Дважды твоя

Штурм не прекращался много часов. Это уже не было чередой атак — это был единый, непрекращающийся кошмар, где ярость и смерть лились через край, как кипящая смола из котлов. Двери подвала больше не закрывались, превратившись в пульсирующий ход, соединяющий подземный ад страданий с наземным адом бойни. Вниз спускали только самых тяжелых, уже бездыханных или находящихся на грани. А вверх, навстречу грохоту, поднимались те, кто еще мог держать оружие: хромые, с перебинтованными головами, с подвязанными руками. Их пытались остановить старухи и девочки-подростки, но взглядов этих женщин было не переубедить. Они молча отстраняли дрожащие руки и шли на стены, потому что лучше умереть с мечом в руке, чем слушать, как этот грохот приближается к дверям подвала. Сана только что закончила сшивать глубокую рваную рану на бедре одной из воительниц. Игла дрожала в её пальцах, ниток не хватало, и ей пришлось использовать прокипячённые сухожилия. Женщина не издала ни звука, лишь впилась взглядом в потолок, по которому гуляла отдалённая вибрация. Когда последний узел был затянут, Сана взглянула на вход и застыла. В проеме возникла Сисилия. Лицо экономки было серым от усталости, вся её обычно безупречная выправка ушла, сломленная тяжестью. Девушка, которую она вела, была в ещё худшем состоянии: её лицо было залито кровью от рассечённой брови, один глаз не открывался, и она шаталась от боли и слабости. Сана бросилась на помощь, подхватив раненую с другой стороны. Вместе они довели её до свободного места и уложили на циновку. — Там ад, Сана, — прошептала Сисилия, опускаясь на колени рядом и с трудом переводя дыхание. Её руки, испачканные кровью, тряслись. — Раненых слишком много. Не хватает рук, чтобы спускать их со стен… Я… я стараюсь оказывать помощь тем, кто ещё способен держаться, прямо на месте. Там, наверху… Она не договорила, но Сана всё поняла. Она видела, как возвращаются те, кто спускался за подмогой или приносил раненых. Видела пустые, шокированные взгляды. Слышала, как за дверью грохот достиг какой-то новой, нечеловеческой частоты. — Я помогу! — вырвалось у Саны прежде, чем она успела подумать. В её голосе была холодная, отчаянная ясность. Она метнулась к столу, схватила охапку бинтов, пузырёк с крепким винным уксусом для промывки ран и остатки травяной пасты. Всё это сбросила в передник, завязала его концы наподобие сумки и бросилась к двери. — Сана! Её светлость запретила тебе выходить! — крикнула ей вдогонку Сисилия, пытаясь подняться. — Я её слушаться больше не буду! — крикнула Сана, не оборачиваясь, и выскочила за дверь. Лестница встретила её волной звуков и запахов. Вниз, спотыкаясь, вели и несли новых раненых. Их стоны сливались с гулом, доносящимся сверху. Она побежала наверх, навстречу потоку. Сердце колотилось так сильно, что девушка едва могла дышать. В нише, чуть поодаль, лежали ряды тел, накрытые окровавленными плащами. Запах — медный, сладковато-тяжёлый, с примесью экскрементов и пороха — ударил в нос, вызвав рвотный спазм. Сана прижала руку ко рту, зажмурилась на секунду, заставила себя дышать ртом, мелкими глотками, и побежала дальше, к свету, исходящему от распахнутых дверей во двор. Грохот обрушился на неё стеной. Это было уже не просто громкое звучание — это был физический удар по телу, колебание воздуха, от которого стучали зубы. Она на мгновение инстинктивно заткнула уши, но тут же опустила руки. Нужно было слышать. Нужно было ориентироваться. Женщины, согнувшись, тащили к лестницам корзины с камнями, тяжёлые кувшины с водой и смолой. Другие волоком оттаскивали в сторону тела убитых, освобождая путь. Третьи, взбежав на уцелевшие участки стены, отбитые у врага, метали вниз всё, что попадалось под руку: обломки камней и обрубки брёвен. В воздухе свистели стрелы, время от времени с глухим шлёпком вонзаясь в землю или в дерево щитов. Где-то близко, у главных ворот, раздавался мерный, зловещий стук тарана — тяжёлое, окованное железом бревно, которым враги пытались выбить ворота. Сана подняла голову, ища, куда ей бежать. И в этот миг наверху, на зубчатом парапете, прямо над ней, закачалась и рухнула фигура лучницы. Женщина, сраженная стрелой в шею, перегнулась через край, её лук выскользнул из ослабевших пальцев и полетел вниз. Сана вскрикнула. Не думая, Сана рванулась через двор, пригибаясь под случайными выстрелами, и увидела ту самую лучницу. Женщина была ещё жива, хрипела, захлёбываясь кровью, её глаза были полны ужаса. — Я помогу! Помогу! — закричала Сана, стараясь перекричать рёв битвы, и бросилась на колени. Стрела торчала сбоку. Вынимать её было смертельно опасно, но оставлять — тоже. Взгляд Саны упал на рукоять кинжала у пояса умирающей. «Прости», — мысленно прошептала она, выхватила кинжал и одним резким движением обломила древко стрелы у самой кожи. Лучница судорожно вздохнула. Сана промокнула кровь, нанесла пасту из трав и перевязала шею. Это была отчаянная, временная мера. Но дыхание женщины стало чуть менее хриплым. — Там… — прошептала лучница, едва шевеля губами, и слабо махнула рукой вдоль стены, — там много… у ворот… — Хорошо, я сейчас, там буду, — кивнула Сана, похлопала её по плечу и, пригибаясь почти вдвое, побежала дальше, вдоль парапета. Картина, открывшаяся ей, была вырвана из самых мрачных преданий о Преисподней. Сана быстро взбежала по лестнице наверх; стена здесь была широкой, но казалась непроходимо заваленной телами, оружием, щитами. Дым от горшков со смолой стлался по камням, выедая глаза. В воздухе, со свистом рассекая дым, летели стрелы, а со стороны осаждающих — и тяжёлые болты арбалетов. Раненые были повсюду. Одна воительница с глубокой раной на руке пыталась зубами и здоровой рукой затянуть узел на бинте. Другая, истекая кровью из раны в боку, ползла к кувшину с водой. Третья просто сидела, прислонившись к стене, сжимая в руке обломок копья. — Я тут! У меня есть бинты! — закричала Сана, и её голос, высокий и пронзительный, на миг пробился сквозь общий гул. Она бросилась к первой. Не прося разрешения, вырвала из её ослабевших пальцев окровавленную тряпку, наложила толстый слой заживляющей пасты и туго перебинтовала. — Держись, — бросила она и переползла к следующей. Та была в худшем состоянии. Кровь сочилась сквозь разорванные кольчугу и кожу. «Нужно остановить кровь», — твердила про себя Сана. Она вытащила из передника чистый, сложенный платок, скатала его в тугой валик и с силой вдавила в рану. Стрелы со свистом проносились над её головой, вонзаясь в деревянные щиты или со звоном отскакивая от камней. Где-то совсем рядом грохнуло и осыпалось облако пыли и щебня — в стену угодил камень из катапульты. Сана инстинктивно прикрыла голову руками, потом, отряхнувшись, поползла дальше.

***

Элоиз билась в самой гуще ада у ворот. Враги, укрытые огромными щитами-павезами, неумолимо долбили тараном по воротам. Сверху на них лили кипящее масло, кипяток, сбрасывали камни, но они, неся потери, сменяли убитых и продолжали. Элоиз, с окровавленным топором в одной руке и щитом в другой, координировала защиту, сама бросалась к бойницам, чтобы точнее швырнуть тяжёлый булыжник в голову тому, кто руководил атакой. Её голос, сиплый от крика, резал воздух командами. Волосы выбились из-под шлема, лицо было чёрным от копоти и запёкшейся крови. Она на мгновение отступила вглубь, чтобы перевести дух и оценить обстановку на всём участке стены. И в этот миг её взгляд, скользнув вдоль парапета, зацепился за знакомую, хрупкую фигурку в запачканном платье. У Элоиз всё похолодело внутри. Лёд пронзил грудь, сменившись мгновенной, бешеной волной ярости и страха. — Сана! Проклятье! Что ты тут делаешь?! — её рык, полный такой чистой, неконтролируемой ярости, что даже ближайшие солдаты на миг отвлеклись от боя. Она, не думая о вражеских стрелах, бросилась вдоль стены, перепрыгивая через препятствия, отталкивая от себя солдат. Сердце бешено колотилось, выстукивая один и тот же ужасный ритм: «Нет, нет, только не это, только не её». Сана в этот момент заканчивала перевязку головы молодой лучнице. Она что-то говорила девушке, пытаясь улыбнуться, и в этой улыбке на окровавленном, осунувшемся лице было что-то невероятно трогательное и беззащитное. — Сана! — крикнула Элоиз, поравнявшись с ними. Сана обернулась и вскинула голову. Она увидела над собой Элоиз — огромную, грозную, залитую кровью и яростью фигуру. — Немедленно в подвал! Сейчас же! — приказала Элоиз, и в её голосе не было места для возражений. Это был голос герцогини, голос главнокомандующей. Но Сана не смутилась. В её глазах, которые так недавно были полны слёз и страха в подвале, вспыхнул жёсткий, почти дерзкий огонёк. Она поднялась на ноги, выпрямившись во весь свой невысокий рост, и сжала окровавленные бинты в кулаке. — Нет! Я могу помочь! Видишь? Я могу! — крикнула она, и её тонкий голос не дрогнул. В этот самый миг раздался особый, короткий свист. Элоиз, солдат до мозга костей, узнала его раньше, чем увидела. Она действовала на чистом рефлексе. Молниеносным движением она рванулась вперёд, накрывая Сану собой, и взметнула щит вверх, подставив его под траекторию полёта. *ТХУУК!* Тяжёлый арбалетный болт с такой силой вонзился в дерево. Если бы не этот щит, он прошил бы Сану насквозь. Наступила секунда абсолютной, оглушённой тишины в их маленьком мирке, пока вокруг продолжал бушевать хаос. Сана, прижатая к стене телом Элоиз, широко раскрыла глаза, осознав, что только что произошло. Элоиз медленно отстранилась. Её лицо было бледным под слоями грязи. В глазах бушевала буря — облегчение и страх за жизнь этой девушки. — О, боги… Сана… — её голос сорвался. — Ну почему ты не слушаешься? — Я никогда не стану тебе подчиняться, Элоиз, — ответила Сана, и её слова прозвучали с ледяной, новой для неё твердостью. — Той робкой Саны — Амины больше нет. А я… я новая. И я буду делать то, что должна. — Сана, — Элоиз говорила сквозь стиснутые зубы, пытаясь обрести контроль. — Я в ответе за всех здесь. Я глава этого замка и этих земель. Ты обязана мне подчиняться в бою! Это закон! — А я… — Сана искала слова, и нашла их, такие неожиданные и сильные, что Элоиз отшатнулась. — А я твоя жена. И по закону я имею равные с тобой права! И ты не будешь указывать мне, что делать! Элоиз замерла. Её широко раскрытые глаза смотрели на эту хрупкую девушку. Губы Элоиз тронула слабая, неуверенная, но самая искренняя улыбка за все эти дни ада. — Жена… говоришь? — тихо произнесла она. И тут же, снова стала командиром. — Хорошо. Не поднимайся! Оставайся полусогнутой всегда. Передвигайся по стенам только за спинами лучников и щитоносцев, используй любые укрытия. Не подходи туда, где идёт рукопашная схватка. Не останавливайся на открытом месте дольше, чем на три удара сердца. Если я крикну «вниз» — падай на живот, не раздумывая. Поняла? Сана кивнула, её глаза горели решимостью. — Я буду рядом, — добавила Элоиз уже другим, более мягким тоном. — Я буду прикрывать тебя. Но ты должна слушаться, Сана. Это не мой каприз, чтобы подчинять тебя. Это выживание. Твоё выживание и тех, кому ты помогаешь. Поняла меня? — Поняла, — твёрдо сказала Сана. Она согнулась, как ей и было приказано, и почти ползком, но с удивительной проворностью, стала двигаться к следующей группе раненых, держась в тени зубцов. Элоиз наблюдала за ней секунду, потом подняла свой щит с торчащим из него болтом, с силой выдернула его, отбросила в сторону и схватила арбалет, валявшийся рядом с убитой лучницей. Она встала за каменный выступ, почти не выглядывая из-за него, зарядила оружие, прицелилась в силуэт вражеского арбалетчика на одной из осадных башен и спустила курок. Болт нашёл цель. Затем она бросила арбалет и снова взяла в руки топор, продолжая свой бой, но теперь часть её внимания, как самый ценный ресурс, была безраздельно отдана той фигурке в грязном платье, которая ползла по стене. Так они и сражались теперь, каждая на своей линии фронта. Элоиз — как воин, яростный и неумолимый, отбрасывая врага от ворот, координируя защиту, её топор сверкал в клубах дыма, сея смерть. И Сана — как целитель, тихая и неутомимая, ведя свою войну со смертью. Она перевязывала и успокаивала. Стрелы свистели над её головой, камни с грохотом разбивались о парапет рядом, воздух дрожал от рёва и криков. Она вздрагивала, припадала к камням, закрывала голову руками, но, как только опасность на миг откатывала свою волну, она снова поднималась и ползла дальше, к следующему стону, к следующей раненой воительнице.