Дважды твоя

Элоиз спускалась в подвал, остановившись на последней ступени лестницы. Прохладный воздух пахнущий сыростью, кровью, травами и дымом от горевших в железных жаровнях углей, обволакивал её после угарной жары боя на стенах. Она осмотрелась, дав глазам привыкнуть к полумраку, нарушаемому лишь трепещущим светом факелов и нескольких масляных свечей. В дальнем, самом защищённом углу, сидели, прижавшись друг к другу, старики и дети. Их глаза, большие от страха, молча следили за каждым движением вокруг. Ближе, где было больше света, лежали раненые. Десятки раненых. На подстилках, плащах, соломе. Стоны, прерывистое дыхание, тихие слова утешения — всё это сливалось в один тяжкий, скорбный гул. Возле них суетились другие женщины: служанки, поварихи, те, кто не мог держать оружие, но чьи руки учились накладывать повязки, поить, утирать пот. И среди них — Сана. Девушка стояла на коленях рядом с молодой лучницей, чьё плечо было пробито стрелой. Элоиз замерла, наблюдая. Руки Саны, некогда такие нежные и беспомощные, теперь двигались уверенно. Она аккуратно затягивала последний узел на повязке. Сана на мгновение задержала ладонь на лбу раненой, что-то тихо шепнула, потом поднялась. И обернулась. Увидев Элоиз, она невольно вздрогнула, отшатнувшись, будто перед ней возникло привидение из самого кошмарного сна. — Элоиз! — выдохнула она, и в этом одном слове был и испуг, и что-то ещё, сложное и колючее. — Прости, что напугала, — голос Элоиз звучал непривычно глухо, сорванный криками команд и яростью боя. Она чувствовала, как дрожат от перенапряжения мышцы ног. Недалеко стоял пустой ящик из-под припасов. Элоиз подошла и тяжело опустилась на него, прислонившись спиной к холодной каменной стене. Закрыла глаза на секунду. — Ты… ты ранена? — спросила Сана, её голос прозвучал тихо. Элоиз открыла глаза и проследила за взглядом девушки, опустила глаза. На её левом предплечье зиял неглубокий, но длинный порез. Из него сочилась тонкая, упрямая струйка крови. Она действительно не заметила, когда это случилось. — Ерунда, Сана. Я даже не заметила, — махнула она здоровой рукой, жестом пытаясь отмахнуться и от раны, и от внезапной, острой слабости, нахлынувшей здесь, в относительной тишине. — Надо… надо перевязать, — произнесла Сана. Не дожидаясь ответа, она повернулась к грубо сколоченному столу, где лежали бинты, вода в тазу и склянки с травами. Элоиз молча, с трудом преодолевая одеревенение в пальцах, начала расстёгивать и стягивать с себя пропитанный потом, кровью и пылью гамбезон, освобождая раненую руку. Доспех, обычно такой привычный, сейчас казался слишком тяжёлым. Сана вернулась. Она не смотрела Элоиз в глаза. Её взгляд был прикован к ране, к руке, к чему угодно, только не к лицу. Она села на корточки рядом, её пальцы, тонкие и длинные, слегка дрожали. Робко и осторожно, но всё же она принялась за работу. Смочила тряпицу в прохладной воде, начала смывать грязь вокруг пореза. Прикосновения девушки были лёгкими и заботливыми, как тогда в обители Великой Матери. Элоиз наблюдала за ней. За сосредоточенным, осунувшимся лицом, за тёмными кругами под глазами, которые не скрывала даже грязь. За тем, как её губы плотно сжаты, будто она удерживает внутри поток слов и крик. Это было лицо не той наивной, испуганной девочки, которую привезли в замок, а кого-то другого. Кого-то, кто заглянул в самое пекло и вынужден был в нём остаться. Сана закончила обработку, помазала рану мазью с едва уловимым запахом ромашки и тысячелистника, начала накладывать повязку. Её движения постепенно обретали уверенность — здесь, в этом деле, была ясность и порядок, не то что в хаосе чувств. Закончив, она завязала узел. Её задача была выполнена. Она собралась подняться, отойти, раствориться среди других раненых — вернуться в свою новую, страшную, но понятную роль. Но Элоиз, движимая внезапным, острым порывом одиночества, которое стало только сильнее после казни на её глазах, протянула руку и накрыла ею тонкое запястье Саны. — Поговори со мной, Сана. Пожалуйста, — произнесла она, и её голос, всегда такой твёрдый, дрогнул, выдавая непереносимую усталость. Сана замерла, будто её коснулись раскалённым железом. Она не вырывала руку, но всё её тело стало напряжённым, готовым к бегству. — О чём нам говорить, Элоиз? — её вопрос повис в воздухе. Элоиз вдохнула, и этот вдох был похож на стон. — Сана… я прошу прощения. За всё зло, которое я причинила тебе. — Слова давались тяжело, каждое было как острый камень, который она вытаскивала из собственной груди. — Не для того, чтобы ты простила. Я не смею на это надеяться. А потому, что это всё, что у меня осталось. Это всё, что я сейчас могу сделать… Там, в поместье… Для меня — это была самая реальная вещь в моей жизни… всё… Мои чувства, ласка, забота… Это всё было по-настоящему, Сана. Поверь. Элоиз посмотрела на девушку. И увидела, как по её бледным щекам потекли слёзы. В глазах горела давняя, отравляющая боль. — Как мне простить тебя, Элоиз? — прошептала Сана, и её голос задрожал. — Моё тело покрыто шрамами. Каждый раз, раздеваясь, я буду вспоминать то, что ты делала со мной. С моим телом. О чём нам говорить? — Сана с силой дёрнула руку, и Элоиз отпустила её. — Мне было так больно, Элоиз. И так страшно. А ты… ты не останавливалась. Ты продолжала. И тебе… — голос её сорвался в надрывный шёпот, — тебе нравилось то, что ты делала! Ты получала от этого удовольствие! Как я могу простить это? Как? Как мне теперь смотреть на тебя? Каждый твой взгляд, каждое прикосновение — даже вот это, сейчас, — напоминает мне о том, что было! Я не смогу забыть. Не смогу простить. Да, Великая Матерь учит нас прощению. Но я… я не богиня. Я не могу. Она выдохнула, дрожа всем телом, будто после долгого рыдания. Сказанные слова, казалось, выжгли в ней всё, оставив лишь пустоту и дрожь. Элоиз опустила голову. Чувство вины, которое она пыталась задавить долгом и яростью, накрыло её с новой, сокрушительной силой. Оно было тяжелее любого доспеха. — Хорошо, Сана, — прошептала она. — Я… я понимаю. — Когда всё это закончится, — сказала Сана, обнимая себя за плечи, как бы пытаясь согреться, — я вернусь в Обитель Сестёр. Попрошу определить меня куда-нибудь… подальше. Я не останусь здесь. Никогда. — Сана… — начала Элоиз, но девушка резко встряхнула головой. — Не надо, Элоиз. Не надо больше слов. — Я верну тебя в поместье, — настойчиво, почти отчаянно, проговорила Элоиз. — Тебе же было там хорошо. Там тепло, уютно. Там сады. Ты сможешь жить в поместье, когда всё закончится. Уедешь, и я… я не буду тебя беспокоить. Даю слово. Лекарь говорила, что тебе нужно оставаться в тепле, беречь здоровье. Если ты уйдёшь в Обитель, тебя могут определить в храм на севере. Холод, тяжёлая работа, суровый быт… а ты… ты такая хрупкая… — Теперь ты жалеешь меня, Элоиз? — перебила её Сана, и в её голосе впервые прозвучала горькая, едкая издевка. — Где была твоя жалость, когда ты насиловала меня? Когда ты избивала меня? Где она была тогда, Элоиз?! Ты сломала то, что было «хрупким», и теперь предлагаешь склеить осколки в удобном для тебя месте? Нет. Элоиз сжала веки, чувствуя, как подступают слёзы. — Мне не вымолить прощения, Сана. Я знаю. Но умоляю тебя… дай мне хотя бы помочь тебе. Это всё, что у меня осталось. — Элоиз, — Сана говорила теперь тихо, но с ледяной, бесповоротной ясностью. — За день до нашей свадьбы, я в своей комнате в поместье складывала в сундук своих кукол. Я собирала свои девичьи сокровища. Мне было всего восемнадцать лет. Я была почти ребёнком, который верил в сказку о прекрасной герцогине… — Девушка вздохнула — Мне больше ничего от тебя не нужно. При первой же возможности я уйду. И если ты попытаешься остановить меня… — она подняла глаза, и в них была абсолютная решимость, — я сброшусь с башни. Падать мне уже не впервые. Ты ведь помнишь. Элоиз помнила. Она содрогнулась от внутреннего холода. — Я не стану останавливать тебя, Сана, — выдохнула она, и в этих словах рухнула последняя надежда на искупление в глазах этой девушки. И в этот миг снаружи, приглушённо, но ясно, донёсся протяжный, низкий звук вражеского рога. А почти сразу за ним — глухой, сокрушительный удар во внешнюю стену. От сотрясения с потолка посыпалась пыль и мелкие камушки. — Проклятье! Опять! — Элоиз вскочила на ноги, забыв про усталость и боль. Адреналин снова ударил в жилы. — Помоги мне одеться, Сана! Она попыталась одной рукой натянуть на себя гамбезон , но он зацепился за повязку. Движения были резкими, неуклюжими. Сана, поборов испуг, подошла и стала помогать, оттягивая ткань, чтобы та легла на плечо, не задевая рану. — Почему они хотят именно этот замок? — вдруг спросила она, застёгивая пряжки на груди Элоиз. — Если им нужна королева… почему не идти прямо на столицу? Элоиз, поправляя наручи, ответила быстро и чётко. — Потому что я имею почти ту же власть в королевстве, что и Её Величество. Мой род так же стар, богат и влиятелен, как род Вэлгар. Валлар может занять трон в случае угасания рода Вэлгар. Мне подчиняются войска, ленники , целые провинции. Подчинить меня или уничтожить — для мятежников значит переманить на свою сторону львиную долю военной силы королевства. Объединённые войска — их и мои, если бы я предала, — взяли бы столицу в клещи и смели бы королеву. Чтобы убить её величество, сначала нужно устранить меня. Я — щит короны, Сана. Но сломать этот щит не так просто. Она повернулась к девушке, и в её усталых глазах вспыхнул знакомый, неукротимый огонь. — Сейчас мы отрезаны и окружены. Но помощь идёт. Я знаю, что помощь идёт. Организовать контрудар, собрать силы — на это нужно время. Но нам помогут, Сана. Королева и мои верные гарнизоны уже в пути. Нам нужно лишь продержаться. Ещё немного. Просто продержаться. Новый удар, мощнее предыдущего, сотряс стены подвала. Раздался треск камня где-то высоко над ними. Сану, потерявшую равновесие, бросило на Элоиз. Та инстинктивно обхватила её, удержала. На секунду они замерли, прижавшись друг к другу в облаке пыли. Элоиз почувствовала, как сильно бьётся сердце девушки и как дрожит её тело. — Всё это рухнет нам на головы! — вскрикнула Сана, закрывая голову руками, её отстранённость исчезла, сменившись страхом. — Нет! — твёрдо сказала Элоиз, всё ещё держа её за плечи. — Подвалы — самое крепкое место. Стены выдержат. Не бойся. Оставайся здесь. Я должна идти на стены. Элоиз не смогла отпустить Сану. Ей хотелось держать в своих руках эту испуганную девушку, прижимать к груди, укрывая от всего ужаса мира. Сана отшатнулась. Резко. Как от огня. Её глаза снова стали пустыми и далёкими. Стена между ними выросла вновь, выше и неприступнее любой крепостной. Элоиз вздохнула. Глубоко, с болью. Она взглянула на Сану — последний, долгий взгляд, — затем резко развернулась и бросилась к лестнице, наверх, навстречу гулу боя, лязгу оружия и рёву осаждающих. Её место было там. Её битва ждала. А здесь, в сыром полумраке, оставалась ещё одна, проигранная война, тихая и бесповоротная.