и прекрасного. — Прости меня, Сана, — выдохнула она едва слышным шепотом, в котором было раскаяние и мольба, ее гобы коснулись лба спящей. — Прости меня… Я не знаю, как это исправить. Но клянусь… клянусь этим закатом, этим морем… я буду беречь твой свет.... до конца своих дней.