Дважды твоя

Сана колотила в дверь, пока костяшки пальцев не покрылись маленькими ранками, а крик не превратился в хриплый стон, застрявший где-то в сдавленной груди. Она поняла. Эта дверь не откроется. Её не сломать плечом, не выбить ногой. Это было глупо, бесполезно и унизительно. Как и всё её сопротивление тогда, которое разбивалось о каменное равнодушие этих стен и железную волю той, что была по ту сторону. Она отшатнулась от двери и обернулась. Она смотрела на комнату Элоиз не глазами Амины, для которой это было просто чужое, большое, пугающее пространство, а глазами Саны. Графини Лангрен, которая узнавала здесь каждый предмет не по любви или привычке, а по боли. По страху, вбитому в память молотом жестокости. Казалось, всё в этой комнате ещё помнило её крики, застрявшие в порах камня. Пахло старым страхом, застывшим воском свечей, пылью и… Элоиз. Этим холодным, железным, неумолимым запахом, который теперь сводил её желудок мучительным спазмом, вызывая рвотный рефлекс. Этот запах был везде. Он пропитал шторы и ковёр. Он был частью кошмара. Вот эта кровать. Огромная, массивная, похожая на погребальное ложе или жертвенный алтарь. На этой кровати её насиловали. Не раз. И не в порыве слепой, горячей ярости, а с ледяной, методичной, ритуальной жестокостью. Элоиз смотрела на неё тогда не как на живого человека, из плоти и крови, способного чувствовать боль и стыд. Смотрела как на вещь. Как на орудие, на сосуд, в который можно было вылить всю свою чёрную, отравленную ненависть к роду Лангрен. Сана почувствовала, как по коже побежали ледяные мурашки, а в горле встал ком, горячий, плотный, мешающий дышать. Она вспомнила тяжесть того тела на себе, невозможность пошевелиться, холод в животе и огонь стыда, пожиравший изнутри. А этот ковёр у камина с причудливыми узорами, в которых она когда-то, в минуты редкого забытья, пыталась разглядеть лица, фигуры, спасение. На нём она стояла на коленях. Избитая. Униженная до состояния трясущегося комка плоти. С кровью на губах, сладковато-металлическим вкусом во рту и оглушительным звоном в ушах, заглушавшим всё, кроме голоса Элоиз. Тот голос звучал ровно, безжалостно, без повышения тона. — Нет, — прошептала она себе, вдавливая ладони в виски с такой силой, что в глазах потемнело. Она хотела раздавить череп, вытрясти из него всё содержимое, все эти картины, звуки, запахи. — Нет, нет, нет… Больше никогда. Она не получит меня снова. Не сломает. Лучше умереть. Сана бессильно сползла на холодный каменный пол, прижавшись спиной к поверхности двери. И тогда, перестав бороться, она позволила потоку памяти накрыть себя с головой. Волна поднялась из самых тёмных глубин, сметая хрупкие плотины, построенные неделями неведения. Замок Воллор. Был сущностью, воплощением кошмара, дышащим, живым. Каждый камень здесь, в этих стенах, впитал её пот, её слёзы, её страх. Каждый закоулок, каждая тень помнили её унижение, её попытки спрятаться, стать меньше, незаметнее. Боль, постоянная и ноющая. Она была воздухом, которым она дышала. Единственной реальностью. И смерть. Смерть её кобылы, её единственного друга, единственного живого существа в этом аду. Та была заколота. Сана помнила. Она помнила резкий запах крови, смешавшийся с запахом сена и конского пота. Она вспомнила всё. До мельчайших, самых страшных деталей. Каждый удар плети, оставляющий полосы на спине. Каждое плевок, каждое оскорбительное слово, которое впивалось в душу острее любого кинжала. Каждую долгую, бесконечную ночь, проведённую в липком, парализующем ужасе перед скрипом дверной петли, перед шагами в коридоре, перед тихим звуком поворачивающегося ключа. Сана обхватила голову руками, вцепилась пальцами в свои волосы, пытаясь унять боль. Голова гудела, раскалывалась на части, в висках отчаянно стучала кровь, в глазах плыли и прыгали тёмные, бесформенные пятна. Её тошнило. Спазмы подкатывали к горлу, горькая слюна наполняла рот. Тело, отвыкшее от грубого насилия, изнеженное неделями покоя и ласк, которые ей дарили в поместье, снова болело — старой, глубокой, фантомной болью, живущей не в мышцах, а в самой памяти. Сану трясло, неумолимая, предательская дрожь била по рукам, сводила плечи, заставляла стучать зубами, выстукивая какой-то дикий, панический ритм. — Нельзя. Соберись. Держись, — Сказала она себе. Она заставила себя, с огромным усилием, разжать закостеневшие, побелевшие пальцы, оторвать их от спутанных волос. Посмотрела на свои руки, протянув их перед собой. Они были тонкими и бледными, беспомощно дрожали в воздухе. С невероятным, физическим усилием Сана поднялась на ноги. Колени подкашивались, грозя подломиться в любой момент. Девушка сделала шаг. Потом другой. Неуверенный, шаткий. И начала медленно, пристально обходить комнату. Её взгляд скользил по предметам, цеплялся за них, ища… она сама не знала, чего. Подтверждения? Отрицания? Всё было идеально. Безупречный, бездушный порядок, наведённый чужой, услужливой рукой. Ни пылинки на полированных поверхностях. Ни единой морщинки на покрывалах. Ни намёка на тот хаос грязи, слёз, крови и боли, что царил здесь в её памяти. Эта идеальная чистота была хуже надругательства. Это было забвение. Стирание. Отрицание. Как будто её страданий, её слёз, её криков, её самой — никогда и не было. Камень и дерево сохранили молчание. Может, и правда ничего не было? Может, это всё сон? Она дошла до окна. За толстым стеклом, намертво вмурованным в кладку, зияли толстые, кованые прутья решётки. Чёрные, холодные, неумолимые. Даже если бы их не было, прыжок отсюда, с такой высоты, означал одно — разбиться о булыжники внутреннего двора внизу. Смерть. Быстрая, может, даже милосердная. Сана была заперта. Заперта в золотой, роскошной клетке, выкованной не из металла, а из её собственных, самых страшных кошмаров. И ключ был у той, кто эти кошмары создал. Тишина комнаты давила на виски. Сначала это был просто сжатый кулак, впивающийся ногтями в ладонь. Потом — учащённое дыхание, сбивающееся на рывки. А потом ярость, долго копившаяся и беспомощная, наконец прорвалась наружу. Это был не крик, а вихрь молчаливого разрушения. Сана заметалась по комнате, сметая всё на своём пути. С размаху рванула покрывало с кровати, и тяжёлый шёлк упал на пол, подняв облако пыли. Подсвечники у стены полетели, зазвенев и покатившись в разные стороны. Кресло опрокинулось. Со столов с грохотом посыпались флаконы и книги. Она сорвала шторы, впуская в комнату дневной свет. Задыхаясь, с дико бьющимся сердцем и растрёпанными волосами, она остановилась посреди этого опустошения. Глаза, выискивая новую цель, наткнулись на стол у кровати. Всё, что можно было сбросить, уже лежало на полу. Остался только ящик. Тяжёлый, с латунной ручкой. Без цели, просто чтобы занять чем-то руки, чтобы выместить последние капли ярости, она потянула его. Ящик скрипнул, неохотно поддался. И в её глазах, в расширенных зрачках отразилось содержимое. Вся буря внутри замерла, сменившись леденящей пустотой. Горькая, едкая, невыносимая ирония судьбы ударила её в грудь, заставив губы исказиться в беззвучной, страдальческой гримасе, больше похожей на оскал. Там, на тёмной бархатной подкладке, лежал кинжал. Небольшой, изящный, не для поля боя. С тонким, узким, отточенным до немыслимой остроты лезвием, которое даже в полумраке ящика ловило свет холодной искрой. — Я убью тебя, Элоиз, — выдохнула Сана. — Обязательно убью. Девушка взяла кинжал. Холод металла проник сквозь кожу ладони. Он лёг в её руку неестественно правильно, будто всегда был её частью, продолжением её воли, которую так долго ломали. Она повертела клинок, наблюдая, как свет из окна скользит по лезвию. Инструмент. Способ разорвать этот невыносимый узел боли, лжи и противоречий раз и навсегда. Чисто. Быстро. Справедливо. Как только дверь откроется… как только она войдёт… один точный удар. В сердце. Или в горло. Чтобы не могла больше говорить. Взгляд Саны, скользнув глубже, в дальний угол ящика, наткнулся на что-то ещё. На то, чего там не должно было быть. Вовсе. Никогда. В углу, аккуратно, тщательно сложенный в ровный квадрат, лежал платок. Простой, светлый, льняной. С вышитым по самому краю скромным, незамысловатым узором — простые полевые цветы и инициалы ЭВ. Её работа. Её… подарок. Тот самый, который она преподнесла в минуту наивной, глупой, детской надежды на то, что даже здесь может пробиться росток чего-то человеческого. И который Элоиз, даже не взглянув, с таким отвращением вышвырнула в открытое окно своего кабинета. Сана замерла. Кинжал в одной руке стал внезапно ледяным, тяжёлым и чужим. Она положила его на стол, и пальцы другой руки потянулись к ткани. — Ты… — её голос сорвался. — Ты нашла его? Сохранила? Выстирала? Зачем? Зачем?! Сана осторожно взяла в руки платок. Ткань была чистой, безупречно белой, мягкой и выглаженной. Она прижала его к лицу, зажмурив глаза, вдыхая запах. От платка не пахло ничем. Ни духами, ни пылью, ни временем. Только чистотой. Страшной, немой, необъяснимой чистотой. И памятью. О той девушке, что ещё умела брать в руки иглу, чтобы создать что-то красивое. О том жесте, что был растоптан, уничтожен с такой лёгкостью, с таким презрением. И тогда, прорвав наконец плотину ужаса, ненависти и боли, через трещину в самой сердцевине её души, хлынули другие воспоминания, из недавнего, тёплого поместья. Они обрушились на неё водопадом, захлёстывая с головой, спутывая все мысли, все чувства в тугой, болезненный, неразрешимый клубок. Тёплое южное солнце на обнажённой коже. Низкий, убаюкивающий шум прибоя где-то внизу. Пальцы, нежные и уверенные, ласкающие ее. Губы Элоиз, мягкие и жаждущие ответа. Её смех. Тихий, счастливый, идущий из самой глубины груди, когда Амина, захлёбываясь от восторга, рассказывала ей какую-то смешную ерунду. Её руки. Сильные, твёрдые, покрытые шрамами и мозолями, но такие бережные. Вытягивающие её из водоворота паники, когда та чуть не утонула. Прижимающие к себе так крепко, что, казалось, хотят вобрать в себя. Укрывающие своим плащом от ночного ветра. «Я люблю тебя, Амина». Забота, которую она видела каждый день в мелочах. Терпение, с которым Элоиз учила её не бояться воды, держа за руку у самой кромки, становясь её живым, нерушимым якорем. И её взгляд. Тот особенный взгляд, который Элоиз бросала на неё, когда думала, что та не видит. Полный… полного чего? Нежности? Раскаяния? Обожания? Или самой искусной, самой беспощадной, самой изощрённой лжи, какую только можно представить? — Проклятье… — простонала Сана, и платок выскользнул из её внезапно ослабевших, онемевших пальцев. Он упал на полированную поверхность столика, лёг рядом с холодным блеском кинжала — два немых, несовместимых свидетеля. Две правды. Две реальности. Разрывавшие её пополам, не оставляя целого куска. Она отпрянула от стола, будто от открытого огня, давясь огромным, колючим комом, вставшим в горле. Головная боль, которая немного отступила, нахлынула с новой, удвоенной силой. Она пульсировала в висках, сжимала голову стальными, раскалёнными обручами. — Ты всё просчитала. Ты хотела расположить к себе. Сделать так, чтобы я расслабилась. Поверила. Полюбила. Привязалась. А потом… потом начать всё сначала. Ломать уже не просто тело, которое можно зашить, залечить. Ломать душу. Крошить тот хрупкий мир, что ты же сама и построила. Насиловать уже не плоть, а доверие. Это и был твой истинный, окончательный план, да? Самая изощрённая, самая жестокая пытка из всех возможных. Сначала отобрать всё. Дать ложную надежду. Построить иллюзию рая. А потом, когда жертва полностью откроется, доверится, влюбится… отобрать и это. Растоптать. Насладиться полным, абсолютным крушением. Чтобы сломать окончательно. Навсегда. Мысль была такой чудовищной, что у Саны просто перехватило дыхание. Воздух не поступал в лёгкие. — Какое же ты чудовище, Элоиз Воллор. Умное. Расчётливое. Холодное. Беспощадное. Настоящий мастер пыток, для которого физическая боль — лишь детский лепет. Но зачем тогда?! — настойчиво зашептал другой, маленький, слабый внутренний голос, тот самый, что верил в тепло солнца на коже и в искренность смеха. — Зачем подбирать этот платок из грязи? Зачем стирать его, разглаживать, аккуратно складывать и хранить у своей постели? Зачем, рискуя собой, бросаться в огонь, чтобы вытащить меня? Зачем смотреть на меня так, будто я… будто я всё? Зачем? Зачем? Два образа. Два лика одной женщины. Палач и спасительница. Мучительница и нежная любовница. Ледяная глыба ненависти и тёплое, живое существо, которое держало её ночами, шепча слова утешения. Они яростно бились внутри Саны, сталкивались, взрывались, не находили примирения, не оставляя места для одной, цельной правды. Они рвали её сознание на окровавленные клочья. От этого неразрешимого, мучительного противоречия голова раскалывалась с новой, невыносимой силой. — Пять минут, — хрипло, с трудом выдавила она из пересохшего горла, отступая к кровати. Её ноги подкашивались. — Только… только пять минут полежу. Голова болит… невыносимо. Не могу больше… Она рухнула на постель и снова вцепилась руками в голову, зажмурилась. Сана пыталась не думать. Просто переждать. Перетерпеть эту волну физической и душевной агонии. Просто быть. Существовать в этом промежутке между прошлым и настоящим, между ненавистью и… и… Сквозь слои камня, снизу, доносились приглушённые звуки — далёкий, низкий гул множества голосов, ещё один протяжный, тоскливый вой вражеского рога, невнятные, обрывистые крики. Прямой, яростной атаки на стены, лязга таранов, свиста стрел — пока не было слышно. В этих покоях, в этой каменной утробе, царила своя, особенная, гнетущая тишина, наполненная страхом, болью и недоумением до самого потолка. Сане было страшно. Так страшно, что хотелось свернуться в крошечный комок и провалиться сквозь каменный пол, в небытие, в тёмную, тихую землю. Противно. До тошноты, до дрожи. От живых, ярких воспоминаний о насилии, о грубых руках, о боли. От собственного бессилия, которое вернулось, как старый, заклятый враг. От этой неразрешимой, чудовищной загадки по имени Элоиз Воллор. Она столько пережила. Весь ад физических и духовных пыток. Блаженную потерю памяти, дарованную, видимо, самими богами, чтобы дать передышку. Счастье новой, чистой, ослепительной любви, в которую она окунулась с головой, как в спасительный источник. И вот она снова здесь. В самом эпицентре своего первого, самого страшного кошмара. Вернулась по своей же воле, цепляясь за ту, кто этот кошмар и создал. И теперь её жизнь, её будущее — висят на волоске тоньше паутины. Если Элоиз не прикончит её в следующем приступе ярости, то её наверняка убьют другие. Если замок падёт — мятежники. Пережить столько кругов ада, столько боли, чтобы в конце концов умереть именно тут, в самом сердце своих самых страшных, самых унизительных воспоминаний. Какая насмешка. Какая бессмысленная, горькая, циничная жестокость судьбы! Тихие, бессильные, бесшумные слёзы пробились сквозь сжатые веки и поползли по щекам, горячие и солёные. Сана не вытирала их, она просто лежала, отгородившись от невыносимого мира, от прошлого, от настоящего, от невозможного, мучительного выбора, что лежал сейчас на столе: между холодной, честной сталью кинжала и мягкой тканью вышитого платка. Боль и усталость всех мышц и души, эмоциональная опустошённость и ядовитый коктейль противоречивых чувств сделали своё дело. Дыхание её, сначала частое и прерывистое, постепенно выровнялось, слёзы медленно высыхали. Сознание, разрываемое на части, истерзанное и обескровленное, нашло временное, шаткое спасение в беспамятстве, в бегстве от самого себя. Сана не заметила, как её пальцы, сжимавшие голову, постепенно разжались, как тело расслабилось, погружаясь в пух матраса, как тяжёлые, воспалённые веки слиплись, наконец найдя покой. Сана провалилась в сон, в тяжёлое, беспокойное, лихорадочное забытьё, полное обрывков и вспышек. Её сон был переполнен кошмарами и видениями, смешавшимися в одну невыносимую кашу: то чёрные, мокрые от дождя стены Воллора смыкались над ней, как челюсти чудовища, то тёплые, ласковые волны южного моря, а по воде, как корабль-призрак, плыл тот самый белый платок с простыми полевыми цветами, который медленно, неотвратимо намокал, тяжелел и тонул. И сквозь все эти разрозненные, безумные картины проступало одно-единственное лицо. Лицо Элоиз. То искажённое ледяной, бездушной жестокостью. То смягчённое улыбкой, с тёплым светом в синих глазах, которое она видела последние недели. Сана металась во сне, зажимая уши, отворачиваясь, не знала, от какого из этих лиц бежать или к какому потянуться, замирая в конечном итоге в абсолютном смятении.