Дважды твоя

Гул ударов по стенам замка был теперь постоянным. Он не прекращался, лишь менял свою тональность: от глухого, сокрушительного рокота, когда в крепость врезался камень из требушета, до резкого, сухого треска при ударах тарана о ворота. Этот звук проникал даже сюда, в глубокие подвалы, пробивался сквозь толщу камня и земли, заставляя вздрагивать пламя в светильниках и сбивать дыхание у всех, кто прятался здесь. Сана сидела, прижавшись к Сисилии, и с каждым новым ударом её плечи непроизвольно вздрагивали. Она не плакала, казалось, все слёзы уже выгорели. В глазах стояла только усталость, смятение и страх перед этим грохотом. Сисилия крепко обнимала её одной рукой, а другой медленно, ритмично гладила по волосам, как когда-то, много давно. — Как ты выжила, дитя? — наконец спросила Сисилия, и её голос, обычно такой твёрдый и деловой, дрогнул. — Как? Сана долго молчала, прислушиваясь к собственным мыслям. — Я не знаю, Сисилия, — наконец выдохнула она. — Я помню падение… и потом темноту. Потом ничего. Я очнулась далеко отсюда. Меня нашли и привезли в святилище Великой Матери. Я прожила там два года. А потом… потом появилась Элоиз, тяжело раненая, а потом, потом на святилище напали, была пожар. Элоиз вытащила меня из огня и… забрала с собой. В своё поместье... на юге. Сисилия замерла. — Она… она причиняла тебе вред там? — спросила она. — Нет, — тут же, почти испуганно, ответила Сана и сама удивилась этому «нет». Она посмотрела на экономку растерянно. — Нет… она… она была добра. Заботилась. Лечила ожог, который я получила при пожаре. Она... говорила… что любит меня. И я… я поверила. Я не понимаю, Сисилия. Не понимаю ничего. — Луиза, горничная её светлости, рассказывала, — тихо заговорила Сисилия, — что герцогиня спала очень плохо после того, как ты... как все решили, что ты погибла.. Ты снилась ей, снова и снова... Я думаю, её мучала совесть, хотя она не хотела этого признавать... Когда ты всё вспомнила, Сана? — спросила она, возвращаясь к настоящему. Девушка снова вздрогнула от особенно сильного удара. Камень, казалось, упал прямо над их головами. С потолка посыпалась тонкая струйка пыли. — Когда мы подъезжали к замку. Когда я увидела эти башни… всё вернулось. Каждый день. Каждая деталь. Всё, что она со мной делала. Всё, Сисилия. Порка, насилие, темница, унижения… А в поместье… там Элоиз была другая. Та, что любила. Эти две Элоиз в моей голове… — Сана схватилась за виски. — Я не могу их соединить. Не могу объяснить. Сначала она ненавидела меня, потом заботилась. Сначала я её боялась, потом… полюбила. Как с этим жить? Как? — О, Сана… — Сисилия притянула её к себе крепче, и в этом объятии жила вся невысказанная боль минувших лет. — Элоиз всегда была сложной — не улыбчивой, колючей, наделённой редкой остротой ума. Герцогиня Николь сразу разглядела в дочери эту искру, этот несгибаемый характер, и стала готовить её как свою преемницу. А Лили сестра Элоиз… была солнцем этого замка. Совсем иной — мягкой, светлой, беззащитной. Её любили все без исключения. Видя хрупкость старшей дочери, Николь оберегала её, и лишь в объятиях сестры Элоиз находила настоящую теплоту и утешение. Но когда Лили не стало, герцогиня Николь… вместо того чтобы хранить светлую память о ней, стала взращивать в маленькой Элоиз ненависть. Ей было всего семь, её сердце уже было разбито утратой, а ее мать стала отравлять его ядом злобы. Ненависти к твоему роду. К твоей тётке. К тебе Сана. И без того раненую душу ребёнка наполнили этой горькой, чёрной жаждой мести. — Я не смогу её простить, — прошептала Сана, и в этом шёпоте была окончательность. — Не смогу, что бы ты не говорила. — Ты и не должна, — твёрдо сказала Сисилия. — То, что ты пережила, не прощается. Но, может быть… дай ей шанс объясниться. Когда всё это закончится. — Нет, — покачала головой Сана. Глаза её были сухими и твёрдыми. — Нет. Как только всё закончится, я вернусь в святилище. Туда, где моё место. Где нет ни Валлар, ни замков, ни войн. — О, Сана… — снова вздохнула Сисилия, но не стала спорить. Её слова застряли в горле, когда дверь подвала с грохотом распахнулась. На пороге, окутанные облаком пыли и запахом гари, появились несколько женщин. Они несли и вели тех, кто уже не мог идти сам. Первая картина врезалась в сознание Саны: две воительницы, волокли между собой третью — в разорванном дублете, с лицом, залитым тёмной, липкой кровью. — Помогите! — крикнула одна из несущих. — Здесь! Быстрее! Замершая было тишина подвала взорвалась. Сисилия вскочила. — Раненые! Кто может — помогать! — её голос, привычный к командованию в кладовых, теперь звенел сталью. Она метнулась к грубому столу, где были сложены запасы: рулоны грубого холста для бинтов, глиняные горшки с мазями, пузырьки с настойками от боли, миски с чистой водой. Сана поднялась. — Сисилия, — сказала она, и её голос прозвучал чужим, спокойным. — Я могу помочь. В храме я была сестрой милосердия. Ухаживала за больными, помогала лекарям. Сисилия обернулась, в руках у неё уже были бинты. — Тогда бери что нужно, и начинай, — кивнула она в сторону стола. — Не теряй времени. Действия обрели смысл. Сана схватила рулон холста, несколько горшков и пузырьков, и бросилась к первой раненой, которую уже уложили на расстеленную на полу циновку. Женщина, солдат, была без сознания. Глубокая рваная рана зияла на её плече. Кровь сочилась из раны медленно. Сана действовала как её учили: чистой тряпицей, смоченной в крепком винном уксусе, быстро, почти грубо, очистила края раны от грязи. Женщина застонала, но не очнулась. Затем Сана взяла пузырёк с паукообразной паутиной, смешанной с мёдом и толчёным тысячелистником — средство для остановки крови и заживления и обработала этой массой рану. Потом начала бинтовать — туго, крепко, виток за витком, создавая давление. Её пальцы, ещё минуту назад дрожащие, теперь двигались быстро и точно. Закончив, она отдала знак двум девушкам, и те осторожно отнесли бесчувственное тело к стене. Сана обернулась и увидела молодую лучницу, её лицо было искажено болью, она сидела, прижимая к груди неестественно выгнутую руку. Предплечье было сломано. — Держи её, — коротко бросила Сана стоявшей рядом служанке. Та, бледная как полотно, кивнула и крепко обхватила раненую сзади. Сана взяла две ровные, гладкие дощечки, приготовленные для таких случаев. Одну положила под руку, другую — сверху. Потом начала бинтовать, фиксируя доски. Каждый её движение был твёрдым и уверенным. Когда шина была надёжно закреплена, она достала маленький глиняный кубок, накапала в него из пузырька густой, тёмной жидкости — опиумной настойки. — Пей, это уймёт боль, — сказала она, поднося кубок к губам лучницы. Та покорно сделала несколько глотков. Сана поднялась и побежала дальше, к следующей раненой. Она промывала ожоги от кипящего масла. Накладывала повязки на глубокие порезы от мечей и секир. Вытаскивала обломки стрел. Её мир сузился до окровавленных рук, до белого холста, до запаха трав, крови и пота, до тихих стонов и благодарного давления пальцев, хватавших её за рукав. Она не думала об Элоиз. Не думала о прошлом. Здесь и сейчас были только эти женщины, их боль, и её руки, которые могли эту боль немного облегчить. Это было просто. Понятно. Чисто. Сисилия работала рядом, она отдавала приказы: «Принеси больше воды!», «Поддержи её здесь!», «Отнеси туда!». Подвал превратился в импровизированный лазарет. Стоны, шёпот молитв, резкие команды, плач детей из дальнего угла — всё это сплелось в один непрерывный, жутковатый гул, на фоне которого по-прежнему гремели удары по замку. На мгновение их пути с Сисилией пересеклись у стола с припасами. Экономка, вытирая лоб подолом передника, посмотрела на зарешеченное вентиляционное отверстие под потолком, откуда доносился приглушённый рёв битвы. — Говорят, что силы нападающих велики и мы едва можем держать оборону, мы ждём помощи, но когда она придёт? О, боги, сохрани нас... Сана лишь молча кивнула. Слова были бесполезны. Она взяла очередной рулон бинтов и снова двинулась в сторону другой раненой женщины. Через некоторое время поток раненых, казалось, на миг иссяк. Новых не несли. Была лишь страшная, напряжённая пауза, наполненная отдалённым гулом и тяжёлым дыханием тех, кто лежал у стены. Сисилия, выглядящая внезапно постаревшей на десять лет, опустилась на пустой ящик рядом с рядом раненых. Она поймала взгляд Саны и жестом подозвала её к себе. Сана подошла и села рядом на холодный каменный пол. Всё её тело ныло от усталости и напряжения. Сисилия молча взяла её руку в свои, перепачканные кровью и мазями ладони. Они сидели так, плечом к плечу, не глядя на тех, кого пытались спасти. Потом Сисилия начала молиться. Негромко, нараспев, старыми словами, которые знала каждая в этом королевстве. «Великая Матерь, Прибежище страждущих, Щит обороняющихся… протяни свою длань над этим камнем, укрепи руки держащих щиты, отведи остриё от сердца защитниц, укрепи руки держащих щиты, отведи остриё от сердца защитниц…» Сначала её голос был единственным. Потом к нему, тихо, неуверенно, присоединилась одна из раненых, лежавшая с перевязанными глазами. Затем другая. Потом служанки, сидевшие в углу с детьми. Молитва, как живое существо, поползла по подвалу, нарастая, набирая силу. Она не заглушала грохот сражения, но вставала с ним вровень. Это была песня сопротивления. Песня тех, кто уже не мог сражаться мечом, но чья воля к жизни всё ещё билась в такт с сердцами тех, кто стоял на стенах.