Дважды твоя

Розалин вошла в комнату Элоиз и замерла на пороге, впуская за собой из коридора узкую полоску тусклого света. Комната, всегда бывшая образцом сдержанного порядка, представляла собой поле битвы. Тяжёлое кресло у камина было опрокинуто на бок. Постель была сметена: перина, простыни, шёлковое покрывало с гербом Валлар сползли бесформенной кучей на пол. Мелкие вещи волялись на ковре: осколки флаконов для духов, сброшенные с полок книги в потрёпанных переплётах и опрокинутые подсвечники. И в центре этого буйного, немого хаоса на широкой кровати спала Сана. Она свернулась поджав колени к подбородку, словно пыталась стать меньше и незаметнее. Даже во сне её поза говорила о желании исчезнуть. Густые светло русые волосы, обычно уложенные с такой тщательностью, теперь растрепались и слиплись на висках и щеках. Ресницы, тёмные и мокрые, лежали на болезненно бледной коже, а веки были красно-припухшими, отёкшими от бессильных, яростных слёз. Розалин шагнула внутрь, аккуратно обходя осколки. Её тяжёлые сапоги глухо ступали по паркету. Она зажгла свечу и поставила на стол деревянную миску с ещё тёплым рагу — густая похлёбка с кусками тушёного мяса, морковью и ячменем — и глиняный кувшин с отваром из успокаивающих трав, горьковатый запах мяты. Затем она наклонилась, подняла с пола тяжёлое покрывало, сброшенное с кровати и аккуратно набросила его на маленькую фигурку Саны. Покачала головой, а затем развернулась и вышла, так же тихо, как и вошла, притворив за собой дверь. Сана проснулась, когда за окном уже густели сумерки. Она открыла глаза и первое, что увидела — тёплый, живой свет одинокой свечи, он отбрасывал на стены и потолок пляшущие тени от опрокинутой мебели. Голод скрутил её желудок, на столе стояла миска и кувшин. Еда уже остыла, жир на поверхности рагу затянулся полупрозрачной плёнкой. С осторожностью Сана села, осматривая разгромленную комнату. Кто-то приходил. Её не будили, не трогали, а только укрыли. Сана потянулась к миске и начала есть, быстро, жадно, почти не жуя, стремясь поскорее задавить голод, вернуть телу хоть какую-то иллюзию контроля. Потом отпила из кувшина — горьковатый, терпкий отвар обжёг горло. Сана встала, походила по комнате, наступая на простыни и книги. Подошла к зарешеченному окну, прижалась лбом к холодному стеклу, пытаясь рассмотреть, или хотя бы услышать, что происходит за пределами её каменной клетки. И услышала чужой ритм жизни замка. Откуда-то снизу, со двора, доносился мерный, нескончаемый стук десятков молотков. Глухие, отрывистые окрики команд. Лязг железа о камень. Она знала. Элоиз была там, внизу, и она придёт, обязательно придёт, попытается заговорить. Сана медленно разжала ладонь, в которой лежал кинжал, посмотрела на него и снова сжала пальцы на гладкой рукояти, ощущая, как холод металла проникает в кости. Затем, снова легла на кровать, спиной к стене, лицом к двери. Кинжал был прижат к груди. Сана прикрыла глаза, но не спала, она прислушивалась, к каждому звуку в замке.

***

Элоиз стояла на стене замка. В лагере мятежников горели костры. Слышался тот же неумолчный стук. Он шел через тёмную долину, смешивался с ветром и бился о камни стен, как навязчивый, тревожный пульс. — Строят, — тихо сказала Элоиз, не отводя взгляда от огненного узора внизу. — Катапульты, баллисты, тараны и башни. Готовят галереи для сапёров . Розалин, стоявшая рядом, кивнула. — Первая атака будет завтра, — сказала она своим обычным, лишённым эмоций тоном. — Скорее, что бы просто попугать нас, а потом опять пришлют переговорщиков. — Мы готовы. Мы должны выстоять. Я надеюсь, твои гонцы доберутся до гарнизона и столицы. Нам нужна помощь Её Величества. Мой род всегда защищал королевский дом. И Её Величество нас не бросит. Главное — продержаться. — Мы выстоим, госпожа, — произнесла Розалин. — Ты отнесла еду Сане? — Как вы и приказали, ваша светлость. — Как она? Вы говорили? — Нет, она спала. Вашу комнату она разгромила… — Розелин усмехнулась. — Сана уже не та запуганная девушка. Она борется. Это лучше, чем апатия. Мне надо поговорить с ней. Но я не представляю, как, — призналась Элоиз. — Когда начнётся атака, я переведу её в старые продовольственные склады. Там толще стены, нет окон. Хотя она кричала, что ни за что туда не спустится… Но во время обстрела или штурма это будет самое безопасное место. — Если хотите, я это сделаю, Элоиз, я отведу ее. Элоиз покачала головой. — Нет. Я сама, Розалин. Я виновата в том, что с ней произошло. Она снова отвернулась, прислушиваясь к звукам в лагере мятежников. — Пойдём вниз, — сказала она Розалин. — Проверим, как идёт работа.

***

Во внутреннем дворе кипела работа, у дальней стены, где обычно стояли пустые бочки, теперь сформировалась цепь. Женщины, с лицами, залитыми потом и пылью, передавали из рук в руки булыжники одни — мелкие, размером с кулак, для пращей. В другие — крупные, неровные глыбы, которые двое крепких работников едва могли оторвать от земли. Их волокли к основаниям лестниц на стены. Это был запас для сброса вниз. Третьи, помельче и острее, ссыпали в бочки — ими можно было, как гравием, засыпать головы штурмующих, уже взобравшихся на стену. Под длинным навесом у бывшей конюшни стоял запах свежесрезанной древесины и сыромятной кожи. Плотники, вооружённые топорами и пилами, разбирали всё, что могло дать дерево: старые телеги, запасные двери, полки из кладовых. Из толстых досок они сбивали щиты большие, в рост человека, стенки из двух слоёв дерева, скреплённые крест-накрест. Их тут же обшивали по краям сырой, жёсткой кожей, чтобы не раскалывались для баррикад, чтобы быстро закрывать проломы или прикрывать лучников на стене. В центре двора, в отдалении от деревянных построек, горели промышленные очаги. Над одними, на тяжёлых железных треногах, висели чугунные котлы, в которых бурлила вода. Пар клубился белой гривой, а дежурные, обожжённые и слезящиеся от жара, подбрасывали в огонь поленья. Над другими очагами, на толстых железных листах, в глубоких сковородах топили смолу. Длинные шесты с тряпьём на конце лежали рядом, чтобы когда придёт время, выливать её на головы штурмующим. У глухой северной стены, солдаты показывали новобранцам, как обращаться с арбалетами, их учили заряжать: тетива на крюк, рычаг натяжения, щелчок замка. Рядом другие проверяли луки, целостность тетивы, ровность древка. Третьи, в стороне, у чана с тёмной жижей, с величайшей осторожностью обмакивали в неё железные наконечники стрел. Запах был сладковато-гнилостным. Работа с ядом велась в гробовом молчании. Элоиз шла между своими людьми, её взгляд скользил по спинам, согнутым под тяжестью камня, по рукам, сжимающим инструменты, по напряженным лицам. Каждый удар молота по наконечнику, каждый скрип пилы по доске, каждый всплеск в котле был ответом на тот мерный, далёкий стук из долины. Замок готовился к обороне, превращался в единый, живой шип, направленный в сторону врага.