Дважды твоя

Дорога на запад была бегством. Они останавливались лишь на короткие привалы, чтобы дать передохнуть людям и лошадям. Затем — снова вперёд, чаще рысью, а на открытых пространствах — в изматывающий галоп. День сливался с днём в единую ленту пыли, боли и сжатой воли. Амина устала так, как не думала, что возможно устать. Каждый мускул в её теле кричал от напряжения, спина горела огнём от долгого сидения в седле, а в глазах от бесконечного мелькания пейзажа стояла серая пелена. Она едва держалась, её пальцы коченели, вцепляясь в поводья, но ни звука жалобы не слетело с её губ. Она стала тенью Элоиз — тихой, послушной, невероятно выносливой. Она не мешала, не лезла под руку, не задавала лишних вопросов. Она просто ехала, молча снося всю жестокость этого пути: бешеную скачку, выворачивающую душу усталость, скудную пищу, холодные ночи. Её храбрость была в этом упрямом, ежесекундном молчании, в способности глотать пыль и боль, лишь бы не стать обузой. Ночью, когда отряд останавливался, падая с ног, она, не издав и звука, помогала, чем могла — подносила воду лошадям, собирала хворост для костра, чьи языки пламени казались единственным спасением от надвигающегося мрака и холода. Спали они под открытым небом, постоянно настороже, прислушиваясь к далёкому волчьему вою. Элоиз каждый раз устраивала ей импровизированное ложе из собственного плаща, прямо у костра, чтобы хоть как-то согреть девушку. Они уже пересекли западную часть королевства, и ночи здесь были не такими ласковыми, как на южном побережье. Элоиз не могла сомкнуть глаз, сидя у костра. Она наблюдала за Аминой. Девушка спала, но даже во сне её лицо не было безмятежным. Брови были слегка сведены, веки подрагивали, губы сжаты. Она спала с напряжением, будто и во сне продолжала эту безумную скачку. Элоиз натянула на неё свой плащ, прикрыв ее от холода. — Она всё молча сносит, — тихо проговорила Элоиз, глядя на спящую. — Ни слова. Ни жалоб. Розалин, сидевшая у костра и точившая кинжал, подняла голову. Огонь играл на её суровом, иссечённом ветрами лице. — Она сильная, Элоиз. — Очень сильная. И храбрая, — согласилась герцогиня. — Мы почти на месте. Завтра к полудню будем в гарнизоне. Оставим её в укреплении. Я не повезу её в замок… Поездка в замок только задержит нас. Нам надо поскорее добраться до основных сил. Розалин молча кивнула, её взгляд тоже упал на Амину. — Она продержится. В гарнизоне ей обеспечим защиту, — произнесла она, но в её тоне не было полной уверенности. Они оба знали, что гарнизон — не неприступная крепость. Элоиз вздохнула и покачала головой, отводя взгляд в тёмную, бесконечную степь. — Я хотела её защитить. Оставить на юге, в безопасности. Я не могу изменить прошлое, но я хотела сделать всё, чтобы её будущее не было омрачено страшными воспоминаниями. — Она снова вздохнула, глубже, и этот вздох был полон такой усталости и раскаяния, что даже Розалин отвернулась. — Ты не представляешь, Розалин… Ты не представляешь, как я сожалею о том, что натворила. — Завтра, Элоиз. Всё завтра. Будете поступать по ситуации. А сейчас и вам надо отдохнуть. День будет долгим.

***

Утро началось с резкого крика Розалин. — Поднимайтесь! По коням! Элоиз вскочила одним движением, рука уже лежала на эфесе меча. Она огляделась. Лагерь вскипел мгновенной. Но её взгляд, как и взгляд Розалин, был прикован не к своим людям, а к горизонту. Туда, где между тёмной линией земли и бледным небом на рассвете клубилась огромная, густая туча пыли. Она не рассеивалась, а росла, расширялась, двигалась на них с пугающей скоростью. — Они на горизонте! — крикнула Розалин, вскакивая в седло. — Догнали! Быстрее! В седла! — О боги… — прошептала Амина, уже на ногах, её лицо побелело, глаза стали огромными от ужаса. Она метнулась к своей лошади. — На лошадь, Амина! Быстро! — Элоиз была уже в седле, её лицо, обрамлённое капюшоном плаща, стало каменной маской. Она смотрела на приближающуюся бурю. Сквозь пыль уже угадывались тёмные пятна — всадники. Много всадников. Их знамёна, чёрные, как крылья воронья, хлестали на ветру. — В галоп! Все в гарнизон! — скомандовала Элоиз, разворачивая коня. — Амина, оставайся рядом! Прямо за мной, слышишь?! Девушка, лишь кивнув, вскочила в седло. Её движения были резкими. Страх придал ей странную, ледяную собранность. Элоиз вонзила шпоры в бока своей лошади. Та вздыбилась на мгновение, издав яростное ржание, и рванула вперёд. Вслед за ней, сорвался в скачку весь отряд. Земля задрожала под копытами. Воздух, только что тихий и холодный, взревел в ушах свистом ветра и грохотом железа. Это была отчаянная, бешеная попытка вырваться из пасти. Они неслись по степи, петляя между редкими холмами и пересыхающими ручьями. Позади, не отставая, а, казалось, даже приближаясь, катился чёрный вал пыли. В нём мелькали отблески металла, слышался далёкий, но уже различимый рёв голосов. Элоиз постоянно оглядывалась, её взгляд скользил по рядам своих воинов, но всегда, возвращался к Амине. Та ехала, пригнувшись к шее лошади, слившись с ней воедино. Казалось, страх подарил ей невероятное умение — она держалась в седле крепко, ловко управляя лошадью, не отставая ни на шаг. — Проклятье! — вдруг рявкнула Розалин, осаживая коня и вскидывая руку. — Нас окружают! Отряд, как по команде, резко замедлил ход. Лошади, храпя, вставали на дыбы. Элоиз окинула взглядом местность. И её сердце упало. Справа — та самая туча пыли, основное войско. Но теперь и слева, с севера, поднималась другая, поменьше, но не менее угрожающая. Дорога к гарнизону, прямой и короткий путь к спасению, была отрезана. Впереди виднелся лишь один ориентир — тёмный, зубчатый силуэт на далёком одиноком холме. Замок Воллор. — В замок! — крикнула Элоиз. — Всем в замок! Дорога отрезана! Они повернули, описав дугу, и понеслись прямо к единственному открытому теперь для отступления месту — к чёрным башням её родового гнезда. — Безумие, — сквозь стиснутые зубы прошипела Элоиз, подгоняя коня. Теперь они скакали в ловушку. Замок был крепостью, но он же был и клеткой. И преследователи это понимали. Две чёрные тучи пыли с севера и юга начали сходиться, словно клещи, стремясь отрезать их от ворот. — Сразу и с севера, и с юга! — доложила Розалин, скача рядом. Её голос был хриплым от пыли и напряжения. — Всем в замок! Выдержим осаду! Замок им так просто не взять! Элоиз обернулась к Амине. Девушка была бледна как полотно, губы её дрожали, но глаза, полные того же животного ужаса, что и у всех, были прикованы к ней. Она помнила своё обещание — не создавать помех. Она просто скакала, вжавшись в седло, отдаваясь на волю лошади и воле Элоиз. Они поднялись на последний, крутой холм, и замок предстал перед ними во всей своём мрачном величии. Воллор. Чёрная Гора. Огромное, угрюмое сооружение из тёмного камня. Его высокие башни с остроконечными шпилями вонзались в низкое серое небо. Ворота, окованные чёрным железом, были закрыты. От него веяло холодом, тяжестью и памятью о веках крови. — Мы почти на месте! — закричала Элоиз, ободряя людей. — Уже недалеко! Поднажмите! Лошади, обезумевшие от страха и усталости, ринулись под уклон, с холма прямо к подножию замка. Холм на время скрыл их от преследователей, подарив несколько мгновений обманчивого затишья. На замок надвигались сразу с двух сторон. Они неслись прямо к чёрным, зазубренным стенам. Замок Воллор приближался, рос, нависал над ними своей тенью. И тут Элоиз, обернувшись, чтобы проверить Амину, увидела нечто, от чего кровь застыла в её жилах. Амина смотрела на замок. Пристально, не отрываясь, как заворожённая. Её лицо было бледным и пустым. Все эмоции, весь страх словно стёк с него, оставив лишь маску. Затем в её глазах что-то дрогнуло. Сначала недоумение. Потом — медленное, ужасающее узнавание. Её глаза, широко распахнутые, бегали по башням, по силуэту, по очертаниям. — Амина? — крикнула Элоиз, но девушка, казалось, не слышала. Амина вдруг дёрнула поводья. Её лошадь, и без того на пределе, встала на дыбы с пронзительным ржанием. Девушка едва не слетела на землю, уцепившись за гриву. — АМИНА! — закричала Элоиз уже в голос, резко осаживая своего коня и разворачивая его. Но Амина не отвечала. Она сидела в седле, и смотрела на замок Воллор. Смотрела так, будто видела не камни и железо, а что-то скрытое внутри, за этими стенами. Что-то, что жило только в самых тёмных, самых глубоких трещинах её потерянной памяти. И это что-то теперь выползало на свет, навстречу ей, и на её лице отражался не страх перед погоней, а ужас перед тем, что ждало её за этими чёрными воротами.